Бонусная глава 1. Вербовка

Эмма Селвин впервые встретила Кассиана Вейла через три месяца после похорон сына — в маленьком кафе на окраине Оксфорда. Она пришла туда, потому что больше не могла сидеть дома. Дом стал мавзолеем: игрушки Питера всё ещё лежали в гостиной, его рисунки висели на холодильнике, а в спальне до сих пор пахло им — слабым, почти исчезнувшим запахом детского шампуня и карандашной стружки. Она не могла там находиться и не могла уйти. Каждое утро она просыпалась с мыслью, что Питер умер из-за неё. Не в переносном смысле — в буквальном. Она была магглом. Если бы она была волшебницей, она могла бы сварить зелье, которое спасло бы его. Но магический мир отказал ей — вежливо, с соболезнованиями, с официальным письмом из Отдела магической медицины, в котором говорилось, что зелье от проклятия крови «отпускается только лицам, обладающим магическим даром». Она перечитывала это письмо десятки раз, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. В кафе было почти пусто. Она заказала чай, к которому не притронулась. Чай остыл, и она смотрела на тёмную поверхность, в которой отражался серый свет, и думала о том, что месяц назад она бы вылила его, чтобы заварить новый. Теперь она просто смотрела. Потому что не было сил даже на это. Именно тогда к её столику подошёл человек — высокий, худощавый, в тёмном пальто, с лицом, которое трудно было запомнить, и глазами, которые невозможно было забыть. Один карий, почти чёрный; другой светло-серый, как зимнее небо. Он не спрашивал разрешения — просто сел напротив, положил руки на стол и сказал:       — Вы — Эмма Селвин. Ваш сын умер три месяца назад от проклятия крови. Маги отказались вам помочь. Я знаю, что вы чувствуете. Ей следовало бы испугаться. Или возмутиться. Или просто встать и уйти. Но она не сделала ничего из этого. Потому что этот человек — с разными глазами и тихим, обволакивающим голосом — был первым за три месяца, кто не смотрел на неё с жалостью.       — Откуда вы знаете? — спросила она. Голос прозвучал сухо, как бумага.       — Я знаю многое, — ответил он. — Я знаю, что вы работали в Оксфорде. Что вы были блестящим микробиологом. Что после смерти сына вы уволились и уже два месяца не выходите из дома. Я знаю, что вы вините себя. Он говорил спокойно, без напора, но каждое слово попадало в цель. Как будто он читал её дневник.       — Это не ваше дело, — сказала она.       — Верно. — Он не спорил. — Но я здесь не для того, чтобы бередить ваши раны. Я здесь, потому что у меня есть предложение. Она подняла на него глаза. Вблизи он выглядел старше, чем ей показалось сначала, — тонкие морщины у глаз, седина на висках. Усталое, спокойное лицо человека, который давно перестал кому-либо доказывать свою правоту.       — Меня зовут Кассиан Вейл, — сказал он. — Когда мне было семь лет, Министерство магии осудило мою мать за отказ стереть память моему отцу. Её посадили в Азкабан на пожизненный срок. Отца стёрли — он не помнит ни её, ни меня. Меня отправили в приют, где ставили эксперименты над детьми. Я выжил. Я выучился. Я стал учёным. И я поклялся, что однажды система, которая это сделала, будет разрушена. Эмма слушала, не перебивая. Что-то в его голосе — не пафос, не гнев, а спокойная, почти будничная констатация факта — заставило её поверить ему.       — Я не могу вернуть вашего сына, — продолжил он. — Но я могу дать вам то, чего у вас сейчас нет. Цель.       — Цель? — Она горько усмехнулась. — Я не хочу цели. Я хочу, чтобы мой сын был жив.       — Знаю. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его разных зрачках она увидела не сочувствие — понимание. — Я тоже хотел, чтобы моя мать была свободна. Но этого не случится, если мы будем просто сидеть и ждать. Система не исправляет себя сама. Её нужно переписать.       — Что вы предлагаете?       — Работу. Настоящую. У меня есть лаборатория, ресурсы и план. Я строю устройство, которое сотрёт границу между магией и наукой. Когда оно будет готово, ни один маггл больше не умрёт оттого, что ему отказали в зелье. Ни одна семья не будет разрушена Обливиэйтом. Ни один ребёнок не попадёт в приют, где из него будут делать подопытного кролика. — Он помолчал. — Вы — микробиолог. Мне нужен тот, кто понимает биологическую сторону гибридных процессов. Вы нужны мне. Эмма долго молчала. Дождь за окном усилился, и капли барабанили по стеклу. Она думала о Питере — о том, как он улыбался, когда она читала ему на ночь. О том, как его маленькие пальцы сжимали её ладонь в больничной палате за несколько часов до конца. О том, как врач — маггловский врач, который ничем не мог помочь, — отвёл глаза, когда она спросила, есть ли ещё шанс.       — Я не хочу никого убивать, — сказала она наконец.       — Я тоже не хотел, — ответил Кассиан. — Но иногда цена оказывается выше, чем мы рассчитывали. Она подняла глаза.       — Вы уже убивали?       — Да. — Он не отвёл взгляда. — Двоих. Это был несчастный случай. Но от этого не легче.       — И вы готовы убивать снова?       — Если потребуется — да. Но я не предлагаю вам становиться убийцей, Эмма. Я предлагаю вам стать архитектором. Тем, кто построит новый мир. А цена… — Он отвёл взгляд, и на секунду его лицо стало почти уязвимым. — Цену каждый выбирает сам. Эмма смотрела на него. В ней боролись два чувства — как два зверя в одной клетке. Отвращение — потому что он говорил об убийстве как о приемлемой цене. И надежда — потому что впервые за три месяца кто-то предлагал ей не просто соболезнования, а действие. Он положил на стол визитную карточку — простую, белую, с единственной строчкой: «Фонд „Химера“» и адрес где-то в Швейцарии. И ушёл, не оглянувшись. Эмма просидела в кафе до самого закрытия. Она вертела в пальцах визитку, перевернула её. На обороте было одно слово — «Выбор». Она не знала, что это значит. Но почему-то не могла отвести взгляд. И вдруг вспомнила: в больнице, когда Питер умирал, врач сказал ей: «Мы сделали всё, что могли». Она тогда подумала: «Нет. Вы сделали только то, что вам позволили». А теперь ей предлагали сделать больше. Намного больше.

***

Через неделю она пришла по адресу. Она не обманывала себя: она знала, что переступает черту, за которой нет возврата. Но мир, который позволил её сыну умереть только потому, что она родилась магглом, уже переступил все возможные черты. И если для того, чтобы изменить этот мир, нужно было стать чем-то иным — она была готова. Кассиан встретил её в лаборатории — той самой, которую она потом будет называть «колыбелью „Химеры“». Он не улыбнулся, не поздравил её с выбором. Просто протянул халат и сказал:       — Начнём с белковых цепочек. У меня есть теория, как вписать руническую структуру в молекулярную основу. Вы — микробиолог. Проверим вместе?       — Проверим, — ответила она, беря халат. Она надела его. Ткань была холодной и жёсткой, незнакомой. В этом халате уже работал кто-то до неё. Она не знала кто. И не спрашивала. И в этот момент она впервые за три месяца почувствовала, что может встать по утрам не потому, что нужно, а потому что хочется. Что у неё снова есть завтра. Даже если это завтра — тёмное.