16 Шаги в тумане

Туман забил улицы до самых крыш, а на капюшон падали редкие капли. Звук моих шагов тонул в вязкой слякоти. Я шёл быстро, считая плечами выступы зданий, и выискивал баффордских прихвостней. Нужно было прикинуть плотность оцепления. Наёмный сброд всегда болтает лишнее, стоит им собраться в кучу. Лучшего способа прибрать к рукам новости в этом Городе ещё не придумали. Я наткнулся на них в тупике у храма Святого Эдгара. Двое громил грелись у бочки с огнём. Из собора доносился глухой бой молотов - эти помешанные Хаммериты никогда не спят. Я втиснулся в нишу между статуями. — ...говорю тебе, Йос! Баффорд - хитрая сволочь. Жопы морозим, делаем вид, что рыщем, а он прибрал девку к рукам, пока старик ещё остывал. Держал на коротком поводке. — Это в поместье Рамиреза, что ли? — Трикстер мне в печёнку, ну не на балу же! Захлопни уже пасть и вбивай в свою тупую башку! Баффорд накрыл девку в вестибюле - скулила над мамашей. Приставил нож к горлу и выставил ценник: потроха подонка Гарретта в обмен на свободу. Дошло до тебя, ошмёток? — Дошло! Чего завёлся-то? Я ж тогда на втором этаже околачивался, не видел, как он её за шкирку волок... Ну и чё, сразу слюни потекли? — Как из пробитой бочки! Слюни, вой, клятвы - всё в одну кучу. Дебил ты! Она же спит и видит, как бы пустить Гарретту кровь - тот раздел её папашу до костей. Ей всего-то и надо: строить из себя жертву, лить ему в уши мёд, раздвинуть ноги, если он захочет платы... — второй наёмник захлебнулся гоготом. — А когда крысёныш расслабится в своей норе, она свистнет капитану, и мы захлопнем капкан... В меня будто плеснули помоев. Ледяная ярость поднималась к горлу. Та щель в броне, которую я по собственной дурости оставил открытой, теперь жгла раскалённым металлом. Засада. Старая и вонючая, как потроха буррика. Выходит, каждое её «благодарю» было по сценарию. Я снялся с карниза. Злость на этих псов внизу была ничем по сравнению с тем, как я презирал себя сейчас. Но мне нужна была уверенность, а не мусор в голове. Одной такой байки было мало. Второй раз я услышал то же самое через пару часов, у оружейной лавки. — Кукла уже прикормила его. Ждём отмашки. Скоро этот висельник проснётся в кандалах... К спине лип холод мокрого камня. Пришлось выждать минуту, давая мыслям прийти в порядок... Какая ты всё-таки породистая змея... И яд у тебя, надо полагать, тоже высшего сорта. Доверие сдохло, и поделом. По дороге к логову включился трезвый расчёт. Первая мысль была простой: зайти и прирезать. Поглядеть, как она захлёбнется собственной ложью прямо на моём лежаке. Нет, обойдётся. Мои ладони привыкли к грязи, но мараться об неё - слишком много чести для этой гадины. Я просто выброшу её на мостовую. Прямо к «хозяевам». Запомни раз и навсегда, таффер, — твердил я себе, сжимая в кармане отмычку. — Никаких соплей. Только тени. Шаг в логово был тихим и злым. Она сидела у окна, перебирая струны лютни. Музыка теперь отдавала дешёвым кривляньем. В мыслях я уже прошил её насквозь, вспарывая на ней мою же рубаху. Я стоял и молчал... — Гарретт? Не ожидала вас так скоро. — прозвучало невозмутимо. Она не оборачивалась. — Не хотите ли послушать ещё раз ту мелодию, что скрасила наши часы минувшей ночью? Она так и просится на волю... Она врезалась в мой взгляд, и улыбочка вмиг слетела с её физиономии. — Что... что случилось? Неужели засада преградила вам путь? Вы ранены? Бросилась ко мне, протягивая руки. Как трогательно. Боится, как бы её последний шанс на помилование не подох раньше срока. Змея не успела приблизиться. Одним коротким толчком я отбросил её прочь. Она споткнулась о табурет и повалилась на пол. — Помилуйте! Я не нахожу причин вашего гнева! — дрожь в голосе не мешала ей играть в госпожу. Того и гляди подаст знак слуге вынести чашу вина... — Гарретт, чем я заслужила такую немилость? — Гладко сработано, — я усмехнулся. — Сколько Баффорд отсчитал за мою голову? Кошель золота? Или ты просто надеешься, что тебя не притопят в нужнике вместе с памятью о твоём старике? Она покачала головой, в глазах - слёзы. Спектакль для дурачков. — Гарретт, выслушайте меня! Клянусь Строителем и прахом всего, что мне было дорого. Честность... — Хватит. Я не ценитель драмы. Твоя «честность» - это взнос за право смотреть, как меня потрошат. Она дёрнулась было встать, но вид вытащенного кинжала пригвоздил её к доскам. По щёкам поползла пара мокрых дорожек, которые, по её расчёту, должны были выжать из меня жалость. Залепетала. — Вы были единственным честным человеком... Нет, свобода была моим единственным желанием... — Красивая сказочка. Расскажешь её пьяным шлюхам. — Снаружи люди Баффорда... Я в их власти... — Очень рад, — я скинул промокший плащ. — Туда тебе и дорога - в самый паршивый притон в Доках. Исчезни. Пока вор во мне не уступил место убийце. Она застыла, таращась на меня круглыми глазами. Взвесив, что жизнь дороже гордости, кивнула своим мыслям и двинулась к выходу. Когда её рука уже коснулась засова, я сообразил: эта змея знает путь. Она разрисует Баффорду весь маршрут до моей двери в мельчайших деталях, и к обеду здесь объявится толпа его головорезов. Настоящий подарок для того, кто хочет насадить мою голову на пику. А срываться с места, чтобы искать новое логово, в мои планы не входит. — Свобода - штука дорогая, — бросил я, уже сокращая расстояние. — Но ты за неё ещё не расплатилась. Рукоять кинжала ударилась о её затылок, и обмякшее тело осело мне в руки. Очередная улика, которую нужно было сбросить. Я перекинул её через плечо. Длинные волосы хлестнули по щёкам, обдав смрадом цветов. Я вывалился на улицу. Огляделся, прикидывая, в какую бы дыру сбросить груз. Удача любит профессионалов: за углом разворачивалась крытая повозка. Из-под брезента тянуло хлебом. Единственная дорога в это время суток отдаёт такой приторной сытостью - из пекарен Стоунмаркета прямиком в бездонные глотки Хайтауна. Повозка притормозила на повороте, обходя глубокую лужу. Я выскользнул из тени и, пригнувшись под весом ноши, в два шага поравнялся с бортом. Её тело рухнуло за край, скрывшись среди корзин с провизией. Приятного аппетита, тафферы, — я развернулся и зашагал обратно. — Блюдо с горчинкой... Засовы отрезали уличную хмарь. Я рухнул на стул. Выудил из-под стола запылённую бутыль эля. Пробка вон, за ней - глоток. Эль был горьким, как честность аристократки, и с тем же успехом красил день. В мишень один за другим полетели ножи. Каждый удар стали о дерево выбивал из головы бредни о вере во что-то там эфемерное. Тени. Только тени. Они не лгут. Они не обещают спасения, пока ищут, где поострее заточен топор... Когда стемнело, в четырёх стенах стало не усидеть. Злость никуда не делась - осела внутри мёртвым грузом и мешала соображать. Носок сапога случайно зацепил её тряпьё - кусок льна, который я пустил по швам прошлой ночью. Оттолкнул в сторону, как дохлую крысу. Рядом лежали изумруды, предъявленные в качестве платы. Прошёл мимо. Взгляд наткнулся на сумку. В приступе дешёвой драмы змея просто оставила её здесь. Собирался отшвырнуть в угол, но из незатянутой горловины с глухим стуком что-то вывалилось. Под ногами лежала небольшая деревянная шкатулка. Заперто. По лицу поползла ухмылка. Ну надо же, замок... Похоже, ты никогда не успокоишься, пока не вскроешь весь этот Город. Я вытащил отмычки. Руки работали сами, привычно проверяя пружины. Механизм был секретом, ничего особенного. Через минуту крышка открылась. Внутри - стопка бумаг в мелких каракулях. Знакомые листы. Марала их недавно, прямо у меня под носом. Я зажёг свечу. Взгляну-ка на твой настоящий почерк, миледи. Надеюсь, там светлые стихи? Мне особенно интересны те куплеты, где ты расписала цену моей головы.