Часть 11

Весь следующий день прошёл для Гермионы под знаком глубоких, серьёзных размышлений. Сидя за своим столом в букинистической лавке, она механически перебирала страницы старинных каталогов, но её выдающийся, системный разум был занят совершенно иным. Она понимала, что их отношения вышли на ту критическую точку, когда скрывать правду становилось не просто сложно, а нечестно по отношению к Элайдже. Он был безупречным, благородным мужчиной, который подарил ей невероятную ночь, окружил её заботой и открыл перед ней свою душу. Обманывать его, пряча палочку во внутренний карман и выдумывая нелепые сказки про «кельтские идиомы» каждый раз, когда Джинни или Гарри произносят магические термины, было выше её сил. «Я должна рассказать ему о магии, — твёрдо решила Гермиона, сжимая пальцами перьевую ручку. — Статус секретности суров, но Министерство допускает раскрытие тайны супругам или самым близким людям, с которыми связываешь жизнь. А я хочу связать свою жизнь с ним». Но строгая логика отличницы подсказывала ей правильный алгоритм. Прежде чем обрушить на обычного человека новость о существовании волшебников, заклинаний и Министерства магии, им нужно было сделать самый важный шаг — официально обсудить их чувства, серьёзность намерений и планы на будущее. Ей необходимо было услышать от него, что это не просто мимолётный роман, а нечто постоянное. Только имея под ногами твёрдый фундамент взаимных обязательств, она смогла бы полностью довериться ему и открыть свою главную тайну. В это же самое время в своём загородном поместье Элайджа Майклсон испытывал удивительно похожие душевные терзания. Он стоял у высокого окна библиотеки, задумчиво глядя на дождливый сад. Первородный вампир, привыкший держать свои секреты за семью замками, впервые в жизни остро желал полной, абсолютной честности с женщиной. Гермиона покорила его своим разумом, своей кристальной чистотой и той поразительной уязвимостью, которую она доверила ему на диване. Он не мог и дальше притворяться перед ней обычным магловским коллекционером. Он должен был рассказать ей о своей истинной природе, о тысяче лет за спиной, о жажде крови и о том, что он — бессмертное существо. Но Элайджа, будучи аристократом до мозга костей, понимал: такая правда может испугать хрупкую человеческую девушку. Ей нужна была абсолютная уверенность в нём. «Сначала мы должны обговорить наши чувства, — думал вампир, поправляя манжеты рубашки. — Я должен прямо сказать ей о серьёзности моих намерений. О том, что я вижу её своим будущим. И когда она поймёт, что моя преданность непоколебима, я смогу открыть ей свою истинную сущность». Они оба готовили один и тот же разговор, совершенно не подозревая, что каждый из них скрывает силу, способную перевернуть представления другого о мире. В восемь часов вечера чёрный автомобиль Элайджи послушно замер у крыльца Гермионы. Когда она вышла к нему в простом, но изящном трикотажном платье, винного цвета. Элайджа галантно открыл перед ней дверцу. В салоне машины воцарилась интимная, звенящая тишина, наполненная глубоким взаимным притяжением и предвкушением очень важного, взрослого разговора. Они ехали в поместье, и внутри у обоих сладостно, тяжело сжималось всё тело от понимания: этот вечер станет поворотным в их судьбе. Они устроились в библиотеке поместья — в том самом месте, где ещё недавно весело спорили о Гоббсе и Тюдорах. Но сегодня на дубовом столике между их креслами не было старинных книг. Там стояли лишь два бокала с глубоким рубиновым вином, а в камине ровно и спокойно потрескивали дрова, наполняя комнату живым, согревающим теплом. Напряжение взрослого вожделения, бушевавшее между ними последние дни, уступило место совершенно иной, звенящей интимности. Это была минута абсолютной ментальной близости. Элайджа плавно отставил свой бокал, пододвинулся ближе и бережно взял Гермиону за руки. Его большие, тёплые ладони надёжно укрыли её тонкие пальцы. Гермиона подняла взгляд, и ех карие глаза встретились. Собственная магия внутри неё, чутко улавливая важность момента, замерла под самым сердцем, разливаясь по венам ровным, убаюкивающим теплом. — Гермиона, — негромко заговорил Элайджа, и его низкий бархатный голос зазвучал с той поразительной весомостью, которая выдавала в нём мужчину, привыкшего держать своё слово. — Моя жизнь всегда была наполнена хаосом, обязательствами и бесконечной борьбой. Но за ту неделю, что я знаю тебя, всё изменилось. Твой потрясающий ум, твоя кристальная чистота и та уязвимость, которую ты мне доверила… они перевернули мой мир. Я хочу, чтобы ты знала: то, что происходит между нами — это не мимолётный роман. Мои намерения в отношении тебя более чем серьёзны. Я вижу тебя в своём будущем, Гермиона. Каждую секунду этого будущего. Гермиона шумно, судорожно выдохнула, чувствуя, как от его слов в груди разливается невероятная, щемящая нежность. Сердце колотилось в ушах как сумасшедшее, а к щекам подступил густой, пунцовый румянец. Ей было безумно важно услышать именно это. Весь её горький военный опыт, всё её одиночество в магловском Лондоне словно растворились в тепле его ладоней. — Элайджа… — прерывистым, тихим шёпотом отозвалась она, сильнее сжимая его пальцы в ответ. — Для меня это тоже… не просто увлечение. После всего, через что мне пришлось пройти, я разучилась доверять людям. Я думала, что навсегда останусь лишь «надёжным плечом» для других, голосом разума, от которого всегда ждут готовых решений. Но рядом с тобой я впервые почувствовала себя защищённой. Я хочу быть с тобой, Элайджа. Я хочу строить планы, смотреть вперёд и не бояться завтрашнего дня. Они сидели в полумраке библиотеки, обнажая друг перед другом свои чувства слой за слоем. Без недомолвок, без кокетства, с той абсолютной, зрелой искренностью, которая связывает людей крепче любых обязательств. Твёрдый фундамент их общего будущего был заложен прямо здесь, у этого камина. Наступила долгая, пронзительная пауза. Оба смотрели друг другу в глаза, чувствуя, как барьеры, разделявшие их миры, рушатся под натиском этой любви. Решимость, копившаяся в них весь день, достигла своего апогея. Жить во лжи после таких признаний было просто невозможно. Они глубоко вздохнули и, повинуясь единому внутреннему порыву, заговорили одновременно. Голоса переплелись в тишине комнаты, когда они произнесли практически одно и то же: — Я хочу быть честной, и я должна тебе кое-что рассказать, — одновременно с ним выдохнула Гермиона. — Я хочу быть честным, и я должен тебе кое-что рассказать, — в ту же секунду эхом отозвался Элайджа. Фраза повисла в воздухе библиотеки. Гермиона замерла с приоткрытым ртом, а Элайджа удивлённо приподнял бровь, потрясённый этим совпадением. Они смотрели друг на друга в упор в ошеломлённой тишине, и оба внезапно поняли: прямо сейчас маски будут сброшены окончательно. Гермиона замерла, вглядываясь в потрясённое лицо Элайджи. Сердце колотилось в груди с такой силой, словно пыталось пробить рёбра. Собственная магия внутри неё, освобождённая принятым решением, больше не пряталась — она заставила воздух вокруг кресел мелко, электрически вибрировать. — Позволь мне… — прерывистым шёпотом попросила она, крепче сжимая его тёплые ладони. — Пожалуйста, Элайджа. Позволь мне сказать первой. Иначе я просто потеряю мужество. Майклсон молча, бесконечно нежно кивнул. Его глаза искрили интересом, но он послушно замер, готовый слушать. Гермиона глубоко вздохнула. Она медленно запустила руку во внутренний потайной карман своего трикотажного платья и достала оттуда тонкую, изящную палочку из древесины виноградной лозы с жилой дракона внутри. В мире маглов этот предмет выглядел как обычная деревянная указка, но Элайджа, обладавший вековым чутьем, мгновенно зафиксировал, как от этой вещи во все стороны ударила волна концентрированной, чистой энергии. — Я не обычный человек, Элайджа, — тихо, но удивительно твёрдо произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Я волшебница. Прямо среди вас, людей, существует огромный, скрытый Статусом секретности магический мир со своим Министерством, школами и законами. Моя магия — она часть меня, она идёт из моего собственного внутреннего ядра, а эта палочка — лишь проводник. Она отвела руку в сторону. Воспоминания о вчерашней ночи, о его бережных руках на её бёдрах, о сладком утреннем поцелуе и чувстве абсолютной безопасности заполнили её сознание чистым, звенящим счастьем. — Экспекто Патронум, — выдохнула она. Из кончика палочки с тихим, хрустальным звоном вырвалось колоссальное облако ослепительного серебряного света. Оно стремительно сгустилось, и прямо посреди библиотеки поместья соткалась призрачная, сияющая выдра. Она сделала грациозный круг по комнате, оставляя за собой шлейф из серебряных искр, мягко ткнулась носом в ладонь ошеломлённого Элайджи, обдав его вековым, абсолютным теплом, и медленно растаяла в воздухе. — Это Патронус, — прошептала Гермиона, и на её губах заиграла грустная, нежная улыбка. — Самое прекрасное, чистое и светлое заклинание, которое существует в моём мире. Оно соткано из счастья и защищает от абсолютного зла. После войны я смогла вызвать его только благодаря мыслям о тебе. Элайджа сидел, буквально вдавленный в спинку кресла. За тысячу лет своей жизни Первородный вампир видел многое. Он знал ведьм Нового Орлеана, их грязную, тяжёлую магию крови, жертвоприношений и духов земли. Но то, что он увидел сейчас — эта чистая, автономная, бьющая изнутри сила, соткавшая ослепительный живой свет — повергло Древнего в состояние абсолютного, первозданного шока. Он понятия не имел, что бок о бок с человечеством веками скрывается целая цивилизация высших магов. Но Гермиона не дала ему опомниться. Её улыбка угасла, уступая место вековой, глубокой боли. — Но магия — это не только свет, Элайджа, — её голос упал до глухого шёпота. — Всего год назад в центре нашего мира закончилась жестокая, кровопролитная война. Расистский психопат пытался уничтожить маглорожденных и поработить всех в остальных. И я… я была в самом эпицентре этого кошмара. С семнадцати лет я бежала, голодала, пряталась в лесах и сражалась. Она горько, надрывно усмехнулась, качая каштановыми кудрями. — В моем мире у меня есть официальное звание. Меня тошнотворно зовут «Золотой девочкой» и «Героиней войны». Нас с Гарри и Роном преследуют репортёры, от нас требуют готовых решений, нас боготворят… Именно поэтому я сбежала в магловский Лондон. Чтобы просто побыть обычной. Чтобы меня любили не за ордена. Гермиона замолчала. Наступила тяжёлая, звенящая пауза. Она посмотрела на свои дрожащие руки, а затем подняла взгляд на Элайджу, в котором читался дикий, первобытный страх — страх, что сейчас, увидев её изломанную изнанку, он отвернется. — И ты должен знать самую страшную правду, если мы говорим о серьёзности планов, — прерывисто выдохнула она, чувствуя, как к глазам подступают горячие слёзы. — Война оставляет шрамы, которые не заживают. Меня пытали, Элайджа. Очень долго и жестоко. Из-за действия тёмномагических проклятий моё тело истощено. Я никогда… никогда не смогу иметь детей. Моя репродуктивная система полностью выжжена тёмной магией. Она высвободила свои руки из его ладоней и подняла палочку, направляя её на собственное тело. — Фините Инкантатем, — тихо произнесла она, снимая маскирующие иллюзии. Элайджа резко втянул воздух сквозь зубы, и его сердце на секунду замерло. Безупречная, чистая кожа Гермионы прямо на его глазах изменилась. На её левом предплечье проступили уродливые, неровные белёсые шрамы, глубоко въевшиеся в плоть, складывающиеся в грубое, вырезанное ножом слово «Грязнокровка». На её тонком горле, у самого подбородка, проявился рваный, багровый след от лезвия кинжала Беллатрисы Лестрейндж. Такие же следы от пыточных заклинаний покрывали ключицы и запястья. Гермиона сидела перед ним — обнажившая свою душу, свою боль, своё бесплодие и свои шрамы. Она закрыла лицо руками, её плечи судорожно затряслись от беззвучных слёз. — Вот такая я… героиня, Элайджа, — задушено прошептала она сквозь пальцы. — Исковерканная, бесплодная и сломанная. Теперь… теперь твоя очередь говорить. Элайджа не произнёс ни слова. В его глазах, повидавших за тысячу лет гибель империй и крах королевских династий, сейчас отразилась такая запредельная, концентрированная смесь боли, ярости и бесконечной нежности, что воздух в библиотеке, казалось, превратился в жидкое стекло. Он плавно поднялся со своего кресла и опустился на колени прямо перед ней. Его движения были лишены секундного колебания. Большие, согревающие ладони Элайджи бережно, но непреклонно перехватили её запястья, убирая дрожащие руки от лица Гермионы. Он заставил её поднять голову и посмотреть на него сквозь пелену горячих, непрекращающихся слёз. Гермиона судорожно, рвано вздохнула, ожидая увидеть на его лице ужас, брезгливость или жалость. Но в тёмных, почти чёрных глазах Майклсона не было ничего из этого. Только абсолютное, непоколебимое обожание мужчины, готового прямо сейчас сжечь дотла весь мир ради её покоя. — Посмотри на меня, Гермиона. Смотри на меня, — его низкий бархатный голос вибрировал от сдерживаемого, колоссального внутреннего напряжения. Он аккуратно забрал из её ослабевших пальцев виноградную палочку и, даже не взглянув на это чудо высшей магии, бережно отложил её на кофейный столик. Для Первородного вампира в эту секунду не существовало Статуса секретности, министерств и Патронусов. Перед ним сидела его женщина. Изломанная, выжженная чужой жестокостью, но сохранившая самую чистую и великую душу, которую он когда-либо встречал за всю свою бесконечную вечность. Элайджа подался вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума, и ласково привлёк её к себе за талию, усаживая к себе на колени прямо на пушистый ковёр у камина. Он укрыл её своим широким, согревающим телом, как живым щитом, позволяя Гермионе уткнуться носом в изгиб его шеи. Её плечи судорожно вздрагивали от беззвучных слёз, а собственная магия девушки, утомлённая этим страшным откровением, сладостно и послушно затихла под его руками, признавая его власть. — Ты слушаешь меня? — тихо прошептал он ей в самые кудри, пахнущие ванилью, пока его сильная ладонь мерно и успокаивающе оглаживала её спину. — То, что ты сейчас рассказала… то, что ты доверила мне свою боль — это величайший дар, которого я никогда не был достоин. Те чудовища, что посмели коснуться тебя… они ответят за это перед самой преисподней, если я когда-нибудь встречу их след. Он чуть отстранился, заставляя её снова встретиться с ним взглядом. Его пальцы медленно, трепетно очертили уродливое белёсое слово «Грязнокровка» на её левом предплечье, а затем его тёплые, мягкие губы прижались к этому шраму, оставляя долгий, обжигающий поцелуй. Гермиона шумно, прерывисто выдохнула, чувствуя, как в месте поцелуя кожа сладостно горит, стирая вековую фантомную боль от ножа Беллатрисы. — Ты говоришь о бесплодии, Гермиона, — Элайджа поднял взгляд, и на его губах появилась горькая, бесконечно нежная улыбка. Он ласково коснулся губами рваного следа на её горле, заставляя мышцы её живота сладостно и крепко сжаться от накатившего взрослого вожделения, смешанного с облегчением. — Ты боишься, что твоё бесплодие разрушит наши планы. Но ты не понимаешь одного. Для меня твои шрамы — это не признак изломанности. Это доказательство твоей невероятной, феноменальной силы. Ты выжила там, где погибли бы тысячи. И твои шрамы… они ничего не меняет для меня. Потому что я люблю тебя. Твой потрясающий разум, твою кристальную душу и каждую клеточку твоего тела. Я хочу быть с тобой, и никакие шрамы мира не заставят меня отвернуться. Гермиона замерла, её дыхание полностью остановилось. Слова «я люблю тебя», произнесённые этим невероятным мужчиной с такой сокрушительной, веской искренностью, окончательно разрушили остатки её внутренней брони. Внизу живота всё сладостно, мучительно запульсировало от оглушительного счастья и томительного предвкушения. Ей больше не нужно было прятаться. Её приняли полностью, она так думала. Элайджа глубоко вздохнул, и его лицо снова приобрело ту строгую, аристократичную серьёзность, с которой они начинали этот вечер. Настало время для его собственного шага в эту бездну доверия. — А теперь, Гермиона… — его голос опустился до интимного, хрипловатого шёпота, а карие глаза потемнели до абсолютной черноты, отражая лишь пламя камина. — Настала моя очередь быть честным с тобой. И я прошу тебя не бояться того, что ты сейчас увидишь. Потому что моя изнанка… гораздо темнее твоей.