Глава 8: Страх как оружие

Они вернулись в Лондон к вечеру следующего дня. Снег, начавшийся накануне, превратился в мокрую кашу, и улицы были покрыты серым, грязным месивом, которое хлюпало под ногами. Гермиона шла к зданию Министерства, чувствуя, как усталость последних дней давит на плечи, и думала о том, что осталось всего четыре дня. Четыре дня до запуска «Зеркала».       — Ты выглядишь так, будто тебя переехал гиппогриф, — заметил Малфой, открывая перед ней дверь.       — Ты повторяешься.       — Потому что это правда. Иди спать, Грейнджер. Завтра у нас будет тяжёлый день.       — У нас каждый день тяжёлый.       — Тогда тем более. Она хотела возразить, но поняла, что он прав. Вместо этого она кивнула и направилась к лифту. Он пошёл следом, и они молча поднялись на этаж, где располагался их кабинет. Гермиона открыла дверь и замерла. На её столе лежал конверт. Белый, без марки, без адреса, без магической сигнатуры. Просто лежал на столе, как будто его положили здесь, пока они отсутствовали.       — Он был здесь, — сказала она, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Кассиан. Или кто-то из его людей. Малфой подошёл ближе, взял конверт, повертел в руках и вскрыл без колебаний. Внутри был единственный лист бумаги — дорогой, кремовый, с водяными знаками, — и на нём три строки: «Вы близко. Но вы всё ещё боитесь. Я покажу вам ваш страх. Приходите. Адрес приложен».       — «Покажу вам ваш страх», — прочитал Малфой вслух. — Что за чёрт?       — Это угроза, — сказала Гермиона, хотя внутри у неё похолодело. — Он хочет, чтобы мы знали: он может добраться до нас в любой момент. Даже сюда.       — В здание с магической защитой и охраной MI5.       — Именно. Малфой положил письмо на стол и несколько секунд смотрел на него. Потом поднял глаза.       — Он играет с нами. Как кошка с мышами.       — Тогда мы должны перестать быть мышами.       — Согласен. — Он взял со стула пиджак. — Но сначала — кофе. В городе. Я не могу думать, когда в этом здании пахнет формальдегидом. Они вышли на улицу. Они направились в маггловское кафе на углу Вестминстер-бридж-роуд — то самое, где Малфой иногда покупал кофе по дороге на работу. Гермиона бывала здесь пару раз и находила это место уютным: старые кирпичные стены, деревянные столы, запах свежемолотых зёрен. Посетителей было мало. Они заняли столик у окна — он с латте, она с капучино — и какое-то время молча пили кофе, обдумывая письмо. Гермиона смотрела на прохожих за окном и пыталась сложить в уме план дальнейших действий. Куратор. ЦЕРН. Эмма Селвин. Обратный отсчёт до «Зеркала Миров» неумолимо сокращался, а они всё ещё…       — Грейнджер, — тихо произнёс Малфой. — Посмотри на свою чашку. Она опустила глаза. Кофе в чашке шёл рябью — не от её движений, не от проезжающего за окном грузовика. Просто ровная, идеально круглая рябь, расходящаяся от центра, как от брошенного камня. И в этой ряби отражалось что-то, чего не должно было быть: свет кофейни стал зелёным, а запах кофе сменился запахом озона — тем самым, который она уже научилась узнавать.       — Токсин, — сказала она, вскакивая. — Он здесь. Но было поздно. Запах усилился, свет померк, и мир вокруг начал меняться. Гермиона больше не сидела в кафе. Она стояла в Министерстве магии — в том самом зале, где проходили слушания. Только теперь зал был пуст. Нет, не пуст: на скамьях сидели люди. Авроры, которых она знала. Гарри, Падма, Тёрнер. Все смотрели на неё — и молчали. А на месте председателя, там, где должен был сидеть Флинт, стоял Малфой. Не тот Малфой, с которым она работала, — а другой. Моложе, с тёмной меткой на предплечье, с лицом, искажённым презрением.       — Гермиона Грейнджер, — произнёс он, и голос его был чужим. — Вы обвиняетесь в предательстве магического мира. В сотрудничестве с магглами против своих. В разрушении Статута Секретности. Признаёте ли вы себя виновной?       — Это неправда, — сказала она, но голос прозвучал слабо.       — Правда? — Он усмехнулся. — Взгляните на себя. Вы уничтожили память собственных родителей. Вы отправили их в Австралию, как багаж. Вы — та, кто стирает жизни. Та, кто предаёт самых близких.       — Я сделала это, чтобы защитить их!       — Вы сделали это, потому что боялись. Вы всегда боялись. — Он шагнул к ней, и она увидела, что за его спиной стоят родители — её родители, — и смотрят на неё пустыми, неузнающими глазами. — Боялись, что маги никогда не примут вас. Боялись, что магглы никогда не поймут. Боялись, что мост, который вы строите, рухнет под вами. И он рухнет. Гермиона сжала кулаки. Внутри всё кричало — бежать, спрятаться, закрыть глаза, — но что-то, какой-то тихий голос глубоко внутри, остановил её. Это была не реальность. Это была иллюзия. Её собственный страх. И если она поддастся — она проиграет. Не Кассиану. Себе.       — Нет, — сказала она вслух. — Ты — не Малфой.       — Я — ваш страх, — ответил он. — А страх всегда говорит правду.       — Страх врёт, — сказала она. — Ты врёшь. И я не боюсь тебя. Она подняла палочку — ту самую, виноградную лозу с сердечной жилой дракона, — и направила её не на Малфоя, не на родителей, а на пустоту между ними. На иллюзию.       — Я доверяю ему, — сказала она, и слова прозвучали твёрдо. — Больше, чем тебе. Иллюзия дрогнула. Лицо Малфоя пошло рябью. Родители исчезли. Зал Визенгамота рассыпался осколками, как разбитое зеркало, и Гермиона снова оказалась в кафе. Но теперь она увидела Малфоя — настоящего. Он стоял в другом конце зала, прижавшись спиной к стене, и его лицо было бледным, как полотно. Глаза были открыты, но он их не видел — он был там, в своём кошмаре. Она бросилась к нему, но не успела коснуться — иллюзия захватила его целиком.

***

Малфой стоял в подвале Малфой-мэнора. Он знал это место — каждый камень, каждую трещину, запах сырости и старой крови. У его ног лежала палочка — его собственная, сломанная пополам. Напротив него стоял отец. Люциус Малфой был именно таким, каким Драко запомнил его в худшие дни: высокий, надменный, с ледяной улыбкой, от которой кровь стыла в жилах.       — Ты думал, что сможешь сбежать? — произнёс Люциус, и голос его звучал как удар хлыста. — Думал, что работа на магглов очистит тебя? Ты — Малфой. В тебе течёт моя кровь. И этого не изменить.       — Я изменился, — сказал Драко, но голос дрогнул.       — Изменился? — Люциус рассмеялся. — Ты носишь их технологии, говоришь на их языке, пресмыкаешься перед грязнокровкой Грейнджер. Ты не изменился. Ты предал. Свою семью, свою кровь, своё имя. Ты — предатель. Хуже, чем предатель. Ты — ничто. Он взмахнул рукой, и стены подвала исчезли. Драко оказался в поле — там, где когда-то шла битва за Хогвартс. Вокруг лежали тела. Он узнавал лица: Крэбб, Гойл, тётя Беллатриса. Все смотрели на него мёртвыми глазами. А над ними возвышался он сам — молодой, с Меткой на предплечье, с палочкой, направленной на…       — Гермиона, — прошептал он. Она стояла перед ним — не та, которую он знал, а школьница с растрёпанными волосами и книгой в руках. И его собственная рука, рука юного Пожирателя, направляла на неё заклинание.       — Ты сделаешь это, — сказал Люциус за его спиной. — Потому что ты — Малфой. Потому что это твоя природа. Ты не можешь её изменить. Драко смотрел на Гермиону — на девочку, которую он когда-то презирал, — и чувствовал, как внутри что-то ломается. Но одновременно — что-то вставало на место.       — Нет, — сказал он.       — Что? — Голос Люциуса стал резче.       — Нет. — Он опустил палочку — не ту, воображаемую, а ту, что держал в своей памяти. — Я не он. Я не ты. Я выбрал другую сторону.              — У тебя нет выбора! — прошипел Люциус. — Ты — Малфой! Это в крови!       — Кровь — это не всё, — сказал Драко, и голос его окреп. — Я выбираю. Я всегда выбирал. И я выбрал её. Видение разбилось, как стекло, и он снова оказался в кафе. Гермиона стояла перед ним — живая, настоящая, с палочкой в руке, — и смотрела на него с тревогой, которая была почти осязаемой.       — Ты в порядке? — спросила она.       — Да, — ответил он, тяжело дыша. — А ты?       — Тоже. — Она опустила палочку. — Это был токсин. Тот самый. Он воздействовал на нас обоих.       — Я видел… — Он запнулся.       — Я тоже. — Она помолчала. — Но мы справились.       — Потому что знали, что это иллюзия.       — Нет, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то новое. — Потому что мы доверились друг другу. Малфой смотрел на неё. В кафе постепенно возвращались звуки: кофемашина, чьи-то голоса, шум машин за окном. Обычная жизнь продолжалась, как будто ничего не произошло. Но они оба знали, что произошло.       — Кассиан тестирует нас, — сказал он. — Он хочет знать, сломаемся ли мы.       — И теперь он знает, что нет.       — Или он знает, что мы становимся сильнее. И это ему и нужно. Она нахмурилась.       — Зачем ему, чтобы мы становились сильнее?       — Потому что он хочет, чтобы мы были достойными противниками, — сказал он. — Он не просто убийца, Грейнджер. Он идеолог. Ему нужна не победа. Ему нужна аудитория. Она кивнула, и они вышли из кафе. На улице было холодно, но после пережитого кошмара холод казался очищающим. Они шли по Вестминстер-бридж, и внизу, под мостом, катила свои серые воды Темза.       — Знаешь, что я понял? — сказал он, глядя на реку.       — Что?       — Что мой самый большой страх — это не отец. И не Метка. — Он повернулся к ней. — Мой самый большой страх — это предать тех, кто мне доверяет. Она выдержала его взгляд.       — Ты не предашь.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что я доверяю тебе. — Она слабо улыбнулась. — И я только что сказала об этом своему страху в лицо. Он долго молчал. А потом, без предупреждения, коротко рассмеялся — не саркастически, а легко, почти удивлённо.       — Ты невыносима, Грейнджер.       — Спасибо.       — Это был не комплимент.       — Я знаю. Они пошли дальше по мосту, и холодный декабрьский ветер трепал их одежду. Где-то там, в темноте, человек с разными глазами смотрел на них — или, возможно, просто ждал. Его тест был пройден. Его противники подтвердили то, что он и так знал: они — те самые. Те, кто способен понять. Те, кто способен выстоять. И это делало его одновременно ближе к ним — и опаснее.

***

Они сидели в кабинете. За окнами снова начинался снег — тот самый, редкий лондонский снег, который всегда казался чудом. Гермиона грела руки о кружку с чаем и смотрела на доску, где среди схем и фотографий висела копия руны «Разрыв».       — Он хотел, чтобы мы увидели свои страхи, — сказала она. — Чтобы мы поняли, что мы боимся. И чтобы мы преодолели это.       — И мы преодолели, — ответил Малфой, сидя напротив. — Но это не конец. Это только начало.       — Ты думаешь, он будет проверять нас снова?       — Я думаю, он будет проверять нас до самого конца. — Он помолчал. — Но теперь мы знаем, что не сломаемся. Она посмотрела на него, и в его глазах — серых, как зимнее небо — она увидела то же самое, что чувствовала сама. Усталость. Решимость. И что-то ещё, чему она пока не хотела давать имя.       — Малфой, — сказала она.       — Что?       — Спасибо.       — За что?       — За то, что ты выбрал меня. В том видении. Он долго смотрел на неё. Потом уголок его губ дрогнул — не усмешка, а что-то более тёплое.       — Я всегда выбираю тебя, Грейнджер. Даже когда ты невыносима. Она улыбнулась — устало, но искренне — и подняла кружку.       — За то, чтобы не бояться.       — За то, чтобы не бояться, — повторил он и чокнулся с ней. За окнами падал снег. Где-то там, в темноте, человек с разными глазами готовился к следующему шагу. Но здесь, в этом кабинете, было тепло и тихо, и они были вместе. И этого было достаточно.