Фаза 1. Последний хороший день.

      — Скоро твоя жизнь изменится, Аврора.       Мистер Голден обхватывает мои плечи и смотрит точно в глаза. Взгляд его совершенно не похож на привычный.       — Это начало новой жизни. Вот увидишь.       Я нервно улыбаюсь. Волнение и страх смешиваются друг с другом, и я пытаюсь с ними совладать. Только безрезультатно.       — Пожалуйста, объясните мне всё, профессор. Я имею право знать, раз оказалась здесь.       Я стараюсь убедить в этом не столько своего бывшего куратора, сколько себя.       Убедить и поверить, что всё в порядке и мне не о чем переживать. Несмотря на то, что в груди засело плохое предчувствие, которое никогда меня не подводило.       Вместо ответа профессор только широко улыбается, обнажая ряд ровных зубов, а мне вдруг становится неприятно: от ситуации вокруг, от людей рядом, от того, что, кажется, все понимают, что к чему, кроме меня.       Незнание — отвратительное чувство.       Я собираюсь с мыслями, прежде чем заговорить снова, только мою попытку обрывает мужской голос поодаль. Мистер Голден всё ещё держит меня за плечи, отчего я вынуждена оглядеть подошедшего, едва не свернув себе шею.       — Не переживайте так, — с лёгкой улыбкой произносит незнакомец.       Я невольно оглядываю его с головы до ног. Высокий, в темно-зелёной рубашке, идеально выглаженных брюках с явно люксовыми подтяжками, он точно умел привлекать чужое внимание. Аккуратные усы и взгляд карих глаз из-под ресниц сразу оседают глубоко в моей памяти. Его черты кажутся смутно знакомыми, хотя мы явно не встречались в жизни.       А он, приметив моё смятение, ухмыляется, невольно заставляя меня покраснеть. Безумие.       Прокашлявшись, я особенно резко дёргаю плечами, чтобы профессор отпустил меня, и тот, благо, это делает незамедлительно. Я поправляю свою смятую рубашку, стараясь не акцентировать внимание на то, каким взглядом меня одаривает подошедший, и выдыхаю. Нужно держать себя в руках.       — Извините, мы знакомы? — спрашиваю я, когда мужчина оказывается буквально в метре от нас с профессором. Мужчины пожимают друг другу руки, а после незнакомец складывает те в карманы.       — Не совсем.       От подобного таинственного ответа я поджимаю губы.       — Говард Старк к вашим услугам, — мужчина улыбается одной стороной губ.       А я замираю от осенения.       Старк. Тот самый. Гениальный изобретатель, красавчик из всех светских хроник, человек, чьё имя произносят то с восхищением, то с завистью. Я читала о нём в газетах, которые приносил Стив, видела размытые фотографии на обрывках журналов, которые Баки иногда приносил из бара, чтобы посмеяться над очередной шляпкой очередной старлетки.       Но на снимках он выглядел иначе. Старше, что ли? Или просто на фотографиях не было этого взгляда — внимательного, цепкого, словно он уже собрал о тебе досье за первые пять секунд знакомства.       — Аврора Джонс, — выдавливаю я. — Очень приятно познакомиться.       Говард кивает, чуть склонив голову, и этот жест одновременно учтивый и насмешливый. По-доброму насмешливый. Мистер Голден рядом со мной наконец перестаёт прожигать во мне дыру своим беспокойством и даже осмеливается похлопать меня по спине.       — Аврора — моя лучшая студентка, — объявляет он с гордостью, будто я его личная заслуга. — У неё невероятная интуиция в расчётах траекторий и подборке биокомпонентов. Я подумал, Говард, вам будет полезно взглянуть на неё поближе. Поэтому и пригласил её помочь.       — Непременно, — отвечает Старк, но смотрит он при этом не на профессора, а на меня. Внимательно и изучающе, отчего я невольно тушуюсь. — Особенно после того, как вы на третьем курсе уделали моего лучшего инженера в споре о стабилизации пропеллеров. Ты бы видел его лицо, Эндрю. Он до сих пор звонит мне и клянётся, что никогда больше не будет обсуждать аэродинамику с женщинами.       Я вспыхиваю. Это было так давно, что я даже не помню о подобной мелочи.       — Так, вы слышали обо мне так же, как я слышала о вас? — я выгибаю бровь, а после прокашливаюсь. — И я никого не уделала. Просто указала на математическую ошибку в его расчётах.       — Из-за которой я бы мог потерять около сорока тысяч долларов, если бы он успел запустить чертежи в производство, — Говард щурится, и его улыбка становится шире. — Знаете, Аврора, вы мне уже нравитесь. Можно сказать, что именно благодаря вашему труду мы стоим тут. Тогда я потратил эти деньги на постройку именно этой подпольной лаборатории.       Говард и профессор смеются от подобной формулировки и от того, что я, вероятно, даже не осознаю свою значимость, пока сама я сглатываю. Рядом со Старком чувствуешь себя так, будто попала под прожектор: ярко, тепло и совершенно невозможно спрятаться.       — Так, вы, наверное, хотели переговорить с мистером Голденом? Я мешаю вам? — я перевожу взгляд с профессора на изобретателя, а после на секунду оборачиваюсь назад — ни Картер, ни Роджерса, ни Эрскина, к которым я могла бы отойти. Просто блеск.       — Вообще-то я шёл именно к вам, — признаёт Говард без тени смущения. — Эндрю говорил о вас вскользь, это правда. И, когда он недавно сказал, что взял вас в наш проект, я задумался. Потому что кого попало тут нет.       Он делает шаг ближе, и от него пахнет дорогим одеколоном, бензином и чем-то ещё — чем-то, что я не могу определить, но что заставляет меня невольно принюхаться.       — Думаю, мистер Голден не расстроится, если я заберу его ученицу, чтобы показать всё лично? — спрашивает Старк, не отводя от меня взгляда.       У меня перехватывает дыхание. Я бросаю быстрый взгляд на мистера Голдена, но тот лишь разводит руками — мол, это всё не планировалось, но он полностью поддерживает происходящее.       — Конечно. Мне это только на руку. Нужно проверить все компоненты перед завтрашним днём.       Профессор улыбается мне, а после уходит. Так быстро, что я едва успеваю обернуться ему вслед.       — Я… А что будет завтра?       — Об этом я и хотел поговорить с вами.       Улыбка Говарда становится почти торжествующей, будто он услышал именно то, что хотел. Он берёт меня за плечо, пока пальцем свободной руки начинает указывать на приборы и людей вокруг. Территорию мы обходим неспешно и задумчиво.       — Знаю, знаю, у вас миллион вопросов, — Говард пропускает меня вперёд, чтобы я поднялась по лестнице.       Сверху открывается отличный вид на всё вокруг: начиная от ещё непонятной мне аппаратуры и заканчивая персоналом в белых халатах. Стекло, сталь, сотни проводов, уходящих в потолок и пол. Старк останавливается по правую сторону от меня, снова складывая руки в карманы.       — Что вы собрались тут делать? — я чуть хмурюсь, завидев знакомые формулы на доске. Переводя взгляд с первого этажа на Старка, я невольно думаю о своём товарище, которого увели непонятно куда. — И как с этим связан Стив?       — Это всё… — Говард улыбается. — Алхимия двадцатого века. Физика, химия, биоинженерия и даже немного магии, — мужчина хмыкает.       Учёные в магию не особо верили.       — Мы назвали этот проект «Перерождение». Хотим сделать суперсолдата. И Роджерс выступил добровольцем. Можно сказать.       Пока я мало что понимаю, но слушать оттого вдвойне приятней. Я поворачиваю к Старку голову и задумчиво хмурюсь: любопытство учёного граничит с беспокойством за близкого друга.       — Это закрытый проект, я бы сказал, секретный. Надеюсь, я не совершаю ошибку, рассказывая вам всё в деталях.       — Ну… Если в ваших планах нет цели уничтожить всё человечество, думаю, я сохраню это втайне.       Старк смотрит мне точно в глаза, улыбаясь — или, скорее, ухмыляясь, — и я отвечаю ему тем же. Незапланированные переглядки заканчиваются через пару секунд, когда Говард продолжает:       — Эрскин выяснил, что, если воздействовать на определённые рецепторы в человеческом теле особыми компонентами, можно не просто укрепить мышцы, а… — мужчина задумывается. — Переписать их структуру на молекулярном уровне.       Он указывает взмахом пальца на зелёную доску внизу. Я стараюсь запомнить все детали до единого.       — Видите? Компоненты выступают катализатором. Они не меняют организм сами, они заставляют его измениться самостоятельно. Поэтому сыворотка не сработает на ком попало. И Авраам решил, что Роджерс идеальная кандидатура.       Я выдыхаю, стараясь разложить новую информацию по полочкам.       — Всё пройдёт завтра, — проговаривает Говард, снова беря меня за плечи. Делает он это не так, как мистер Голден ранее. — Эрскин будет проводить введение, я — следить за оборудованием. А вы, Аврора, будете рядом с мистером Голденом. Он будет записывать параметры.       Говард склоняется ко мне лицом и говорит чуть тише:       — Я хочу, чтобы вы увидели это своими глазами. Потому что, если всё пройдёт успешно, именно такие как я и вы будем строить будущее на руинах этой войны. При всём уважении, Эндрю и Авраам уже не в том возрасте, чтобы заглянуть в будущ…       — А если не успешно? — прерываю я, поджимая губы. Потому что меня это действительно волнует.       Старк замолкает на несколько секунд, и в этом молчании — вся тяжесть ответственности, которую он решил на себя взять.       — Значит, будь что будет.       Он обходит меня и решает спуститься, а я стою в оцеплении несколько мгновений. Мне нечего сказать что-то против или за.       Я спешу за мужчиной, но только тот уже не один. Его компанию пополнил мистер Голден, который при виде меня бросает все дела и решается дополнить чужой рассказ.       Я не противлюсь, когда мне показывают пультовую и объясняют, где находятся конкретные датчики, как считывать показатели и что делать в непредвиденной ситуации.

***

      Ночью я почти не сплю. Мысли мешают, как и всплывшая тревога, которая в последнее время беспокоила меня всё чаще.       К счастью, под утро провалиться в дрёму всё же получается. Я вижу много образов во сне: капсула, провода, лицо Стива, искажённое болью и светом одновременно. И, когда в комнату входит мама, желая разбудить, я уже сижу в сорочке на смятой простыни.       Совладать с мыслями так и не получилось.       Старк, мистер Голден и несколько лаборантов уже были в холле, когда я туда вошла. Меня одарили тёплыми кивками, снабдили белым халатом и проводили к столу с документами для подписания: о неразглашении, подтверждении квалификации и прочими бумагами для вида. Я подписываю их почти машинально, а, когда поднимаю взгляд, сердце впервые за утро по-настоящему пропускает удар.       За стеклянной перегородкой виднеется сгорбленная фигура Роджерса.       На нём военные штаны, а вокруг — лаборанты, проверяющие датчики и его самочувствие. Я решаюсь подойти к ним не столько из-за того, что сомневаюсь в их умениях, сколько из-за родного взгляда друга, которым он одаривает меня почти сразу.       Оказавшись рядом, я говорю персоналу, что сделаю всё сама. И, оставаясь с Роджерсом наедине, я действительно начинаю проверять его показатели.       И говорить, конечно же.       — Ты вчера уехал без меня. Не стыдно?       Стивен ухмыляется и качает головой.       — Извини. Пегги решила подбросить.       — Кто? — я не сразу понимаю о ком речь. — А… Так вот как зовут агента Картер. Славное имя.       При упоминании этой чудо-женщины Роджерс улыбается пуще прежнего, и я, конечно, не могу оставить это без внимания.       — Что между вами?       — А что между нами?       — Думала, ты мне скажешь, — пускаю смешок и присаживаюсь рядом с другом. — Переглядки ваши, разговоры… Твой комплимент в машине, который и комплиментом тяжело назвать. Это всё просто так?       — Перестань, — при упоминании событий из прошлого парень сразу же качает головой.       — Нет-нет, Стив. У меня хорошая память, я всё помню. Так что обмануть меня не получится.       Какое-то время Роджерс молчит.       — Ты же и так всё понимаешь. Зачем заставляешь меня говорить это вслух?       Я улыбаюсь одной стороной губ подобно тому, как вчера это делал Старк.       — Просто хотела услышать. Хотя у тебя на лбу всё написано.       В ответ Стив только закатывает глаза.       — Как и у тебя.       Поганец.       Я записываю его данные о хорошем самочувствии в таблицу, а после решаюсь продолжить диалог. На этот раз чуть тише и теплее.       — Ты боишься?       Он кивает почти сразу.       — Боюсь, — признаётся он шёпотом. — Боюсь, что не сработает и я останусь таким же.       — Каким «таким», Стив? — поджимаю губы. — Замечательным?       — Перестань, Аврора. Лесть тебе не к лицу.       Я понимаю его отчаяние. Роджерс не из тех, кто боится смерти. Он боится остаться собой, боится не поменять свою жизнь к лучшему. Иной исход для него будет действительно хуже погибели.       — Это не лесть, это правда. Я помню всё, Стив. Как ты заступался за меня в переулках, как стоял напротив трёх здоровых мужиков и как потом Баки ругался, что ты вечно лезешь не в своё дело. В этом весь ты, Стив.       Роджерс хмыкает и решает сменить тему. Он поворачивает ко мне голову и спрашивает о нашем общем друге с тем же огоньком в глазах, с которым я спрашивала у него про Картер.       — Баки пишет тебе?       Я только жму плечами.       — Мама передала мне его письмо, которое он написал перед отправлением в Англию. Больше я пока ничего не получала.       — Вы дураки, ты в курсе?       Я выдыхаю.       — Отстань, Роджерс.       А у того, кажется, поднялось настроение.       — Ага, не нравится?       Мы смеёмся, и я кладу голову на его хрупкое плечо. Он прижимается щекой к моей макушке, и оба мы явно думаем об одном и том же.       Я не знаю, каков будет исход сегодняшнего дня. Не знаю, что к чему приведёт. Но что я действительно знаю, так это то, что терять этого засранца я попросту не готова.       — Всё будет хорошо, Стив, — шепчу я. — По-другому же и быть не может, да?       Боковым зрением я замечаю движение слева.       Мы оборачиваемся и замираем. На том месте, где ранее стояла я, расположился Говард. Он, скрестив руки на груди, смотрит на нас с Роджерсом с выражением, которое я не могу прочитать, а подошедший к нему мистер Голден нервно теребит воротник.       — Мистер Роджерс, — зовёт Старк. — Нам нужно начинать.       Когда Стив встаёт, я зову его раньше, чем успеваю осмыслить это.       — Стив…       — М? — он незамедлительно оборачивается.       — Ты береги себя, ладно? Сейчас и… Вообще. Если что-то пойдёт не по плану, только скажи.       Он улыбается.       — Постараюсь.       Роджерс уходит, но одна я не остаюсь: уже через пару секунд рядом оказывается Старк. Его руки в карманах, а взгляд изучающий и спокойный. Как обычно.       — Знаете, Аврора… — мужчина оборачивается, и я прослеживаю за его взглядом к стоящей поодаль аппаратуре. — Я проектировал эту капсулу целый год. А вакцина разрабатывалась ещё больше. Мы проверяли всё сотню раз. Каждый болтик, каждый провод, каждый проклятый датчик. Про формулы и соотношения я и вовсе молчу. Однако всё равно переживаю, что что-то пойдёт не так.       Он возвращает взгляд на меня, сидящую на кушетке с ровной спиной и нескрываемой отстранённостью. А после проговаривает:       — Дело у нас такое: как бы ни старались, быть уверенным в чём-то на сто процентов нельзя.       Это чистейшая правда.       — Зачем вы мне это всё говорите? — В моём вопросе нет злобы или нежелания слушать. Простое любопытство, и Говард, к счастью, это понимает.       — Я завидую Стиву. Наверное.       — Стиву?       — У него есть то, чего нет у меня. — Говард подходит ко мне поближе, оказываясь стоящим почти впритык. Мне приходится посмотреть на него снизу вверх, пока он берёт анализы Стива и читает их про себя. — Вера. В людей, в то, что мир можно исправить, — пробежавшись глазами по записанным данным, Старк откидывает листы на стол и начинает сверлить меня взглядом. — Я строю оружие, Аврора. Проектирую самолёты, бомбы, а теперь и суперсолдата. И каждый раз думаю: «А что если это всё зря?». Что если мы просто выбираем более красивые способы убивать друг друга?       Я не знаю что ответить. Я слишком молода для таких вопросов. Или слишком напугана. Чего совершенно не скажешь о Старке, хотя разница в возрасте у нас абсолютно не большая.       — Впрочем, не вам дрессировать моих тараканов в голове, ведь так? — он склоняет голову вбок, отчего несколько прядей коротких волос лезут ему в глаза.       Я только жму плечами.       — Вероятно.       Какое-то время Старк молчит. Смотрит, как всегда изучающе, ухмыляется, но молчит. И я уж думаю встать и уйти, когда заданный им вопрос мгновенно приземляет меня назад.       — Вы влюблены в него?       Вопрос застаёт меня врасплох. Я открываю рот, чтобы сказать «нет», но слова застревают где-то посередине.       — Кого?       — Роджерса.       — Я… Люблю его. — осторожно подбираю слова. — Но не так. Он… Он мне как брат, что ли.       Говард хмыкает.       — Тогда в кого?       Я сжимаю подол халата. Перед глазами всплывает родной образ — тёмные волосы, военная форма, объятия со спины пятилетней давности. То самое письмо, спрятанное под подушкой. Слова, которые так хотелось сказать, но о которых я боялась даже подумать.       — Ни в кого, — вру. В конце концов, это даже не дело Старка. Вообще ничьё.       Говард смотрит на меня так, будто знает правду. Но не настаивает. Вместо этого он кладёт руку мне на плечо — легко и с неизвестным мне чувством: по тому, как он чуть сжимает мой халат, я не могу понять, можно ли считать этот жест дружеским или в нём скрывается что-то более личное.       — После того, как война кончится, хочу предложить вам работать вместе. Расскажу об этом подробнее позже, но… Просто запомните одну вещь, — он обводит рукой лабораторию. — Будущее нужно строить, а не завоёвывать.       Старк уходит к другим, а я остаюсь одна. На этот раз точно. Смотрю на пустое место рядом, на мельтешащих учёных, на вошедших военных, среди которых сразу нахожу глазами агента Картер. Краем глаза я замечаю, как Роджерс укладывается в капсулу, а мистер Голден машет мне рукой. Прокашливаюсь и выдыхаю.       Пора.       — Как тебе? — Авраам оказывается по правую сторону от Стива. Я решаюсь подойти слева, и, когда наши с парнем взгляды сталкиваются, мы только улыбаемся. — По размеру?       — Чуть великовато.       Смех немного разбавляет атмосферу. Когда в зале становится тише, я подхожу поближе и касаюсь рукой чужого плеча.       — Всё будет хорошо, да?       — По-другому же и быть не может.       Улыбка появляется на лице сама по себе. Усталая, но искренняя.       — Мистер Старк, у вас как?       — Всё на ста процентах.       К Аврааму подходят Говард и Пегги, на которых мы все переводим внимание.       — Возможно, оставим без света пол-Бруклина. Но мы готовы, как никогда прежде.       Толпа начинает расходиться, и мне приходиться взяться за работу. Я выдыхаю от нервозности — надеюсь, что последний раз, — и отхожу к агенту Картер, которая буквально не сводит взгляда с Роджерса.       Переживает.       — Извините, агент… — я заставляю Пегги обернуться ко мне, и её оценивающий взгляд не кажется мне неприятным. — Вам лучше следить за происходящим сверху.       — Ах, конечно. Извините.       Дальше всё происходит как в тумане.       Я стою в трёх метрах от капсулы с наспех одетыми очками и чувствую, как дрожат пальцы.       Блокнот в моих руках — единственное, что остаётся неподвижным. Строчки пляшут перед глазами, но я заставляю себя писать. Цифры. Давление. Температура. Частота резонанса. Я должна фиксировать, должна запоминать, должна быть полезной — иначе зачем я здесь?       Я смотрю на Стива — бледного, сжавшегося на жёсткой кушетке. Его губы шевелятся. Я знаю, что он шепчет. Я видела это сто раз, когда он думал, что никто за ним не наблюдает и проговаривал: «Я смогу. Я должен».       Только сейчас он не просто уговаривает себя заступиться за слабого. Сейчас он уговаривает себя не умереть.       — Идёт заливка сыворотки, — объявляет Авраам, и его голос разносится по лаборатории. — Пять секунд.       Я поднимаю глаза от блокнота. В тело Роджерса входит струя — прозрачно-голубая, почти незаметная, но я знаю, что внутри неё — годы работы Эрскина. Мечты. Надежды. И страх, что всё это — огромная ошибка.       Стив дёргается, а я задерживаю дыхание. Моя ручка замирает над бумагой, оставляя жирную точку.       — Показатели в норме, — сообщает кто-то из техников. — Пульс учащённый, но в пределах допустимого.       В пределах допустимого. Какие красивые слова для того, что сейчас происходит с человеком, которого я знаю с самого детства.       Внутри меня борются две женщины.       Одна — учёная. Та, которую пять лет растил мистер Голден, которую учили не верить эмоциям, а верить цифрам. Она смотрит на датчики и видит красивую кривую — ровную, стабильную, обещающую успех. Она хочет подойти ближе, проверить контакты, сравнить показатели с прогнозируемыми. Ей интересно. Ей безумно, до дрожи в коленях, интересно.       Другая — просто Ро, девчонка из Бруклина, которая помнит, как Стив впервые упал с велосипеда и разбил коленку. Как он плакал, но не от боли, а от того, что «не удержал равновесие». Как Баки смеялся, а я прижигала ссадину зелёнкой, и он морщился, но терпел.       Та Аврора сейчас хочет закричать. Но я не кричу.       Я смотрю на стрелки и записываю показатели.       Мама и профессор называли это «быть взрослой и полезной». Это отвратительно.       — Вторая фаза, — командует Эрскин. — Активация.       Капсула поднимается вверх, закрывается и начинает гудеть. Низкий звук, от которого вибрируют зубы и закладывает уши. Свет внутри становится ярче — сначала золотистым, потом белым, потом почти невыносимым. Я уже не вижу своего друга сквозь стекло, поэтому решаюсь акцентировать внимание на бумагах.       Стив кричит.       Я знаю, что по-другому не может быть. Говард предупреждал вчера — клетки перестраиваются, кости растягиваются, мышцы рвутся и срастаются заново. Он говорил, что это похоже на то, чтобы сгореть заживо и одновременно родиться заново. Но слышать этот крик, представлять, как рот Роджерса открывается в беззвучном вопле, и не иметь возможности подглядеть из-за света из стекла — просто невозможно. Это ломает что-то внутри, где находятся душа и сострадание.       Моя ручка дрожит. Цифры на бумаге расплываются — потому что я не вытираю слёзы, а они уже текут по щекам. От волнения, не иначе.       — Температура поднимается, — выдавливаю я, поглядывая на компьютер с показателями. Голос не слушается, срывается на шёпот. — Девяносто семь… девяносто девять… сто два градуса по Фаренгейту.       Мистер Голден касается моего плеча, но я дёргаюсь. Не сейчас. Не трогайте меня сейчас.       Потому что если он скажет что-то ободряющее — если посмотрит на меня с той отеческой нежностью, от которой я всегда хочу плакать — я разревусь в голос. И не смогу продолжать.       А я должна продолжать. Стив рад видеть меня здесь. Он посмотрел на меня перед капсулой, и в его глазах было столько благодарности за то, что я просто рядом, что я не могла подвести.       — Пульс сто двадцать, — диктую я. — Давление… Давление сто восемьдесят на сто десять. Это слишком высоко.       — В пределах нормы для этой фазы, — отзывается Говард, стоящий неподалёку. Он не оборачивается, полностью поглощенный пультом, но я слышу в его голосе напряжение. — Держитесь.       Легко сказать.       Я пытаюсь разглядеть Стива сквозь стекло и лучи света. Он кричит, что справится, что отключать приборы не нужно и он всё выдержит.       Это невероятно. Это пугающе. Это самое прекрасное и самое страшное, что я видела в жизни.       Учёная во мне шепчет: «Запомни. Запиши. Проанализируй. Ты никогда больше не увидишь ничего подобного». А Аврора перебивает: «Он больше не будет прежним. Твой Стив, который рисовал тебя в блокноте, которого ты укрывала своим пальто в дождливом Бруклине — он умирает прямо сейчас. И рождается кто-то другой».       Я пишу.       Я смотрю.       Я не могу остановиться.       — Рост увеличивается, — говорю я вслух, то и дело переписывая показатели с экрана. — Пять футов, четыре… пять футов, шесть… пять футов, десять… Шесть футов…. Данные растут дальше.       Записать последние изменения я не успеваю. Потому что сила внутри капсулы настолько велика, что в лаборатории выбивает пробки почти из всех источников света. Говард интуитивно помогает мне присесть на пол, чтобы я случайно не накликала на себя беду, прикрывая моё тело собственным.       А после в помещении становится так тихо, что я слышу стук собственного сердца.       Все вокруг медленно поднимаются со своих мест. Дверь капсулы открывается с шипением. Пар вырывается наружу белыми клубами, пахнет озоном, металлом и чем-то солёным — вероятно, просто пот.       Я боюсь увидеть Роджерса. Я всю ночь прокручивала в голове, как это будет. Какой результат мы получим. Мысленно рисовала его новое тело — выше, сильнее, шире. Говард показывал мне расчёты вчера, примерно визуализировал мышечную массу и предполагаемый рост. И я, как учёный, представляла все возможные цифры и величины.       Но цифры — это цифры. А Стив — это Стив.       Когда пар оседает мы все видим его. Нового Стивена Роджерса. Его грудь — широкая до безумия, — тяжело вздымается от неровного дыхания. Он крутит головой, и я вижу его лицо. Те же глаза с детской уязвимостью, та же линия скул, тот же изгиб губ.       Но всё остальное…       Он огромный. Не просто высокий — Роджерс именно огромен. Плечи, которых раньше не было, заполняют всё капсулу. Грудь, которую я запомнила впалой и бледной, теперь перекатывается мышцами под влажной кожей. Руки, когда-то тонкие как веточки, сейчас выглядят так, будто могут согнуть сталь. Смотрю на шею — сильную и крепкую. Смотрю на ключицы, что исчезли под слоем мышц. Смотрю на живот — пресс, какого не было даже у Барнса.       Точно ли это наш Стив?       — Невероятно… — шепчу я.       Говард и Авраам бросаются помочь Роджерсу покинуть камеру, пока по правую сторону от меня оказывается профессор Голден. Он широко улыбается, искренне радуясь этой победе, и помогает мне привстать.       — Вышло? — первое, что спрашивает Стив.       А я наконец позволяю себе улыбнуться и выдохнуть.       — Вышло… — кивает Эрскин. Говард вторит ему, и в его голосе слышится восхищение.       Ноги сами несут меня вперёд, и мы с Пегги оказываемся перед Роджерсом почти одновременно.       Мне непривычно и неловко смотреть на полуголого Стива, что сейчас был выше меня как минимум на полторы головы.       — Как ты себя чувствуешь? — тут же спрашивает Картер. Я закусываю губу.       — Скажи что-нибудь, Стив… — шепчу я.       Мне важно знать об его состоянии. Не для отчёта. Для себя.       — Надень… — говорит кто-то из облепившей толпы, передавая Стивену белую футболку. Я с восторгом наблюдаю за изменившимся другом.       Всё наконец закончилось и закончилось хорошо.       — Нам нужно привести тебя в порядок, — говорю я, и стоящие рядом Говард и Картер кивают.       Только двинуться мы никуда не успеваем.       Всё это время я была уверена, что происходящее с Роджерсом пролетело слишком быстро. Но когда тревога уступила место счастью за то, что всё вышло так, как и должно было, откуда-то сверху разносится громкий взрыв.       Чьи-то руки снова прижимают меня к полу. В ушах гудит, я слышу женские визги со стороны, а сама не понимаю что происходит. Никто не понимает.       — Остановите его, у него образец!       Люди толкаются, пытаются убежать и спастись от нависшей угрозы, которую никто не ожидал. Кто-то, напротив, старается помочь упавшим на землю, кого могли просто затоптать в толпе, и среди таких я замечаю Старка. Он помогает агенту Картер подняться на ноги, когда воздух разрезает первый выстрел. Громкий. Сухой.       Я поднимаю голову как раз в тот момент, когда Авраам медленно оседает на пол. Мне не видно его лица. Зато прекрасно видно, как на его спине начинает расплываться красное пятно, когда мужчина заваливается на бок.       — Доктор! — кричит Говард, намереваясь подойти к раненному.       Я смотрю на него недолго. Потому что сразу после слышу ещё несколько выстрелов, и вижу, как солдаты рядом падают друг за другом. Кровь заливает белый кафель.       — Стив!       Я кричу имя товарища, совершенно не понимая зачем. Нахожу его глазами и вижу, как он бежит. Прямо на врага — какого-то неизвестного мужчину, — совершенно не беспокоясь о том, что его тоже могут подстрелить.       А потом что-то ударяет меня в левый бок.       Сначала я не чувствую боли. Только толчок — резкий, грубый, заставивший меня сделать шаг назад и случайно упереться поясницей в пульт управления. Я опускаю руку на ушибленное место, а когда поднимаю её на свет, замираю.       С пальцев к запястью стекает тонкая полоска чего-то алого, пока на халате, чуть ниже места, где находился желудок, расплывается тёмное пятно. Оно растёт слишком быстро — я успеваю судорожно моргнуть три раза, прежде чем первые капли крови падают на кафель.       Крови. Моей крови.       Я машинально поднимаю взгляд и встречаюсь глазами со Стивом. Он был уже у двери, но почему-то решил обернуться. И он увидел то, чего так явно не хотел.       Его рот открывается в беззвучном крике, и он дёргается ко мне, но пули свистят снова, и чьи-то руки отталкивают Роджерса.       — Беги, он нужен нам живым! — кричит Картер, и Стив слушается. Потому что так нужно. Потому что надеется, что мне помогут.       Я и сама надеюсь на это.       И в момент, когда широкая фигура выбегает из здания, боль наконец приходит и отзывается во всём теле.       Я не знала, что так бывает. Думала, раны покалывает, жжёт, тянет — как пишут в книгах. Но это не так. Ранение ощущается так, словно кто-то всунул внутрь раскалённую кочергу и начал её крутить. И представляя это, я медленно оседаю на пол, облокачиваясь спиной на всё тот же стол с датчиками. Дыхание становится неровным.       — Аврора!       Мистер Голден.       Он опускается на колени рядом, его лицо — белое, как бумага, в которой я только что писала. Профессор что-то шепчет, но я не слышу, потому что в ушах шумит.       — Профессор… — шепчу я. — Больно…       Я не думала, что заплачу. Но слёзы сами полились по щекам.       Мои пальцы цепляются в чужой халат, пока я чувствую, как кровь — липкая и неприятная, — стекает из раны прямо на пол под меня.       — Держись, девочка… — голос Голдена дрожит. Он достаёт что-то из кармана — это оказывается маленький шприц, блеснувший иглой в свете ламп. — Сейчас, сейчас…       Он поднимает рукав моего халата и делает укол прямо в вену. Холодное железо входит под кожу, и оттуда, из иглы, разливается что-то покалывающее, ранее мне незнакомое.       — Что вы делаете? — я признаю голос Говарда. Он опадает на колени с другой стороны, и его брюки мгновенно пропитываются моей кровью.       В глазах темнеет.       — Что вы ей ввели, Эндрю?!       — Морфий, — отрезает профессор, убирая шприц обратно в карман. — Обезболивающее. Она в шоке.       — Морфий? — Говард неожиданно хватает старшего за воротник. Я вижу это уже сквозь пелену. — Что вы ввели ей? Морфий не поможет, если задета артерия! Отвечайте, что вы ввели!       — Морфий, — сухо повторяет Голден, и его голос вдруг становится спокойным. Слишком. — И кое-что ещё.       Он смотрит на меня. В его глазах мелькает что-то странное. А может, я просто потеряла слишком много крови, чтобы мыслить здраво.       — Держись, Аврора. — шепчет он. — Скоро у тебя всё будет хорошо.       Темнота наступает с самых краёв. Как будто, кто-то медленно задвигает шторы, оставляя маленький кружок света: лицо Говарда, сжавшего мою окровавленную руку, потолок с длинной трещиной и отстранившегося профессора.       — Аврора! — Говард трясёт меня за плечи. — Не закрывай глаза! Слышишь? Не смей!       Но я больше не могу. Тело стало чужим — тяжёлым, ватным. Боль уходит, и это страшнее всего. Потому что когда боль уходит, значит…       Я вижу над собой лицо мистера Голдена. Он улыбается. Так странно, так спокойно.       — Всё будет хорошо, Аврора, — он повторяет это как в бреду. — Ты только потерпи.       Мои губы шевелятся. Я хочу сказать что-то Говарду, что-то важное, что должно было прозвучать прямо сейчас. Попросить увидеться с мамой. Сказать, чтобы передал Стиву… и чтобы нашёл Баки, когда тот вернётся… и чтобы…       Но слова не приходят.       Только одна мысль, холодная и ясная, как лезвие ножа.       Я умираю.