Фаза 1. Наконец-то дома.
8 июня 2026, 21:481941 год.
Время пролетело незаметно. Я хорошо запомнила первую ночь в тесной комнатушке общежития после моего поступления в Кембридж: не было слышно отцовских речей снизу, и я не разглядывала собственную доску с формулами перед сном — потому что её попросту не было. В Англии даже дышалось по-другому. Со временем тоска по близким сменилась занятиями с утра до вечера и подработкой до полуночи. Мне было попросту некогда переживать: ни о маме, которая неожиданно заговорила о разводе, ни о друзьях, которые вовсю работали и готовились к армии, в которую так отчаянно хотели попасть. Стив как-то обмолвился, что Баки перестал ходить на двойные свидания. Меня это не могло не радовать, но виду я тогда не подала. Недели сменялись месяцами, а те, в свою очередь, годами. Со всей суматохой я попросту не заметила как пролетели пять лет. Целых пять лет в этом чудесном месте — в какой-то момент я даже искренне задумалась над тем, что под старость лет хотела бы вернуться сюда преподавать подобному тому, как это сделал мистер Голден в своё время. И хоть в Англии мне нравилось, домой я хотела не меньше. Главной причиной было то, что за все эти пять лет мне так и не довелось посетить родную страну даже на каникулах: учебные дни отбирали много сил, а в свободное время я старалась выходить на подработки, чтобы оплачивать учёбу: в какой-то момент денег стало особенно не хватать. Мама приезжала ко мне лишь пару раз, — по тем же самым причинам, — причём только на Рождество. Про своих товарищей я и вовсе молчу: дни Стива пролетали как один в попытках самореализоваться в жизни, пока Баки углубился в бокс и подработки. Я не могла злиться на них: в какой-то момент я свыклась с тем, что подростковые мечты о том, что все эти пять лет мы все будем жить на две страны, просто не смогут реализоваться из-за обычных бытовых проблем. В конце концов, розовые очки всегда бьются стёклами внутрь, и мне приходилось радоваться даже обычным мелочам. За своими мыслями и трепетным волнением от скорой встречи с родными я невольно прослушиваю стук в дверь. Понимаю, что кто-то вошёл в мою комнату только когда слышу тихий кашель позади. — Уже собрала вещи? Мистер Голден, кажется, совсем не изменился с дня нашей первой встречи. У него всё такие же круглые очки, пухлые щёки и добрый взгляд. Только седых волос стало больше: в какой-то момент мужчина пошутил, что, если я верну свой блонд, с которым приехала, мы будем с ним безумно похожи. Я тогда только хмыкнула. Сейчас же, обернувшись к профессору и оглядев его с ног до головы, только поправляю свои волосы, которые я оставила в своём родном цвете, да думаю о том, что мы действительно чем-то похожи: не то тягой к знаниям, не то лёгким взглядом. — В целом, да, — я улыбаюсь и жму плечами. Мистер Голден останавливается в метре от меня и отвечает такой же яркой улыбкой. Он молчит буквально пару секунд, и, когда из его уст вырываются добрые слова в мой адрес, я невольно замираю. — Горжусь тобой, Аврора. Слова поддержки не были чужды для такого человека, как мистер Голден. Просто помогал он всегда по-своему, и разглядеть эту самую помощь мог далеко не каждый. Он не присаживался рядом, не подставлял своё плечо и не давал выплакаться в свой халат с вечно торчащей ручкой из кармана. Он отвлекал и давал высказать свои эмоции через особо опасные опыты при проведении взрывных экспериментов, чтобы химические реакции летали по всему кабинету подобно сильным чувствам. И если первое время я сторонилась подобного, то уже к концу второго курса приняла существование его методов. Мистер Голден вырос среди книг, он всегда старался смотреть на любые ситуации рационально, а не через призму эмоций и чувств, и именно поэтому старался убедить всех в правоте собственных методик и целей. По его словам он всегда желал всем добра. А я, ни разу не видевшая обратного, просто не могла ставить это всё под сомнение. — Правда горжусь тобой, Джонс. Таких как ты нужно ещё поискать. И именно из-за того, что Эндрю Голден был Эндрю Голденом, я не могла не удивиться его чистосердечной похвале. Непривычно, но вместе с тем приятно. Так, что губы мгновенно оказываются закусаны, а сердце готово выпрыгнуть из груди в любой момент. Пятилетнее обучение в одном из лучших университетов мира, куда мне довелось попасть чуть ли не чудом, стоило того, чтобы прямо сейчас я слушала добрые слова из уст самого умного преподавателя страны. — Вы мне льстите… — Ни в коем случае. Куратор улыбается — в какой-то мере по-отечески, — а после подходит ближе и кладёт свои большие, мясистые ладони на мои плечи. — Когда мне сказали о том, что я впервые за двадцать пять лет буду курировать какую-то выпускницу из Нью-Йорка, я запротивился. Теперь моя очередь улыбаться. Возможно, даже ухмыляться. — Но потом, когда мы впервые встретились на вашем первом занятии, где ты, не взирая на страх, вызвалась смешать два абсолютно рандомных химических элемента, я понял: за такими как ты — будущее. Мужской голос постепенно становится тише, а моё сердце стучит всё громче. — Ты напомнила меня в юности. И если это взаправду, посмотри, где я сейчас? — профессор задумывается, прежде чем продолжить: — Побеждает тот, кто не боится. Кто не страшиться. И именно из-за того, что ты всё время шла через себя, ты стоишь здесь. Со званием лучшей выпускницей этого года. Когда неделю назад мне выдали диплом, я не могла поверить своему счастью. До сих пор не верю. Тёплая речь профессора заканчивается, и вместе с тем его лицо становится чуть серьёзнее. Взгляд, до этого мягкий, становится похожим на тот, что я наблюдала на парах. — Но вообще я пришёл не для того, чтобы тебя похвалить. Вернее, не только для этого. — А для чего же? — я чуть склоняю голову, стараясь не обращать внимание на нависшую тревогу и непонятное предчувствие. Мистер Голден буквально выучил меня за эти пять лет. Он сжимает мои плечи, и те расслабляются под чужим натиском, что напоминал массаж. — Не переживай так. Всё страшное позади. У меня к тебе просто небольшое предложение. Когда наши взгляды пересекаются, профессор вновь улыбается и решает подойти к окну. Панорамный вид на зелёный парк ещё долго будет витать в моей памяти: уже скоро я буду засыпать совершенно в другом, но от того не менее родном месте. Я не подхожу сзади, а только поворачиваю голову к мужчине, чья фигура освещается уходящими лучами Солнца. Какое-то время Голден молчит. Вероятно, перебирает в голове слова, которые хочет мне сказать, и это, на самом деле, тоже на него не похоже. А когда он всё же решается заговорить вновь, я понимаю, почему профессор так долго тянул. Дыхание перехватывает, а ладони потеют почти в одночасье. — Сейчас не лучшее время, сама знаешь… Несколько дюжин людей от нашего университета будут разосланы по разным странам и городам, чтобы помочь правительствам с разработкой оружия с научной точки зрения. И… Мистер Голден оборачивается, а моя челюсть сжимается в ожидании. —… По воле судьбы меня отправляют в Нью-Йорк. И я был бы рад, если бы ты поучаствовала в спасении мира вместе со мной. Мужчина посмеивается — явно от подобной формулировки, — а у меня звенит в ушах. Сначала чувствую удивление, которое сразу сменяется здравым смыслом: война была в самом разгаре, а я, проявив себя во время обучения, смогла заполучить чужое уважение. Причём так сильно, что у меня появился настоящий шанс продвинуться по карьерной лестнице уже вскоре после выпуска. — Для меня честь работать вместе с вами, мистер Голден. Что раньше, что сейчас, что в будущем. Слова льются раньше, чем я успеваю их осмыслить, но это именно то, что я хочу сказать. Мысли путаются в голове, и я делаю заметку поразмыслить о предложении получше, когда буду плыть домой. Но что известно мне уже сейчас: я готова. Правда, пока не понимаю к чему именно.***
Billie Eilish — What Was I Made For?
Когда я, с сумками на перевес, только приближаюсь к нашему хилому дому, сердце мгновенно наполняется приятным трепетом. Ранее я никогда не уезжала куда-то на долгий промежуток, поэтому сейчас, наконец вернувшись, чувствую лёгкое волнение. Будто снова оказалась в детстве — сердце радостно сжимается, а в груди разливается тепло. Эта долгая разлука осталась где-то очень далеко, и сейчас, поднимаясь по всё так же скрипучим ступенькам на крыльцо, я вновь ощущаю тот уют, который так и не ушёл из этого участка с годами. Внутри как всегда тихо. Присутствие мамы выдаёт только запах свежей выпечки, которая явно готовилась весь прошлый день. Сумки оказываются на полу, а я замираю. Рассматриваю потёртые фотографии на стене, коврик в пыли и местами порванные обои, наконец ощущая долгожданное спокойствие. Я дома. Когда мама, одетая в платье в горошек, выглядывает из кухни, я надламываю брови из-за эмоций. Как же сильно мне не хватало иметь простую возможность заглянуть в её глаза, которые при виде меня сразу наполнились слезами. И я не успеваю сделать шага — даже самого маленького, — когда мама оказывается рядом и сгребает меня в свои тёплые и такие родные объятия. Она поглаживает меня по голове, прижимая к своей груди, шепчет слова благодарности Богу и гордости в мой адрес, а я вновь ощущаю себя той маленькой девочкой, которая так любила прибегать к маме по ночам. Сейчас мне не двадцать два. Сейчас мне восемь, а мама просто встречает меня из школы и радуется тому, что я вновь получила высший балл. Всё плохое и грустное, случившееся за эти пять лет, забывается в мгновенье ока. Я сжимаю ткань на её спине и счастливо улыбаюсь, стараясь не обращать внимание на то, как подрагивает нижняя губа. — Наконец-то дома… — шепчет мама, прижимаясь своей щекой к моей макушке и начиная покачиваться из стороны в сторону. Я киваю прямо в её тело, и она обхватывает мои плечи. Только для того, чтобы отодвинуть от себя и посмотреть мне точно в глаза, — лишь бы убедиться, что я настоящая и всё это — не сон. — Я так горжусь тобой. Морщинок на мамином лице стало больше, а вот её улыбка всё та же. Я радуюсь подобной мысли, пока она кладёт руки на мои щёки и тихо шепчет: — Жаль, отец не успел тебя дождаться. Сказанное невольно бередит затянувшуюся рану, но улыбаться я не перестаю. Просто делаю это теперь не так искренне, как раньше. Тёплых воспоминаний с отцом я практически не застала. В моём понимании он всегда был тем, кто при любой удобной возможности поднимал руку на маму и менял нас с ней на дешёвый алкоголь в попытках забыться. Я так и не узнала, что именно гложило его все эти годы с момента моего рождения. А узнать сейчас уже попросту не могла: год назад отец скончался от сердечного приступа. Папа. Я невольно шмыгаю носом и качаю головой, не желая говорить об этом. Хотя бы сейчас. И мама, к счастью, меня понимает — как всегда без слов. Я быстро скидываю обувь, беру маму под руку, и вместе мы проходим на кухню. На столе уже приготовлено две кружки, а по центру стоит буквально всё: начиная от купленных круассанов и заканчивая моей любимой шарлоткой. — А ты подготовилась, — хмыкаю я. — Разве я могла по-другому? — вторят мне. Пока я мою руки, мама не сводит с меня глаз. Мне так сильно хочется поговорить с ней, обсудить всё произошедшее, и отказывать себе в этом я попросту не хочу. — Я отнесу сумки в комнату и вернусь, хорошо? Получив в ответ кивок, — исходя из взгляда мамы, она даже сейчас не хотела отпускать меня куда-то надолго, — я ухожу в гостиную, где беру все сумки и двигаюсь прямо к лестнице. Мама проветрила комнату. Я ухмыляюсь и бросаю сумки прямо на пол. Взгляд сам пробегается по моему укромному уголку. Тот же самый рабочий беспорядок, гуляющий сквозняк и смятые мной же пять лет назад записи в самом углу — не уверена, заметила ли их мама хоть раз за всё время моего отсутствия.Tom Odell — Can't Pretend
Каждый раз, когда мне не удавалось вернуться в родной Бруклин, я отчаивалась. Возможно, даже злилась. Но сейчас, стоя в родной обители, думаю только об одной простой истине. Нет ничего лучше, чем вернуться в места, которые не изменились, чтобы понять, как сильно изменился ты сам. Мама подкрадывается сзади незаметно. Когда её тёплая рука касается моего плеча я дёргаюсь, но возникшая тревога тут же сменяется удивлением, когда мне в руки протягивают странное запечатанное письмо. — Это от кого? — с улыбкой и смешком спрашиваю я, совершенно не понимая, кто мог бы оставить мне подобное послание. Мама выглядит как никогда серьёзной. — Это от Баки. Улыбка медленно сходит с моего лица, пока чужое напротив становится необычайно серьёзным. Я сглатываю и беру конверт из маминых рук, пока она продолжает: — Его отправили на фронт пару недель назад. Меня будто оглушили. В ушах звенит, и я не нахожу в себе силы даже кивнуть — их хватает только быстро и отчаянно заморгать. А мама, как обычно понимающая, только целует меня в висок и выходит, плотно прикрывая дверь. Я остаюсь со своими кошмарами наедине. Сглатываю ещё раз, только на этот раз не слюну, а ком. Перед глазами плывёт, пока в голове по стенкам бьёт одна, но до безумия тяжёлая навязчивая мысль. Последний раз я виделась с Баки пять лет назад, и кто знает, когда я увижу его снова. Если увижу вообще. Трясу головой, отвеивая ужасные мысли — несмотря на свои знания, я искренне верила, что мысли могут быть материальны, — а после присаживаюсь на кровать. Пуховое одеяло приятно льнёт к телу, но я не обращаю на это никакого внимания. Весь интерес фокусируется на ровных буквах в наспех открытом письме. «Аврора. Твоя мама, наверное, уже всё тебе рассказала. Прости, что не смог увидеться с тобой лично. Как только прочтёшь это письмо, постарайся сразу же дать мне ответ, хорошо?» Я поджимаю губы. Конечно я отвечу, по-другому и быть не может. «Я не знаю точного адреса, куда именно меня отправят, но к тому времени, когда ты вернешься в Бруклин, всё уже должно быть известно. Так что спроси мою маму. Но если бы я знал, что меня отправят непосредственно в Англию, я бы уже давно ушёл на фронт, лишь бы быть поближе к тебе.» Письмо едва не выпадает из рук, когда я тру лицо свободной ладонью, буквально вдавливая глаза вовнутрь от волнения и осознания, с каким трепетом Баки писал это письмо. «Забавно, что сейчас мы поменялись с тобой местами. Как закончится война, давай возьмем Стива и махнем в Англию все вместе? Честно говоря, я не знаю, что могу написать ещё. Возможно, когда пойдёт служба, новостей будет больше, но пока… Ты просто отвечай на мои письма, ладно? Даже если я пишу всякую чушь.» Копившиеся в уголках слёзы наконец скатываются по щекам, оставляя мокрый след. Одна из капель падает прямо в центр пожелтевшего листа. «Я ещё раз прошу прощения за то, что не поздравил тебя с окончанием университета лично. Обещаю исправиться. БезумноПока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!