Маленькая Фея

Ваниль... Так, посмотрим. Гермиона стояла посреди собственной ванной комнаты, облокотившись ладонями о край раковины, и смотрела на хаос, который сама же устроила за последний час. Поверх стиральной машины громоздились баночки с кремами, на полу валялись флаконы духов. Один ящик был выдвинут до упора, и из него угрожающе выглядывали резинки для волос, пробники косметики и какие-то старые тюбики, которые она, судя по сроку годности, хранила у себя ещё со времён войны. Где-то под раковиной сиротливо лежала увлажняющая маска, которую Джинни буквально насильно всучила ей месяц назад. Гермиона раздражённо отвинтила крышку очередного тюбика и втянула носом воздух. Лаванда, нет. Следующий — мята. Этот — кокос. Она ставила баночки обратно с нарастающим остервенением, пока наконец не поймала себя на том, что ведёт себя как полная идиотка. Потому что нормальные люди после тяжелого рабочего дня не стоят в ванной в половине одиннадцатого вечера, пытаясь выяснить, с чего вдруг её волосы пахли ванилью для Драко Малфоя. Что ж, очевидно, так пахла его Амортенция, которая с самой Гермионой, разумеется, не имела абсолютно ничего общего. Она медленно закрыла глаза и в полном отчаянии уткнулась лбом в холодное зеркало над раковиной. Мерлин, ещё всего день назад она была нормальным человеком. Ну, относительно нормальным, если не брать в расчёт хронический недосып, ненависть к чужим отчётам и регулярное желание задушить половину Министерства магии голыми руками. А сегодня случился этот проклятый лифт с Малфоем, который смотрел на неё так, будто смертельно боялся, что она прямо сейчас раскроет какую-то его очередную тайну. И ладно Малфой, но она-то сама! Хваталась за него в этой душной кабине с такой силой, что чуть дорогущую рубашку ему в клочья не порвала! Ну не дура ли? Гермиона с глухим воем выдохнула, резко выпрямилась и снова потянулась к очередной баночке. Тюбик на вид казался едва ли не старше её самой. Он лежал, затерявшись где-то в самой тёмной глубине выдвижного ящика, и был уже почти пустым. Крышка поддалась с тихим щелчком, и в душном воздухе ванной наконец-то всплыл слабый, почти полностью выветрившийся запах ванили. Гермиона застыла, а затем медленно, словно сломанная кукла, опустилась на край ванны, продолжая судорожно сжимать пластик в руках. Этот крем был частью детского косметического набора «Маленькая Фея», который родители заботливо дарили ей на каждое Рождество несколько лет подряд. Детский крем для рук, дешёвый розовый блеск для губ и какие-то абсолютно чудовищные, ядовито-блестящие тени с нарисованной крылатой волшебницей на картонной упаковке. Её самый любимый набор из прошлой, мирной жизни... Гермиона медленно провела подушечкой пальца по краю старого тюбика и вдруг почувствовала, как внутри горячей волной поднимается совершенно нелепое разочарование. Почему Малфой в Амортенции почувствовал именно ваниль, если она сама перестала так пахнуть ещё со времён школы? Слабый, едва уловимый запах ванили внезапно потянул за собой лавину чего-то давно заброшенного и забытого. Хогвартс... Иногда ей казалось, что школа случилась вообще не с ней, а с какой-то совершенно другой версией Гермионы — более шумной, эмоциональной и катастрофически неспособной держать сердце под жёстким административным контролем. Тогда всё ощущалось слишком на грани фола: обиды, ссоры, дружба, первая любовь... Гермиона прикрыла глаза и горько усмехнулась себе под нос. Драко Малфой был её первой любовью — той самой отвратительной и калечащей любовью, которая не дарит тебе ничего хорошего, а только методично, день за днём разбирает по винтикам и шпунтикам. Малфой времён Хогвартса был до одури привлекательным, жестоким, высокомерным и абсолютно невыносимым. Он издевался над её друзьями, цедил сквозь зубы чудовищные вещи и смотрел на неё так, будто она одновременно безумно раздражала его и почему-то... никак не давала покоя. Каждое общение с ним тогда было похоже на то, когда добровольно суёшь руку в работающую мясорубку в безумной надежде достать оттуда что-то ещё более красивое. Гермиона до сих пор помнила это унизительное чувство, когда он входил в Большой зал, а её взгляд сам находил светлую макушку среди слизеринцев намного раньше, чем мозг успевал осознать происходящее. Помнила, как яростно ненавидела себя за это, особенно на шестом курсе, когда Малфой начал выглядеть не как избалованный задира, а как человек, роющий себе могилу прямо у всех на глазах. Тогда её чувства впервые стали по-настоящему страшными, потому что глухое переживание за его безопасность быстро начало превращаться во что-то гораздо более глубокое. Гермиона резко открыла глаза и раздражённо швырнула баночку обратно в ящик. Слава Мерлину, она это пережила. Или, по крайней мере, ей очень долго так казалось... Уже в университете всё стало значительно проще. Магический мир внезапно оказался полон нормальных мужчин, которые не пытались изощрённо оскорбить её при каждой встрече и не являлись эмоционально сломанными дебилами. Гермиона с каким-то почти мстительным удовольствием с головой бросилась в студенческую жизнь, и в какой-то момент они с Пэнси, ставшей её неожиданной университетской подругой, даже начали негласно соревноваться по количеству разбитых мужских сердец. Ну, или по количеству парней, готовых добровольно разбиться об их красоту и безразличие. Точнее, Пэнси назвала это «женской эмансипацией через тотальное моральное уничтожение мужчин». Гермиона тогда смеялась так сильно, что едва не подавилась своим коктейлем на барной стойке. Это были хорошие годы, шумные, лёгкие, почти нормальные. После войны они все отчаянно пытались научиться быть живыми, а не просто выжившими. И Гермиона с каким-то болезненным упрямством вцепилась в эту новую версию себя — ту, которая могла без колебаний надеть короткое платье, танцевать до четырёх утра и уйти с вечеринки не с вечным чувством вины, а с красивым парнем под руку. Она встречалась с умными, красивыми, талантливыми мужчинами. С журналистом, который преданно писал ей стихи на полях конспектов. С бизнесменом, который таскал её на закрытые магловские выставки и приятно пах дорогим табаком. С молодым адвокатом Визенгамота, настолько пугающе идеальным, что рядом с ним хотелось проверить, не является ли он тщательно замаскированным классическим психопатом. Некоторые из них ей даже искренне нравились, но ни один так и не смог добраться туда, где когда-то слишком глубоко застрял Драко. А потом Гермиона окончательно выросла, и работа постепенно заняла всё пространство внутри неё, вытеснив почти всё остальное. Она строила карьеру с тем же фанатичным упрямством, с каким когда-то училась в Хогвартсе, и через десять лет после войны стала заместителем главы Департамента магического правопорядка — самым молодым за последние несколько десятилетий. Ею восхищались. Её боялись до мокрых штанишек. Ещё бы, героиня войны... За ней отчаянно ухаживали. Мужчины регулярно приглашали её на пафосные ужины, дарили охапки цветов, смотрели с тем плотоядным интересом, который обычно заканчивается либо свадьбой, либо многолетней терапией. Но Гермиона каждый раз чувствовала одно и то же: короткое, циничное «иу», будто какая-то часть её сердца давно заколотилась изнутри досками и больше не собиралась никого впускать. При поступлении на работу в Министерство Гермиона очень долго убеждала себя, что держит Драко в поле своего зрения исключительно из соображений общественной безопасности. Когда Гарри — к её абсолютному ужасу — сообщил, что Малфоя всё-таки взяли стажёром в Аврорат, Гермиона почти двадцать минут орала на весь кабинет Кингсли о системных ошибках британского правосудия. — Он бывший Пожиратель смерти! — Он не был осуждён, Гермиона. — Он чуть не убил нескольких человек в школе! — Технически... — НЕ НАДО МНЕ СЕЙЧАС «ТЕХНИЧЕСКИ», КИНГСЛИ! В итоге Малфоя всё равно приняли. Гермиона следующие полгода существовала в состоянии параноика, ожидающего неизбежной угрозы национального масштаба. Она проверяла его отчёты чаще остальных, скрупулёзно следила, какие дела ему выдают, с кем его отправляют на опасные выезды и сколько жалоб поступает на его имя. Разумеется, исключительно ради безопасности Министерства. И совершенно случайно она начала подмечать вещи, которые подмечать изначально вообще не собиралась. Например, то, что Малфой работал как проклятый. Он добровольно брал самые мерзкие, опасные и грязные расследования, за которые не хотели браться даже опытные старшие авроры. После тяжёлых полевых операций он неделями ходил с раздробленными костяшками пальцев и синяками под глазами, но ни разу не заикнулся о том, чтобы попросить перевод в более «чистый» или спокойный отдел. Он почти никогда не покидал Министерство раньше полуночи, а ещё — Гарри и Рон почему-то действительно, вопреки всей логике, начали ему безоговорочно доверять. Особенно ярко она осознала это во время дела в Бирмингеме несколько лет назад, о котором потом ещё несколько месяцев шёпотом переговаривалось всё Министерство. Контрабандисты, проводящие подпольные аукционы тёмных артефактов, — обычная, почти стандартная ситуация для авроров. По первоначальному плану группа Поттера должна была просто провести скрытое наблюдение. По факту всё закончилось внезапным взрывом проклятого хранилища, мгновенным обрушением половины здания и шестью тяжело ранеными людьми. Когда Гермиону вызвали в больницу Святого Мунго посреди ночи, она успела на панике придумать примерно двести сценариев их смерти ещё по дороге к камину. Гарри пролежал без сознания почти сутки, у Рона оказалось сломано три ребра, вывихнуто плечо и диагностировано сильнейшее магическое истощение, а Малфой… Гермиона до сих пор слишком хорошо помнила, как у неё в тот самый момент прямо в приёмном покое подкосились ноги. Он выглядел так, будто его буквально пытались заживо разорвать на части каким-то древним проклятием. Кровавые бинты закрывали половину груди и шею. Левая рука была полностью зафиксирована, на виске темнел рваный длинный порез, а кожа казалась настолько мертвенно-бледной, что Гермиона в первую секунду всерьёз подумала самое страшное: не успели. Она почти неделю провела в Мунго, разрываясь между палатами Гарри и Рона, проверяя отчёты колдомедиков, яростно споря с целителями и пытаясь одновременно не придушить их собственными руками. Потому что, как выяснилось позже, их «осторожное скрытое наблюдение» закончилось тем, что Поттер безрассудно полез спасать заложников-гражданских, Рон предсказуемо полез спасать Поттера, а Малфой... Малфой какого-то чёрта полез спасать их обоих. Три идиота. Абсолютно клинических, безнадёжных идиота. Гермиона тогда выплакала все глаза от злости, дикого страха и полного нервного истощения. А глубокой ночью, когда Гарри и Рон наконец засыпали под действием сонных зелий, она тихо проскальзывала в соседнее крыло — туда, где лежал Малфой. Он почти всё время находился без сознания, только иногда хмурился во сне и судорожно дёргал пальцами, будто даже под мощными обезболивающими продолжал с кем-то ожесточённо бороться. Гермиона сама не знала, зачем приходила к его койке. Проверить чистоту бинтов? Убедиться, что он всё ещё дышит? В той палате всегда пахло одинаково: резкими лечебными зельями, горькими настойками от боли, антисептиками и бинтами. Именно тогда, сидя глубокой ночью на стуле между кроватями этих полудурков, Гермиона впервые призналась себе самой, что она больше не наблюдала за Драко Малфоем из соображений общественной безопасности. Она снова искренне, до дрожи в коленях, переживала за него. После этого геройства Малфоя официально повысили до старшего следователя-дознавателя Аврората, и их рабочие столкновения превратились в изощрённую форму психологического мазохизма. Он швырял ей на стол отчёты, она черкала его фиолетовые абзацы с яростью палача, а их общий бюджетный ад стал легальным поводом портить друг другу жизнь ежеквартально. Она знала каждый его шаг по министерским ведомостям, а он знал, на сколько тонов меняется её голос, когда она готова его проклясть. И до ситуации в лифте эта идеальная чиновничья система сдерживания работала без единого сбоя. И всё же… лимонное мыло. Она крутила этот запах в голове так и эдак, упрямо цепляясь за что-то давно забытое, пока её щёки снова не начал обжигать густой румянец. Пятый курс. Время, когда они оба стали старостами своих факультетов, а её тайная, изнуряющая болезнь под названием «Малфой» достигла своего критического пика. Гермиона тогда прокралась в роскошную ванную старост на четвёртом этаже поздно вечером, надеясь побыть в одиночестве, но едва не столкнулась с ним в дверях. Малфой выходил оттуда — полуголый, завёрнутый в пушистое полотенце, с влажными, зачёсанными назад платиновыми волосами, а Гермиона в панике скользнула за ближайший гобелен, едва дыша от страха и бешеного стука собственного сердца. Когда коридор опустел, она осторожно зашла внутрь ванной. На мраморном краю огромного бассейна, прямо возле золотого крана в виде русалки, остался лежать маленький, холёный брусок дорогого лимонного мыла, которое Малфой притащил из дома, откровенно брезгуя казёнными хогвартскими запахами. От него пахло свежестью и резким, кислым цитрусом — таким же кислым, как и все слова, которыми регулярно окружал её Малфой. Гермиона тогда совершила самый идиотский, позорный и совершенно не поддающийся никакой логике поступок в своей жизни: она просто украла это мыло, унесла его в свою спальню, надёжно спрятала на самом дне сундука под горой тяжелых учебников и в самые тяжёлые ночи доставала его, чтобы просто вдохнуть этот резкий лимонный аромат. Аромат парня, который тогда никогда бы на неё не посмотрел так, как ей того хотелось. Потом, конечно, повзрослела, брезгливо выкинула этот обмылок и была уверена, что навсегда об этом забыла. Но вот теперь, спустя столько лет, Амортенция безжалостно вытащила этот запах обратно из самых дальних подвалов памяти. Это было официальное фиаско. Гермиона Грейнджер, заместитель главы Департамента магического правопорядка, героиня войны и эксперт с двумя дипломами, всё ещё была безнадёжно, неизлечимо и абсолютно по-идиотски влюблена в Драко Малфоя.