Часть 21

Наступившее утро Нового Орлеана не принесло прохлады — Французский квартал с самого рассвета дышал тяжёлой, липкой луизианской жарой. Гермиона спустилась по парадной лестнице особняка, одетая в легкое магловское платье, которое она нашла в гардеробной. Её движения были плавными, но в них сквозила новая, пугающая грация, лишенная прежней девичьей суетливости. Пустота расколотой души затаилась глубоко внутри, а магия ядра ровно и послушно дремала, полностью подчиненная её стальной гриффиндорской воле. В просторном холле, залитом косыми лучами солнца, их уже ждал Клаус. Сильнейший гибрид сидел на перилах, лениво вертя в пальцах пустой бокал, но стоило Гермионе ступить на мраморный пол, как его светлые глаза мгновенно сфокусировались на ней. В его взгляде проскользнуло немое, глубокое тактическое уважение — их тайный договор оставался в силе, и Клаус продолжал свято оберегать её секрет. Элайджа шёл на полшага позади неё. Его большая согревающая ладонь властно и интимно легла на её талию, собственническим жестом притягивая к своему широкому телу. Первородный вампир всю дорогу до Нового Орлеана чувствовал, что между его братом и его женщиной произошло нечто такое, о чём они оба упорно молчат. Его обостренное чутье хищника улавливало эту звенящую недосказанность, но его вековой разум был бессилен разгадать эту шараду. Он видел её бледность, чувствовал холод её пальцев, но списывал всё на истощение от высшей магии. Однако его тёмный, тяжелый ревнивый взгляд то и дело возвращался к Клаусу, заставляя воздух в холле искрить от напряжения. Гермиона мягко высвободилась из его рук и повернулась к гибриду, проигнорировав эту немую дуэль братьев. — Клаус, — её голос прозвучал абсолютно спокойно, деловито и ровно. — Проводи меня в город. Я хочу зайти в какой-нибудь тихий местный бар. Мне нужно выпить чего-нибудь крепкого и немного осмотреться. Элайджа мгновенно нахмурился. Шаг вперёд — и он готов был лично перекрыть ей выход, защищая свою территорию и свою женщину от опасностей Нового Орлеана. — Гермиона, на улицах небезопасно, — ледяным, вибрирующим от глухой ревности тоном произнес он. — Если тебе нужно выйти, я поеду с тобой. Гермиона повернулась к нему и мягко положила ладонь на его пиджак, прямо туда, где мощно билось его древнее сердце. Она заглянула в его полные обожания и скрытой тревоги глаза, стараясь говорить так, чтобы он не заметил её собственной внутренней темноты. — Элайджа, пожалуйста, останься дома и проследи за Колом и Ребеккой, — прерывистым, ласковым, но непреклонным шёпотом попросила она. — Мне просто нужно немного поговорить с Клаусом наедине. Мне нужно привыкнуть к этому городу, а Клаус знает здесь каждый угол. Мы вернемся через час. Обещаю. Клаус тихо, одобрительно хмыкнул, спрыгивая с перил и галантно открывая перед ней массивную входную дверь особняка. Элайджа остался стоять посреди холла, сжимая кулаки — его вековая гордость уступала перед её железной волей, но его паранойя закручивалась в тугую спираль. Они вышли на раскаленную мостовую Французского квартала, направляясь к ближайшему заведению, где Гермиона наконец могла задать Клаусу те вопросы, которые не предназначались для ушей её любимого вампира. Клаус привёл Гермиону в «Rousseau’s» — один из лучших и самых безопасных баров Французского квартала, который полностью находился под его личным контролем. В этот ранний час заведение было закрыто для обычных посетителей. За тяжёлыми дубовыми дверями царил приятный полумрак, пахло старым деревом, бурбоном и колотым льдом, а прохлада от кондиционеров спасала от душной луизианской жары.Они сели рядом за пустую барную стойку. Клаус молча прошёл за стойку, достал бутылку самого дорогого, крепкого виски и плеснул в два тяжёлых стакана янтарную жидкость. — Я боюсь себя, Клаус, — тихо, леденящим и абсолютно обнажённым шёпотом заговорила она, прямо встречая серьёзный взгляд гибрида. — Вчера на самолёте… я почувствовала этот удушающий, ядовитый прилив безжалостности. Что то изменилось на том крыльце вместе с Майклом, появилась пустота и теперь эта пустота внутри меня начинает заполняться чем-то тёмным и пугающим. Я безумно, до головокружения хочу разделить с Элайджей вечность. Но я до смерти страшусь того, что произойдёт после обращения. Если Элайджа прав, и обращение усиливает всё, что есть в человеке, в тысячи раз… есть вероятность, что моё тёмное безумие станет неуправляемым. Я превращусь в монстра, которого сама же когда-то презирала. Клаус Майклсон медленно покрутил свой стакан. Безжалостный вампир Нового Орлеана, веками не знавший пощады, сейчас смотрел на Грейнджер с глубочайшим состраданием и пониманием. Он один знал цену её жертвы. Он накрыл её холодные пальцы своей большой, согревающей ладонью и веско, твёрдо произнёс: — Послушай меня, милая. Ты совершила величайшее жертвоприношение, чтобы спасти мою семью. И если после обращения твоя тьма попытается взять верх над твоим великим разумом… я обещаю тебе, что не дам тебе в этом тонуть. Я — монстр, который прожил в этой темноте тысячу лет и научился ей управлять. Я буду держать тебя за руку каждый раз, когда тебе покажется, что бездна побеждает. Элайджа будет твоей любовью, а я стану твоим щитом. Гермиона подняла на него глаза, полные горькой благодарности, и молча чокнулась с его стаканом. В ту ночь в баре Руссо они окончательно закрепили свой тёмный тактический союз. Отрезанные от прошлого, скованные общим страшным секретом, они пили один стакан за другим, пытаясь заглушить вину, страх и вековую усталость. К вечеру бар уже наполнился людьми, они продолжали пить танцевать, делились откровенными моментами своей жизни. В какой то момент Клаус поймал себя на мысли, что жалеет что такая женщина досталась не ему. Он кружил ее в танце засталяя забыть и страхе и грусти. Они вернулись в особняк Французского квартала только под самое утро, когда небо над Новым Орлеаном начало окрашиваться в нежно-розовые рассветные тона. Шумно дыша и глухо посмеиваясь, Клаус и Гермиона ввалились в просторный холл, он крепко держал ее, чтобы она упала на мраморный пол. И прямо посреди холла их встретил Элайджа. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Его карие глаза отражали ревность, а аура леденящей первородной ярости и бешеной ревности хищника буквально прижала вернувшихся к стене. Он ждал их всю ночь, и теперь воздух в доме зазвенел от приближающегося шторма. Элайджа не выдержал. Его вековая маска светского джентльмена разлетелась в пыль. В один смазанный, безумный вампирский рывок он пересёк холл. Воздух свистнул, когда его стальные пальцы мёртвой хваткой вцепились в воротник кожаной куртки Клауса. Старший брат с глухим, яростным стуком прижал гибрида к массивной колониальной стене, полностью закрывая Гермиону своим широким телом. — Где вы были весь день и всю ночь, Никлаус? — ледяным, вибрирующим от бешеного гнева тоном процедил Элайджа прямо ему в лицо. Каждое слово падало как удар гильотины. — Я доверил тебе присмотреть за ней на час. Ты увёл мою женщину в город и приводишь её под утро пьяной? Что ты себе позволяешь?! Клаус, чья первородная физиология уже начала стремительно расщеплять алкоголь, резко переменился в лице. Но вместо привычного ехидства или встречной агрессии, в его светлых глазах вспыхнула настоящая, искренняя ярость. Ночная исповедь Гермионы, её страшная жертва ради Элайджи и их тайный уговор стать её опорой полностью изменили отношение гибрида к этой девушке. Он больше не мог терпеть слепую, эгоистичную паранойю брата. Клаус с силой перехватил руки Элайджи, сбрасывая его мёртвую хватку со своего воротника, и сам сделал яростный шаг вперёд, буквально закричав на всю столовую: — Да как ты смеешь, Элайджа?! Заткнись и послушай меня! — его голос, налитый первобытной силой вожака, эхом разнёсся по особняку. — Оставь свою грязную, никчёмную ревность при себе! Ты себе навыдумывал бог весть что в своей пустой голове! Я не позволю тебе порочить имя этой прекрасной женщины своими жалкими, позорными подозрениями! Клаус тяжело дышал, его кулаки сжались, а в зрачках на секунду полыхнул золотистый огонь оборотня. — Она преданна тебе так, как никто в этой вселенной никогда не был предан, — уже тише, но с глухой, вибрирующей хрипотцой отчеканил гибрид, бросая быстрый взгляд на Гермиону. — Мы просто сидели в баре. Ей нужно было выговориться. Ей нужно было утопить в бурбоне тот ад, через который она прошла, чтобы спасти наши шкуры! И если ты сейчас же не уберёшь свой тёмный ревнивый взгляд и не начнёшь ценить то, что она для тебя сделала, я сам запру тебя в подвале и заберу её у тебя! В холле воцарилась оглушительная, наэлектризованная тишина. Гермиона, покачиваясь, стояла у двери. Внутренняя магия её ядра лениво и тепло пульсировала в венах, а мышцы внизу живота сладостно и крепко сжались от адреналина этой братской стычки. Алкоголь туманил разум, но она видела, как Элайджа медленно опустил руки, ошеломлённый невиданным ранее заступничеством Клауса. Старший брат перевёл взгляд на Гермиону, и в его глазах первобытная ярость хищника начала стремительно сменяться жгучим чувством вины и безграничной, щемящей нежности. На лестнице послышался сухой стук каблуков. Ребекка, привлечённая криками Клауса, спускалась вниз, затягивая на ходу пояс своего шёлкового халата. Её светлые волосы были небрежно растрёпаны, а на лице блуждала привычная маска высокомерного превосходства. Она обвела взглядом застывших братьев, разорванную скатерть в столовой и пошатывающуюся у двери Гермиону. — Ну надо же, какое трогательное семейное представление с самого утра, — ехидно и заливисто расхохоталась блондинка, остановившись на нижней ступени и скрестив руки на груди. — Наш великий гибрид заделался благородным рыцарем, Элайджа готов крушить стены от ревности. Мисс Грейнджер, аристократичные манеры моего брата явно не включают в себя умение справляться с луизианским бурбоном. Ты выглядишь просто смешно. Элайджа мгновенно полыхнул леденящей первородной яростью, готовый оборвать её речь, а Клаус опасно сузил глаза. Но Гермиону эта колкость даже не задела. Гермиона запрокинула голову и тихо, рассыпчато рассмеялась прямо в лицо первородной вампирше. В её карих глазах блеснул дерзкий, хмельной огонёк. Она сделала ленивый шаг вперёд, изящно покачиваясь на каблуках. — О, мисс Майклсон, — весело, с пьяной, чарующей хрипотцой в голосе протянула Гермиона, шутливо помахивая рукой. — Ваша забота о моём внешнем виде просто… трогательна. Уверяю вас, бурбон Клауса был потрясаюший. И если я сейчас немного шатаюсь, то это лишь потому, что законы гравитации в Новом Орлеане работают куда более агрессивно, чем в Тоттенхэме. Вам действительно стоит расслабиться. Хотите, Клаус нальёт и вам? Он сегодня удивительно щедр на хорошую компанию. Клаус от такого ответа не удержался и снова дьявольски, громко рассмеялся, оценив её пьяное бесстрашие. Ребекка же возмущённо и ошеломлённо приоткрыла рот, полностью обезоруженная этой хмельной и дерзкой беззаботностью. Элайджа, воспользовавшись минутой, стремительно подошёл к Гермионе со спины. Его сильные, согревающие ладони властно и нежно легли на её талию, полностью укрывая её своим вековым теплом и прекращая любые споры. Ревность хищника окончательно капитулировала перед жгучим чувством вины и непреодолимым взрослым вожделением к этой удивительной, нетрезвой волшебнице. Он аккуратно подхватил её на руки, прижимая к своей широкой груди. — На сегодня светских бесед достаточно, — ледяным, но непреклонным тоном Первородного отрезал Элайджа, бросив строгий взгляд на притихшую сестру, и понёс Гермиону вверх по лестнице в их спальню, чтобы наконец подарить ей покой и ласку после этой безумной ночи. Спустя час они рука об руку спустились в просторную малую столовую. Солнце уже вовсю заливало комнату, отражаясь в хрустальных канделябрах и натираемом до блеска паркете. Гермиона чувствовала себя гораздо увереннее. На ней были простые светлые брюки и тонкий джемпер, скрывающий шрамы, но её движения оставались пугающе точными. Она почувствовала укол вины, когда узнала, что в её отсутствие Элайджа позаботился о гардеробе. За длинным дубовым столом уже сидели младшие Майклсоны. Ребекка, заметив Гермиону, демонстративно отвернулась к окну и оскорблённо поджала губы, всё ещё не в силах переварить вчерашний хмельной отпор. Кол лениво ковырял вилкой в тарелке, бросая на Грейнджер заинтригованные взгляды. Клаус сидел во главе стола. Заметив их, гибрид дьявольски, но на удивление тепло ухмыльнулся. Когда Элайджа на секунду отвлёкся, чтобы налить Гермионе свежий кофе, Клаус многозначительно подмигнул девушке и едва заметно приподнял свой бокал. В этом жесте читалось напоминание об их тайном ночном уговоре: «Я помню всё, милая. Я с тобой». Гермиона ответила ему едва заметным, благодарным кивком. Их скрытый от Элайджи пакт держался прочно. Завтрак прошёл в натянутом, но спокойном молчании. Как только с приличиями было покончено, а Ребекка и Кол покинули комнату, Гермиона плавно отставила чашку. Она повернулась к Элайдже, и её карие глаза полыхнули янтарным, непреклонным огнём воина. Время недомолвок вышло. — Элайджа, — тихо, но удивительно ровно и веско заговорила она, накрывая его большую, согревающую ладонь своими пальцами. — Напряжение спало, и мы дома, в Новом Орлеане. Пришло время вернуться к тому разговору на борту самолёта, который мы отложили. Элайджа мгновенно подобрался, и его карие глаза потемнели от вернувшейся вековой тревоги за неё. Его пальцы интимно и плотно сжались на её руке. — Гермиона, ты уверена, что полностью восстановилась? — с глубокой бархатной хрипотцой в голосе спросил Первородный, всматриваясь в её бледное лицо. — Обращение — это серьёзный шаг. Я по-прежнему страшусь за твою магию... — Я абсолютно уверена, — отрезала Гермиона, и в её голосе прозвучала та стальная гриффиндорская решимость, перед которой пасовал весь мир. — Мой прежний мир остался за океаном. Я не хочу быть слабой человеческой девчонкой. Я хочу быть равной тебе. Я хочу твою кровь, твою силу и нашу общую вечность. Начни ритуал, Элайджа. Прямо сегодня. Клаус, сидевший на другом конце стола, медленно опустил свой бокал. Он пристально посмотрел на Гермиону, безмолвно подтверждая свою готовность сдержать клятву и удержать её на краю бездны, когда её человеческая жизнь оборвётся.