Часть 5

Они так и остались сидеть в полумраке огромной библиотеки. Огонь в камине постепенно догорал, превращаясь в груду уютно светящихся рубиновых углей, которые отбрасывали мягкие, ленивые тени на корешки старинных книг. Элайджа плавно переменил положение тела, устраиваясь поудобнее и увлекая Гермиону за собой. Его большая согревающая ладонь больше не сжимала её колени с прежней хищной интенсивностью. Вместо этого он аккуратно приобнял её за плечи, позволяя девушке уютно откинуться назад. Гермиона, чьё сердце всё ещё взволнованно трепетало, сделала глубокий выдох и робко опустила голову ему на плечо, бережно спрятав свои ладони у него на груди. Собственная магия внутри неё, уловив это долгожданное чувство покоя, наконец утихомирилась. Она больше не жгла вены концентрированным жаром, а разлилась по телу приятным, убаюкивающим теплом. Напряжение взрослого вожделения никуда не исчезло — оно просто трансформировалось в глубокое, звенящее чувство абсолютной безопасности. Гермиона впервые за долгие годы поймала себя на мысли, что ей больше не нужно быть начеку. Ей не нужно было спасать мир, планировать побег или защищать друзей. Здесь, в кольце этих сильных рук, она могла позволить себе слабость. — Расскажите мне о вашем детстве, Гермиона, — тихо, почти шепотом попросил Элайджа, ласково поглаживая её по плечу через ткань платья. Его подбородок слегка касался её каштановых кудрей, от которых пахло ванилью и корицей. — Каким вы помните мир до того, как в вашей жизни всё стало… слишком сложно? Гермиона улыбнулась в темноту, разглядывая пляшущие отблески огня на ковре. — Моё детство было очень… упорядоченным, — мягко заговорила она, и её голос в тишине комнаты звучал как умиротворяющая мелодия. — Мои родители — стоматологи. Очень консервативные, приличные люди. Наш дом всегда был наполнен запахом чистоты, свежих газет и… тишиной. Я была странным ребенком. У меня не было друзей-сверстников, потому что я считала их игры скучными. Моими лучшими друзьями были энциклопедии. Помню, как папа построил для меня маленькую полку в моей комнате, и я гордилась ею так, словно это был личный замок. Элайджа внимательно слушал её, улавливая каждую интонацию. Его поражало, как эта девушка, выросшая в столь обычной, размеренной человеческой среде, смогла развить в себе такую колоссальную внутреннюю силу. — А вы? — Гермиона чуть приподняла голову, заглядывая ему в лицо. Её карие глаза в полумраке казались огромными. — Каким было ваше детство, Элайджа? Вы ведь выросли не в Англии? Майклсон на мгновение замолчал. В его памяти пронеслись картины тысячелетней давности: дикие леса Нового Света, запах сырой земли, грубые деревянные хижины и суровый лик отца. Но для Гермионы он облек эти древние воспоминания в красивую, завуалированную форму. — Моя семья много путешествовала, — ответил он, и в его голосе проскользнула легкая ностальгия. — Мы выросли в очень уединенном, диком месте, вдали от больших городов. Мой отец был строгим, воинственным человеком, который требовал от нас абсолютного подчинения. Моя мать… она была сильной женщиной, хранительницей наших семейных тайн. Нас было много, и мы учились выживать вместе, защищая друг друга от внешних угроз. Наверное, поэтому я так ценю тишину этих стен. Здесь я могу не думать о бесконечных долгах перед прошлым. Гермиона покрепче прижалась к нему, сочувствуя его затаенной грусти. Они разговаривали так еще очень долго, переходя от воспоминаний к философии, от шутливых споров о вкусах в искусстве к уютному молчанию. Это была та самая тихая гавань, о которой они оба мечтали, и предвкушение их общего будущего теперь казалось им обоим самым правильным чувством на свете. Тихий, размеренный голос Элайджи, уютное тепло камина и терпкое вино сделали то, чего не удавалось ни одному успокаивающему зелью за последний год. Напряжение, державшее Гермиону в тисках последние дни, окончательно отпустило её. Поддавшись накатившей истоме, она медленно закрыла глаза, её дыхание выровнялось, а каштановые кудри уютно рассыпались по плечу Первородного. Она заснула — глубоко, спокойно и безмятежно, впервые за долгое время не видя кошмаров. Элайджа замер, боясь шелохнуться. Его вампирский слух уловил, как её пульс замедлился, став ровным и ритмичным. На губах девушки блуждала едва заметная, расслабленная улыбка. В этот момент она казалась ему невероятно хрупкой и беззащитной. Его собственная внутренняя тьма, дремавшая веками, отступила, уступая место чистому, глубокому чувству нежности и благородства. Он аккуратно отставил бокалы на столик, стараясь не издать ни единого звука. Затем Элайджа плавно скользнул рукой под её колени, а второй бережно прижал её спину к себе, поднимая девушку на руки. Гермиона лишь тихо, сладостно вздохнула во сне и неосознанно уткнулась носом в лацкан его пиджака, ближе к источнику тепла. Собственная магия внутри неё отозвалась на это движение мягкой, убаюкивающей волной, которая незримо окутала их обоих. Он бесшумно покинул библиотеку. Он поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж, где располагались гостевые покои, и толкнул дверь в самую уютную и светлую спальню. В комнате уже горел невысокий огонь в камине, приготовленный слугами, а постель из белоснежного шелка была аккуратно заправлена. Элайджа бережно опустил Гермиону на кровать. Он аккуратно снял с её ног туфли и накрыл её до самого подбородка мягким, тяжелым одеялом. Девушка устроилась поудобнее, смешно сморщив носик во сне, но не проснулась. Вампир несколько минут просто стоял у постели, вглядываясь в её лицо в полумраке. Ему безумно хотелось коснуться пальцами её щеки, но он сдержал себя, не желая тревожить её чуткий сон. Он вел себя как истинный джентльмен из прошлых веков, для которого безопасность и покой этой удивительной девушки были превыше собственных желаний. Он тихо развернулся, подошел к окну, плотно задернул тяжелые шторы, чтобы утреннее солнце не разбудило её слишком рано, и направился к выходу. Перед тем как закрыть дверь, Элайджа бросил на неё последний взгляд и тихо прошептал: — Добрых снов, Гермиона. Он остался охранять её покой в коридоре, чувствуя, что эта ночь навсегда изменила траекторию его вечности. Яркие лучи утреннего солнца пробивались сквозь стыки тяжелых портьер, когда Гермиона медленно открыла глаза. Первые несколько секунд её разум, привыкший к скромной обстановке съёмной квартиры, пребывал в глубоком замешательстве. Она лежала на огромной кровати с балдахином, укутанная в невероятно мягкое, невесомое одеяло, а вокруг высились стены просторной спальни, дышавшей старинной роскошью. Гермиона резко села, и паника, оставшаяся со времён войны, на мгновение сковала грудь. Рука по привычке метнулась к потайному карману за палочкой, но, нащупав свое платье, Грейнджер замерла. В памяти яркой вспышкой пронеслись события вчерашнего вечера: библиотека, камин, тепло рук Элайджи и то, как сладостно она уснула на его плече под тихий бархатный голос. Щёки тут же вспыхнули пунцовым румянцем. Она провела ночь в доме мужчины! Но, оглядев себя, Гермиона поняла, что платье на ней, одеяло бережно поправлено, а туфли аккуратно стоят возле кровати. Чистая магия внутри неё радостно и спокойно запульсировала, подтверждая: она в абсолютной безопасности. Элайджа проявил благородство, не позволив себе лишнего и бережно перенеся её в постель. Чувство глубокой благодарности и нарастающего, трепетного вожделения к этому человеку затопило её с головой. Она быстро привела себя в порядок, обулась, попыталась пальцами усмирить растрепавшиеся кудри и робко толкнула тяжелую дверь спальни. Поместье было залито утренним светом. Ориентируясь на умопомрачительный аромат свежесваренного кофе и поджаренных тостов, Гермиона спустилась по мраморной лестнице и заглянула в уютную малую столовую. Элайджа был там. Он уже сменил вечерний пиджак на элегантный темно-синий джемпер, который мягко облегал его широкие плечи. Мужчина стоял у высокого окна с утренней газетой, но, стоило Гермионе переступить порог, он тут же обернулся. Его карие глаза полыхнули абсолютным теплом и заботой. — Доброе утро, Гермиона, — он сделал шаг навстречу, одарив её своей безупречной, мягкой улыбкой. — Надеюсь, вы выспались? Простите, что не стал будить вас ночью. Вы выглядели настолько умиротворенной, что у меня не поднялась рука нарушить ваш покой. — Доброе утро, Элайджа, — Гермиона робко улыбнулась, отчаянно борясь со смущением, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Всё в порядке, спасибо вам. Это… самая спокойная ночь за очень долгое время. И спасибо за вашу… заботу. — Для меня это было честью, — искренне ответил он, отодвигая для неё стул у стола, где на белоснежной скатерти уже ждал безупречный завтрак: дымящийся кофе, свежие круассаны, ягоды и тонкие тосты. — Присаживайтесь. Нам обязательно нужно подкрепиться перед тем, как я верну вас в Лондон. Хотя, признаться честно, мне бы очень хотелось продлить это утро как можно дольше. Гермиона села, чувствуя, как от его слов и близости внутри снова разгорается то самое томительное, сладкое предвкушение. Этот день только начинался, но доверие между ними стало настолько осязаемым, что скрывать взаимное притяжение уже не имело никакого смысла. После завтрака, допивая свой потрясающий кофе, она бросила взгляд на настенные часы в столовой и резко замерла, едва не поставив чашку мимо блюдца. — Боже мой, Элайджа, сколько я спала? — в её голосе промелькнула паническая нотка строгой отличницы. — Сегодня же четверг! У меня выходной в лавке, и я совершенно забыла… У меня ведь днем запланирована встреча с Гарри! Майклсон удивленно приподнял бровь, уловив в её голосе искреннее волнение. — С тем самым близким другом, о котором вы говорили? — Да, с ним, — Гермиона поспешно поднялась из-за стола, судорожно пытаясь разгладить складки изумрудного платья. — Мы не виделись больше месяца. Он специально вырвался, чтобы навестить меня в Лондоне. Нам нужно так много обсудить… Но это днем. А как же наш вечер? Элайджа, мы ведь договаривались встретиться сегодня! Я совершенно не хочу отменять наши планы. На губах Элайджи появилась мягкая, торжествующая улыбка. Ему было невероятно приятно видеть, что эта рассудительная девушка дорожит временем с ним так же сильно, как и он сам. — Ни в коем случае, Гермиона. Мы ничего не будем отменять, — его низкий голос прозвучал бархатисто и уверенно. Он тоже поднялся, делая шаг ближе к ней. — Проведите день с вашим другом. Ну а вечером, скажем, в восемь часов, я буду ждать вас. Мы продолжим наш прерванный ужин. А сейчас позвольте мне немедленно доставить вас домой, чтобы вы всё успели. Вскоре они сидели в роскошном кожаном салоне его черного автомобиля, который плавно, но быстро мчался по утреннему шоссе в сторону Лондона. Напряжение в закрытом пространстве машины снова сгустилось, приобретая новые, чувственные оттенки. Гермиона сидела рядом, её пальцы нервно перебирали ремешок сумочки, а магия внутри неё испуганно и сладостно пульсировала. Она искоса поглядывала на безупречный профиль Элайджи, на его сильные руки, уверенно держащие руль, и внутри неё разгорался настоящий пожар из взрослого вожделения. Ей было безумно жаль, что это утро прервалось, но мысль о том, что они увидятся вечером кружила голову. Машина мягко затормозила у её знакомого кирпичного дома в Тоттенхэме. До приезда Гарри оставалось еще достаточно времени, чтобы успеть переодеться и смыть остатки смущения. Элайджа заглушил мотор. В салоне воцарилась оглушительная, интимная тишина. Он повернулся к ней, и его карие глаза потемнели от вернувшегося, сдерживаемого напряжения. Он аккуратно взял её за руку, и от этого прикосновения у Гермионы перехватило дыхание, а мышцы тела сладостно сжались. — Идите, Гермиона, — тихо, с бархатной хрипотцой в голосе произнес Первородный, нежно поглаживая большим пальцем её ладонь. — Хорошо проведите время с другом. Но помните, что ровно в восемь я буду стоять у вашего крыльца. — Мои мысли в любом случае будут заняты вами, Элайджа, — прерывистым, тихим шепотом призналась она, смело глядя ему в глаза. — Я буду считать минуты до восьми вечера. Элайджа мягко улыбнулся, оценив её смелость, и поднес её руку к своим губам, оставив на коже горячий, долгий поцелуй, от которого у Гермионы по всему телу разбежались огромные мурашки. Она вышла из машины на ватных ногах, взволнованная, счастливая и полностью растворенная в сладком предвкушении их сегодняшнего вечера.