Часть 12

— Что может быть хуже, Элайджа? — прерывистым, охрипшим от слёз шёпотом спросила Гермиона, удивлённо всматриваясь в его строгое, напряжённое лицо. Она ласково сжала его широкие мужские плечи. Её магия, созвучная новому витку эмоционального напряжения, робко всколыхнулась в венах. Ей казалось, что после пережитой войны, пыток Круциатусом и гибели друзей её уже ничто в этом мире не способно напугать. Какой секрет мог скрывать обычный, пусть и невероятно влиятельный магловский коллекционер? Криминальное прошлое? Политическую тайну? Гермиона искренне не понимала, почему этот сильный, безупречный мужчина сейчас смотрит на неё с такой затаённой, вековой тревогой. Элайджа не ответил. На его губах появилась едва заметная, горькая и бесконечно нежная улыбка. — Смотри на меня, Гермиона, — тихо, с глубокой бархатной хрипотцой прошептал он, медленно убирая ладони с её талии. — И помни каждое слово, что я сказал тебе секунду назад. Первородный вампир глубоко вздохнул, сознательно ослабляя контроль, который он непоколебимо удерживал на протяжении всей их связи. И в ту же секунду его человеческая маска начала медленно, необратимо сползать. Гермиона замерла, её дыхание полностью остановилось, а пальцы судорожно впились в ткань его джемпера. Прямо на её глазах кожа вокруг глаз Элайджи начала стремительно портиться — под ней резкими, пульсирующими зигзагами проступили тёмные, иссиня-чёрные вены, словно наливаясь скрытой, древней силой. Белки его глаз мгновенно налились густой, пугающей кровью, а карие зрачки потемнели до абсолютной, бездонной пустоты. Его идеальные губы слегка приоткрылись, и Гермиона со смесью дикого ужаса и потрясения увидела, как его верхние клыки стремительно удлиняются, превращаясь в острые, смертоносные лезвия хищника. Грейнджер сковал первобытный, парализующий шок. Её выдающийся, системный разум, в котором хранились все знания магического мира, в эту секунду выдал сокрушительную системную ошибку. По канонам её родного мира, вампирами называли упырей — мерзких, безмозглых тварей тёмной некромантии. Волшебники знали их как ходячих покойников: леденяще-холодных, воняющих могильной сыростью, бледных, как мел, и абсолютно лишённых разума существ, ведомых лишь чужой злой волей и жаждой плоти. Но Элайджа перед ней… он ломал всю её привычную картину мира. Мужчина, сидевший напротив, по-прежнему оставался согревающе тёплым, его сильное сердце продолжало ритмично и мощно биться в груди, а в его потемневшем, пугающем взгляде светился всё тот же острый, глубокий и бесконечно любящий человеческий интеллект. В нём не было ни капли могильной гнили или некромантского безумия. Это была совершенно иная, неведомая высшей магии волшебников, величественная и пугающая хищная природа. Магия внутри Гермионы от этого зрелища испуганно и сладостно сжалась в тугой узел под самым сердцем, заставляя мышцы её тела непроизвольно, крепко сжаться от накатившего, запредельного коктейля из страха, возбуждения и томительного предвкушения. Элайджа замер в своём истинном вампирском обличье, не совершая ни единого движения. Он покорно ждал её вердикта, готовый к тому, что эта удивительная волшебница сейчас в панике схватит свою деревянную палочку и навсегда исчезнет из его жизни. Элайджа медленно закрыл глаза. Напряжение, сковавшее его плечи, казалось почти осязаемым. Он сделал глубокий вдох, силой воли возвращая контроль над своим телом. Тёмные вены вокруг глаз начали бледнеть и втягиваться обратно под кожу, белки вернули свой естественный цвет, а смертоносные клыки скрылись за линией идеальных губ. Когда он снова открыл глаза, перед Гермионой вновь сидел её безупречный, благородный джентльмен из букинистической лавки. Только в глубине его карих зрачков всё ещё плескалась затаённая, вековая тревога. Он ласково, но крепко сжал её ладони, не позволяя ей отстраниться. — Я вампир, Гермиона. — его низкий голос зазвучал ровно, приобретая весомость древнего летописца. — Наша магия — другая. Она пошла от древнего заклинания моей матери, Эстер. Тысячу лет назад она была могущественной ведьмой Нового Света, черпавшей силы от духов природы, земли и крови. Чтобы защитить своих детей от бушевавших вокруг войн и оборотней, она обратилась к высшему колдовству. Она сделала нас бессмертными, сильными и неуязвимыми. Она создала нас, первых вампиров. Гермиона слушала его, затаив дыхание. Её системный, натренированный на логику разум лихорадочно впитывал новые факты, сопоставляя их с тем, что она видела. Тысяча лет. Ведьма, черпающая силу от природы, а не из внутреннего ядра. Это объясняло, почему Элайджа так легко цитировал древних авторов и Боссюэ — он буквально жил в те эпохи, о которых она читала в учебниках истории. — Моё тело тёплое, потому что магия заклинания сохранила в нас жизнь, — продолжал Элайджа, и на его губах появилась горькая, бесконечно нежная улыбка. Он мягко провёл большим пальцем по её запястью, и от этого прикосновения у Гермионы по бёдрам и спине снова разбежались огромные, покалывающие мурашки. — Я могу ходить под солнцем, на меня не действуют обычные колья, я пью вино и разделяю с тобой ужин. Но цена за это бессмертие оказалась высока. Мой вид подчинён жажде крови. И самое главное… — он замолчал, пронзительно глядя ей прямо в душу. — Магия природы, создавшая нас, забрала у нас возможность даровать жизнь. Вампиры моего мира абсолютно, безнадёжно бесплодны. Мы не можем иметь детей. Наш род остановился на нас, мы можем только обращать людей в себе подобных. Гермиона судорожно, шумно выдохнула. Последняя фраза ударила по её сознанию с силой взрывной волны. Напряжение, копившееся в груди, внезапно лопнуло, уступая место облегчению. Мышцы её живота крепко сжались от нахлынувшего взрослого вожделения, смешанного с абсолютным осознанием: они были идеальной парой. Два изломанных высшей магией существа, скрывающихся в огромном магловском Лондоне. Одно — исковерканное тёмными проклятиями войны, второе — скованное вечным древним заклятием. — Ты видишь, Гермиона? — тихо, с бархатной хрипотцой прошептал Элайджа, полностью уничтожая расстояние между ними и вновь увлекая её к себе на колени у горящего камина. Его сильные руки властно и нежно обняли её за талию. — Твоя тайна не отпугнула меня. А моя — не заставила тебя бежать. Мы оба лишены возможности продолжить свой род, но мы нашли друг друга. Гермиона робко потянулась к нему, обвивая руками его шею и зарываясь пальцами в его тёмные волосы. Внутренняя магия девушки радостно и мощно запульсировала, согревая их обоих. — Я не боюсь тебя, Элайджа, — прерывистым шёпотом призналась она, глядя на его красивые губы всего в паре сантиметров от своих. — Я люблю тебя. И теперь нам действительно больше не нужно ничего скрывать. Гермиона поудобнее устроилась на его коленях, глубже кутаясь в шерстяной плед. Оглушительное, почти звенящее облегчение после обоюдных признаний постепенно смывало остатки паники. Собственная магия девушки, больше не скованная суровыми рамками Статуса секретности, робко и ласково запульсировала вокруг них, наполняя воздух в библиотеке мягким, статическим теплом. Элайджа аккуратно взял с кофейного столика её виноградную палочку. Тысячелетний коллекционер, повидавший на своем веку сотни артефактов, он крутил этот тонкий деревянный инструмент в руках с бережным, почти благоговейным трепетом. От лозы исходила автономная, чистая и ровная пульсация. Она не имела ничего общего с дикой, тяжелой магией ведьм Нового Орлеана, которая всегда пахла кровью, болотными травами или сырой землей. Эта сила была частью самой Гермионы — продолжением её души. — Это поразительно, Гермиона, — тихо, с глубокой бархатной хрипотцой в голосе произнес Древний, бережно возвращая проводник ей в ладонь. Его карие глаза светились неподдельным уважением. — Я прожил тысячу лет, но даже не догадывался, что рядом с нами существует столь чистая и совершенная сила. Расскажи мне всё. Как вы учились? Как устроен ваш мир? Но самое главное… я хочу знать, через что именно тебе пришлось пройти. Я хочу узнать тебя всю, мою отважную Золотую девочку. Каждую главу твоей жизни, какой бы болезненной она ни была. Раздели эту ношу со мной. Гермиона грустно улыбнулась, сильнее сжимая его теплую ладонь. Впервые за весь этот кошмарный год кто-то просил её рассказать о пережитом не ради министерских отчетов, судебных заседаний над Пожирателями или газетных сенсаций Риты Скитер. Элайджа не искал жареных фактов — он хотел узнать её изнанку, чтобы согреть её шрамы. — Всё началось, когда мне исполнилось одиннадцать, — мягко заговорила она, глядя на лениво пляшущие в камине угли. — До этого я считала себя самой обычной магловской девочкой. Ну, разве что слишком начитанной, одинокой и странной… Иногда, когда я сильно злилась или пугалась, вокруг меня летали предметы или лопались лампочки. Родители думали, что это просто детская нервозность. А потом в наш дом пришел человек из Хогвартса — школы магии и волшебства. Это древний замок в Шотландии, скрытый от людей чарами. Она сделала паузу, её дыхание на секунду перехватило от того, как бережно Элайджа прижал её к себе чуть ближе, баюкая в своих объятиях. — Семь лет мы жили там, точнее шесть — продолжила Гермиона, и на её губах появилась теплая, ностальгическая улыбка. — Мы учили законы нумерологии, трансфигурацию, зельеварение, учились защищаться от темных искусств. Там я и встретила Гарри и Рона. Мы стали неразлучны. Знаешь, в школе меня часто считали невыносимой всезнайкой. Я зазубривала учебники наизусть, потому что безумно боялась совершить ошибку. Мне казалось, если я буду знать все правила, мир вокруг станет безопасным. Но магия не всегда подчиняется правилам, Элайджа. Она вздохнула, и её взгляд потемнел, уносясь в воспоминания о тех временах, когда детство закончилось слишком резко. — Наше трио всегда оказывалось в самом центре неприятностей. С самого первого курса мы защищали философский камень, сражались с чудовищами в подземельях, спасали невинных… Магическое сообщество долгое время жило в сытости и покое, слепо веря Министерству магии. Но под этим глянцевым фасадом зрела катастрофа. Волан-де-Морт — сильнейший и самый жестокий темный маг столетия — медленно собирал силы. Он был одержим идеей расовой чистоты. Он считал, что магия принадлежит только чистокровным волшебникам, а такие как я — маглорожденные, чьи родители обычные люди — это «грязь», недостойная дышать с ними одним воздухом. И когда Министерство пало… правила окончательно перестали существовать. Наш седьмой курс превратился в ад. Гермиона замолчала, её пальцы крепко, судорожно впились в ткань его джемпера. Воспоминания начали накатывать тяжелыми, удушливыми волнами, и её внутренняя магия отозвалась на это мелкими, испуганными искрами, которые на секунду сорвались с кончика её палочки и растаяли в полумраке библиотеки. Элайджа чувствовал, как под его ладонью учащается ритм её сердца. Он не перебивал её. Его челюсть была плотно сжата, а внутри Первородного вампира медленно поднималась глухая, тысячелетняя ярость хищника. Он слушал о мире, который веками прятался в тени, о безумцах, преследовавших его девушку за её происхождение, и каждая строчка её рассказа выжигала в его душе след. — На седьмой курс мы не вернулись, — тише, почти шепотом продолжила Гермиона, утыкаясь носом в его шею. — Мы ушли в бега. Целый год мы втроем скитались по лесам всей Британии. Мы жили в палатке, голодали, мерзли, неделями не разговаривали друг с другом от истощения. Нашей задачей было найти и уничтожить скрытые артефакты, в которых темный лорд спрятал частицы своей души, чтобы обрести бессмертие. За нами охотились Егеря — наемники Министерства. За мою голову была назначена огромная награда. И в один из дней… мы совершили ошибку. Нас поймали. Гермиона вздрогнула всем телом, и Элайджа крепче сжал руки на её талии, безмолвно делясь своим теплом и силой. На этом моменте первая часть её исповеди оборвалась, подготавливая почву для самой страшной и болезненной главы её прошлого. В библиотеке повисла звенящая, давящая тишина. Слышно было только, как в камине трескается дерево. Гермиона сильнее прижалась к Элайдже, и её пальцы до белизны в суставах впились в ткань его джемпера. Её магия внутри испуганно замерла, словно сжавшись перед ударом, а по телу прокатилась холодная дрожь. — Нас привезли в поместье Малфоев, — её голос опустился до глухого, безжизненного шёпота. — Это был оплот Пожирателей смерти. Нас бросили в роскошном, леденящем холле, и я сразу поняла: это конец. Мальчиков — Гарри и Рона — егеря почти сразу утащили вниз, в сырой подвал. А меня… меня оставили в гостиной. Беллатриса Лестрейндж. Самая верная, безумная и жестокая соратница Тёмного Лорда. Элайджа почувствовал, как Гермиона вся сжалась в его руках. Её дыхание стало рваным, а мышцы бёдер и живота сладостно и одновременно судорожно натянулись от нахлынувшего, концентрированного ужаса прошлых воспоминаний. Он продолжал медленно, баюкающим движением поглаживать её по обнажённой спине, делясь своим нерушимым вековым теплом, но внутри Первородного вампира уже пробуждался древний, безжалостный хищник. Его вампирский слух улавливал каждую дрожь в её голосе, и эта боль его женщины выжигала в Древнем первобытную жажду чужой крови. — Она швырнула меня на пол, — Гермиона сглотнула подступивший к горлу ком, и к её глазам снова подступили горячие слёзы. — Ей показалось, что мы ворвались в её личный тайник в банке Гринготтс и украли древний меч Гриффиндора. Она не верила ни одному моему слову. Она наставила на меня свою палочку и применила Круциатус, одно из трех самых темный проклятий. Я выла на этом ковре, теряя сознание от боли, молила о пощаде, но она не останавливалась. Она медленно высвободила левую руку из пледа и вытянула предплечье перед лицом Элайджи. Шрамы, лишенные маскирующих чар, в полумраке камина выглядели особенно жутко. — Когда Круциатус перестал приносить ей удовольствие, она достала серебряный кинжал, — прерывистым шёпотом продолжила Гермиона, и слёзы наконец покатились по её пылающим щекам. — Она села на меня сверху, прижала мои руки к полу и начала медленно, с наслаждением вырезать на моей коже это слово. «Грязнокровка». Клеймо. Чтобы я никогда не забывала, кто я есть в её мире. А потом… потом она приставила лезвие к моему горлу. Я чувствовала холод металла и собственную горячую кровь, текущую по ключицам. Я была уверена, что умру прямо там, на полу этого проклятого поместья. Элайджа смотрел на уродливые белёсые буквы на её руке. Его карие глаза потемнели до абсолютной, зловещей черноты. За тысячу лет своей жизни он карал королей и уничтожал целые армии за меньшие проступки. Мысль о том, что какая-то смертная тварь держала его Гермиону на полу, резала её чистую кожу и заставляла кричать от боли, вызвала в Древнем такую колоссальную волну ярости, что воздух в библиотеке поместья Майклсонов, казалось, зазвенел от статического напряжения. Если бы эта Беллатриса была жива в его мире, он пытал бы её веками, срывая плоть до тех пор, пока она не взмолилась бы о смерти. Но он сдерживал этот тёмный порыв, крепко и ласково прижимая Гермиону к себе, не давая ей провалиться в этот кошмар окончательно. — Нас спасли в самую последнюю секунду, я пережила это, но стараюсь не вспоминать,— тихо закончила Гермиона, утыкаясь лицом в его шею и шумно, прерывисто вдыхая его родной аромат. Она замолчала, полностью обессиленная своей исповедью. Гермиона сделала глубокий вдох, чувствуя, как под её ладонями мощно и надёжно бьётся сердце Первородного вампира. Она рассказала ему всё.