Часть 7

Элайджа больше не стал сдерживать лавину чувств, которая копилась в нём с самой первой встречи в букинистической лавке. Он медленно поднял руку, и его длинные, тёплые пальцы аккуратно легли на её подбородок, заставляя Гермиону приподнять лицо. Девушка заворожённо смотрела в его карие глаза, которые сейчас потемнели до глубины ночи, отражая лишь пламя собственного желания. Её дыхание полностью остановилось, а магия внутри тела сладостно сжалась в тугой, пульсирующий узел, готовый взорваться от одного прикосновения. Элайджа наклонился и наконец преодолел те жалкие, невыносимые сантиметры, что разделяли их. Он мягко, но невероятно уверенно накрыл её губы. Гермиона шумно выдохнула ему прямо в рот, чувствуя, как земля в ту же секунду уходит из-под ног. Это не было похоже на те неуклюжие, мимолётные поцелуи из её прошлого. Поцелуй Элайджи был глубоким, тягучим и умопомрачительно взрослым. Он пробовал её на вкус медленно, бережно, словно листая страницы бесценной рукописи, но под этой аристократической сдержанностью Гермиона кожей ощущала колоссальную, первобытную мужскую страсть. Острое, концентрированное вожделение мгновенно ударило в низ живота, заставляя мышцы сладостно и крепко сжаться. Внутренний пожар вспыхнул с новой силой: по венам разлился обжигающий жар, а по всему телу, от шеи до кончиков пальцев ног, побежали огромные, покалывающие мурашки. Гермиона полностью потеряла контроль над своим безупречным разумом — латынь, книги, правила приличия начисто испарились из её головы, уступая место чистым инстинктам. Она судорожно подалась вперед, сильнее прижимаясь своим хрупким телом к нему. Её ладони скользнули с его плеч вверх, пальцы запутались в его идеально уложенных тёмных волосах, слегка нарушая их безупречный порядок. Она ответила на поцелуй с той самой решительностью, которая так восхищала Элайджу, раскрывая губы навстречу его горячему дыханию и увлекая его за собой в этот водоворот. Элайджа почувствовал эту перемену. Его руки на её талии сжались сильнее, собственническим, властным жестом притягивая её вплотную, так что её платья натянулся до предела. Он углубил поцелуй, делая его более властным и требующим, полностью подчиняя себе её дыхание и заставляя Гермиону тихо, сладостно стонать ему в губы от невыносимого, пьянящего наслаждения. Когда они наконец на секунду отстранились друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Гермиона осталась стоять, уткнувшись лбом в его плечо. Её грудь бурно вздымалась, сердце колотилось в ушах как сумасшедшее, а пальцы всё ещё крепко сжимали ткань его джемпера. — Боже мой… — едва слышно, прерывистым шепотом выдохнула она в темноту комнаты. Элайджа лишь нежно уткнулся губами в её макушку, ласково поглаживая её спину. Тонкая грань между предвкушением и реальностью была стерта, и впереди их ждала целая ночь. Они стояли в полумраке гостиной, жадно глотая наэлектризованный воздух. Сердце юной волшебницы колотилось так бешено, что, казалось, его стук заполнял всю комнату. Элайджа не выпускал её из объятий. Его большие, тёплые ладони медленно скользнули по вниз очерчивпя силуэт. Он чуть отстранился, заглядывая ей в лицо. Его карие глаза потемнели от вернувшейся, едва сдерживаемой страсти, но взгляд оставался бесконечно нежным, бережным и обожающим. — Ты прекрасна, Гермиона, — тихо, с глубокой бархатной хрипотцой в голосе прошептал он в темноту комнаты. Его пальцы ласково коснулись её горящей щеки. — Твой отклик… твоя смелость пьянят меня сильнее любого вина. Ты даже не представляешь, сколько жизни и чистого огня в тебе скрыто. Гермиона шумно, судорожно выдохнула, чувствуя, как от его интимного шепота внизу живота всё сладостно сжалось, а мышцы тела натянулись в изнуряющем, томительном предвкушении. Ей безумно нравилось то, как он смотрел на неё — как на величайшее сокровище мира. Но острая реальность момента внезапно напомнила о её полной неопытности, заставив строгую отличницу внутри неё снова робко поднять голову. Пытаясь выиграть немного времени и унять дрожь во всём теле, Гермиона мягко отстранилась на шаг, нехотя выпуская его тёплые плечи из своих пальцев. — Элайджа… — её голос чуть дрогнул. Она неловко поправила ремешок платья и посмотрела на недопитую бутылку на журнальном столике. — Может быть… ещё немного вина? Мне кажется, мне нужно сделать глоток. Чтобы немного… успокоиться. Он мягко улыбнулся. Будучи невероятно чутким мужчиной, мгновенно считал её состояние. Он не стал настаивать на близости, а лишь галантно кивнул, подошел к винному шкафу оценивая содержимое и делая выбор. Гермиона приняла болкал и сделала несколько быстрых, крупных глотков, чувствуя, как терпкий алкоголь приятной лавой растекается по груди, но внутреннее волнение никуда не исчезло. Она поставила бокал обратно и, решившись на абсолютную, обнажённую искренность, прямо посмотрела в его тёмные глаза. На её щеках горел густой, пунцовый румянец. — Дело не в вине, Элайджа, — прерывистым, тихим шёпотом призналась она, сжимая пальцы в замок. — Я просто… я должна сказать. Я очень сильно хочу тебя. До безумия. Но… я немного боюсь. Боюсь этого первого раза. Я ведь совсем ничего не умею, и я боюсь сделать что-то не так или… показаться тебе глупой. Она замолчала, робко прикусив губу и замирая в ожидании его ответа, доверив этому невероятному мужчине свой самый сокровенный страх. Элайджа нежно забрал бокал из её подрагивающих пальцев и поставил его на кофейный столик рядом со своим. Его умиляла и глубоко трогала эта поразительная, кристальная открытость. За тысячу лет первородный вампир привык к тому, что женщины скрывали свой страх за масками ложного высокомерия, кокетства или наигранного опыта. Но Гермиона, с её выдающимся, острым разумом, сейчас сидела перед ним абсолютно беззащитная в своей честности. И эта уязвимость делала её в его глазах бесценной. Он аккуратно увлек её за собой на мягкий, уютный тканевый диван. Элайджа сел глубже, позволяя Гермионе устроиться рядом, и ласково обнял её за плечи, укрывая своим теплом. Собственная магия девушки, чутко отозвавшись на это безопасное, бережное движение, окончательно усмирила свой бурный бег и разлилась по телу упоительной истомой. Внизу живота всё еще сладостно, тяжело пульсировало взрослое вожделение, но паника отступила. — Гермиона, посмотри на меня, — тихо, с бесконечной нежностью попросил Элайджа, слегка приподнимая её лицо за подбородок. Его карие глаза светились мягким, согревающим теплом. — Твоя честность — это лучшее, что я встречал в своей жизни. Меня ничуть не пугает то, о чём ты говоришь. Напротив, то, что ты доверяешь мне свои страхи, восхищает меня. Гермиона робко вздохнула, упираясь ладонями в его широкую грудь и чувствуя размеренный, сильный стук его сердца. — Я просто… я привыкла всё контролировать, Элайджа. В книгах, в учебе — везде были четкие формулы и инструкции. А здесь нет никаких правил. Я боюсь разочаровать тебя. Боюсь, что это будет… не так, как ты привык. Она вовремя прикусила язык. Ей безумно хотелось сказать, что из-за тяжелых потрясений последнего года и бесконечной борьбы за выживание у неё просто физически не было времени на личную жизнь. Но говорить о войне с маглом было нельзя — Статус секретности строго запрещал подобные откровения, да и как бы она объяснила ему всё это, не выдавая существования магического мира? Поэтому она оставила особые причины своей неопытности при себе. Элайджа тихо, бархатисто рассмеялся, и этот звук заставил сердце Гермионы сделать сладостный кувырок. Он прижал её к себе чуть ближе, ласково поглаживая по спине, отчего по её бедрам и коже снова побежали огромные, покалывающие мурашки. — Глупенькая, — нежно прошептал он в самые губы, обжигая её своим дыханием. — Твой острый ум и твоя чистота — вот что меня покорило. Ты не можешь меня разочаровать. В этой главе нашей истории нет оценок и экзаменов. Мы будем двигаться так медленно, как ты захочешь. Я буду чувствовать каждое твое дыхание, каждый удар твоего сердца. Тебе не нужно ничего «уметь», Гермиона. Тебе нужно просто довериться мне. Позволь мне позаботиться о тебе. Гермиона уткнулась носом в его шею, вдыхая родной аромат дорогого парфюма и хвои. Её мышцы сладостно расслабились под его согревающей ладонью, а томительное предвкушение окончательно вытеснило остатки страха. Они сидели в обнимку в полумраке гостиной, тихо обсуждая свои чувства за глотком вина, и эта интимная беседа связывала их души крепче любых древних уз.