Часть 22

Ритуал обращения был проведён в тот же вечер, в глубокой тишине главной спальни особняка. Она была одета в черные узкие джинсы и обгегающую черную кофту того же цвета, волосы были туго завязаны для удобства. Элайджа долго вглядывался в её лицо, бледное и решительное, а затем сокрушённо и нежно прокусил своё запястье, давая Гермионе сделать первый, тяжёлый глоток первородной крови. Спустя несколько минут Клаус хладнокровно свернул ей шею— быстро, профессионально, избавляя от лишней агонии. Смерть человеческого тела наступила мгновенно, запустив долгий и мучительный процесс трансформации. Но то, что произошло дальше, не поддавалось никакой вампирской логике. Гермиона погрузилась в промежуточное состояние — переходный анабиоз, где её магия столкнулась с тёмной силой первородной крови. И этот коктейль породил её первый, дикий, разрушительный кошмар. Она металась по шёлковым простыням огромной кровати, судорожно выгибаясь всем телом. Её дыхания не было, но из груди вырывались удушливые, надрывные и страшные хрипы. Всё её тело сковала уродливая, непрекращающаяся судорога. Мышцы живота и бёдер натягивались до предела, а по бледной коже ключиц и шеи пульсирующими зигзагами проступали багровые, налитые кровью вены. Во сне она снова была в поместье Малфоев, но теперь Беллатриса Лестрейндж имела лицо Майкла, а зелёные вспышки убийственного проклятия смешивались с ревущим пламенем, которое сжигало Хогвартс и Французский квартал одновременно. Остатки её магии отчаянно и яростно взрывались внутри её умирающего человеческого тела. Воздух в спальне раскалился до предела, стёкла в окнах покрылись сетью трещин, а тяжёлая мебель начала мелко, испуганно дрожать. Элайджа сидел рядом, и его вековое самообладание окончательно превратилось в пепел. Первородный вампир, всегда знавший ответы на все вопросы, сейчас пребывал в состоянии дикой, первобытной паники. Он судорожно прижимал Гермиону к своей широкой груди, окутывая своим вековым теплом, покрывал её горящий лоб и мокрые виски поцелуями, но это не помогало. Её магия отталкивала его, обжигая кожу Древнего статическими разрядами. — Гермиона! Гермиона, очнись, умоляю тебя! — хрипло, сорванным от невыносимой боли голосом звал он, но её зрачки под закрытыми веками судорожно метались, унося её всё дальше в бездну безумия. Элайджа просто не знал, что делать. Он никогда не видел, чтобы человеческий разум так яростно сопротивлялся крови. Тяжёлая дверь спальни распахнулась, и внутрь стремительно влетел Клаус. Его светлые глаза мгновенно зафиксировали хаос в комнате. Гибрид, запечатавший их ночную сделку под замком своей памяти, сразу понял: тело и душа Гермионы прямо сейчас распадается на части, не в силах переварить трансформацию. Пришло время выполнять клятву. — Отойди, Элайджа! — рявкнул Клаус, бесцеремонно отталкивая старшего брата от постели. — Никлаус, не смей к ней прикасаться! — яростно оскалил клыки Элайджа, и его карие глаза потемнели до абсолютной, зловещей угольной черноты. Первородная ревность хищника, подпитываемая страхом потери, мгновенно подняла голову в его сердце, заставляя его сделать шаг к брату. — Заткнись, если хочешь, чтобы она выжила! — Клаус жёстко осадил его, даже не повернув головы. Гибрид опустился на край кровати и властно, крепко перехватил дрожащие, ледяные запястья Гермионы. Он прижал ее силой и наклонился к самому её уху заговорив — громко, жестко, пуская в ход всю свою вековую ментальную силу внушения, пробивая её кошмар насквозь: — Гермиона, слушай мой голос, это я Клаус! — его шёпот звенел сталью вожака. — Хватит бежать! Война окончена. Майкл мёртв Вернись назад! Твоя душа принадлежит тебе, не отдавай её темноте. Элайджа здесь. Дыши! От этого концентрированного, ментального удара Клауса, который бил точно в цель, зная её изнанку, Гермиона внезапно замерла. Судорога отпустила её бёдра и спину, вены под кожей начали медленно бледнеть, а хаотичные искры магии вокруг кровати мгновенно погасли. Она сделала первый, судорожный и глубокий вдох, постепенно возвращаясь из бездны кошмара к реальности. Метод Клауса сработал безупречно. Элайджа стоял у изножья кровати, тяжело дыша. Его ладони были сжаты в кулаки. Он видел, что Клаус спас её, вернул из лап безумия за одну секунду — там, где его собственная вековая любовь оказалась бессильна. И в этот момент в самой глубине его благородного сердца маленькая, но пугающе отчётливая нотка первородной ревности начала свою тихую, опасную мелодию. Он снова почувствовал, что между его братом и его женщиной есть невидимая, ментальная связь, доступ к которой для него закрыт. Её человеческое сердце сделало последний, судорожный толчок и навсегда замерло, но предсказание Элайджи не сбылось — магия не покинула её тело. Она осталась внутри, намертво скрутившись и переплетясь со старыми первородными узами крови в один безумный, смертоносный узел. Но Гермионе не стало от этого легче. В секунду, когда вековое перерождение завершилось, её глаза распахнулись, и карие зрачки мгновенно затопила хищная, зловещая темнота. В ту же секунду на неё обрушился сокрушительный удар — все вампирские чувства, как и предупреждал Элайджа, нахлынули разом, усиленные в сто крат. Звуки раскалённого Нового Орлеана за окном, шорох шёлковых простыней, капли дождя — всё это превратилось в удушающий, оглушительный грохот, забивающий сознание. Но страшнее всего было ментальное безумие. Осколок расколотой Авадой души, изломанный и тёмный, вспыхнул внутри неё с новой, разрушительной силой. Гермиону накрыл дикий, первобытный хаос. В её голове смешались крики Пожирателей смерти, кровь Хогвартса, лицо мёртвого Майкла и ядовитое, ликующее осознание своей новой, бессмертной мощи. Внутренний пожар требовал немедленного разрушения, и её магия ядра, подпитанная кровью Древних, вырвалась наружу: воздух в спальне заискрил серебряно-багровыми разрядами, а мебель вокруг кровати начала с треском разлетаться в щепки. Она закричала — громко, сорванно, теряя остатки контроля. Элайджа сидел рядом, и его вековое аристократическое самообладание окончательно превратилось в пепел. Видя, как его хрупкая волшебница превращается в безумный, опасный эпицентр ментального шторма, он пребывал в состоянии глубокого, парализующего шока. Он судорожно пытался удержать её за плечи, обнять, накрыть своим согревающим теплом, но её новая сила отбрасывала его первородную физиологию назад. Он просто не понимал, что делать с этим магическим безумием. Клаус среагировал жестко и мгновенно. Понимая, что расколотая душа Гермионы сейчас окончательно сожжёт её разум, если её не изолировать, гибрид рванулся вперёд. Он мёртвой хваткой вцепился в плечо старшего брата и с силой рванул его на себя. — Вон отсюда, Элайджа! — ледяным, яростным тоном вожака приказал Клаус, буквально выталкивая брата к дверям. — Ты не видишь, что твоё присутствие и твоя паника только разжигают её хаос? Вон! Живо! Ей нужна изоляция, которую могу дать только я! Элайджа оскалил клыки, его карие глаза потемнели до абсолютной, зловещей угольной черноты, но Клаус бесцеремонно выставил его за порог и с грохотом захлопнул тяжёлую дубовую дверь спальни. Оставшись в коридоре, Элайджа Майклсон тяжело, прерывисто дышал, а его пальцы до белизны в суставах сжимали мраморные перила лестницы. В его благородном, преданном сердце маленькая нотка первородной ревности хищника превратилась в оглушительную, сводящую с ума симфонию. Он чувствовал, как внутри закипает ярость. Теперь он не просто подозревал — он был абсолютно уверен, что за те часы, пока он послушно сидел под защитным куполом её чар в Лондоне, между его младшим братом и его женщиной произошло нечто монументальное. Клаус знал её изнанку. Клаус умел укрощать её безумие. Клаус управлял её секретами. Мысль о том, что эти двое делят между собой скрытую связь, доступ к которой для него закрыт, выжигала вампира изнутри сильнее любого солнца, заставляя его первобытные инстинкты собственника требовать немедленной, кровавой расплаты. Тяжёлая дубовая дверь спальни отрезала их от взбешённого Элайджи. Внутри комнаты воздух буквально плавился от багрово-серебряных разрядов магии, а Гермиона металась по остаткам шёлковых простыней, сорванно крича от невыносимого, оглушительного хаоса в голове. Для новообращённого вампира с расколотой душой мир превратился в пытку. Звуки, запахи, безумные картинки войны и смерти — всё это нахлынуло разом, усиленное в сто крат. Но страшнее всего был первобытный, раздирающий изнутри голод. Её клыки судорожно удлинились, царапая губы до крови, а мышцы живота и бёдер сладостно и мучительно свело жестокой судорогой. По бледной коже шеи и ключиц пульсировали тёмные вены. Клаус Майклсон действовал без секундного колебания. Понимая, что сейчас начнётся непоправимое, он в один прыжок оказался на кровати и навалился на неё сверху. Его сильные, стальные руки намертво прижали её запястья к матрасу. Гермиона дико выгнулась под ним, её карие глаза полыхали абсолютным, тёмным безумием. Внутренний пожар требовал крови, и она была готова вцепиться в любого, кто стоял рядом. Ей нужна была неистовая, дикая сила, способная заглушить этот ад. Внезапным, смазанным вампирским рывком она высвободила руки, обхватила Клауса за плечи и, повинуясь первобытному инстинкту, мёртвой хваткой вцепилась зубами прямо в его шею. Для вампиров обмен кровью — это высший, самый интимный и сакральный момент, обнажающий души существ до самого основания. Прямой глоток крови другого вампира — это слияние, интимность которого по своей глубине порой превосходила даже физическую близость. Гермиона жадно, судорожно глотала горячую, пьянящую первородную жидкость, ее рука влелась в его волосы. Сквозь этот поток в её изломанное сознание хлынули вековые воспоминания самого Клауса: его одиночество, его шрамы, его собственная борьба с внутренним монстром. А Клаус, тяжело дыша под её напором, физически почувствовал, как через эту связь в его собственный разум заструилась леденящая, звенящая пустота её расколотой души. Он ощутил всю глубину её страшной жертвы ради Элайджи. Когда она оторвалась от него они упали назад. Это было настолько интимно, глубоко и запретно, что Гермиона шумно, прерывисто застонала ему прямо в его губы. Судорога мгновенно отпустила её бёдра и спину, серебряные искры магии вокруг кровати окончательно погасли, уступая место оглушительному, сладостному умиротворению, а внизу живота всё сладостно и крепко сжалось от запредельного коктейля из насыщения и хмельной вампирской истомы. Она медленно тяжело и рвано дышала в его губы. Тёмная сеточка вен под её глазами исчезла. На её бледных губах остался багровый след его крови, а в карие зрачки вернулось осознанное, глубокое спокойствие новообращённого монстра, который наконец обуздал свой первый голод. Клаус медленно зажал рану на шее, одной рукой, вторая же согнулая в локте была у лица Гермионы. Его светлые глаза потемнели от пережитого шока. Интрига их тайного союза стала ещё более опасной, он был возбужден до предела и он чувствовал и ее возбуждение каждой клеточкой кожи, то как она обхватила его рукой и вжалась в него бедрами. И именно в эту секунду, когда они всё ещё лежали на постели в запредельной близости, тяжёлая дверь спальни с оглушительным грохотом сорвалась с петель. В комнату зашёл Элайджа Майклсон. Его карие глаза затопила зловещая, абсолютная злость. Его вампирский слух уловил эти глубокие, рваные, интимные вздохи и легкие стоны своей женщины, тихий шорох их тел и запах первородной крови Клауса на её губах. Новая мелодия первородной ревности хищника в его сердце превратилась в оглушительный, смертоносный марш. Элайджа замер на пороге, и аура его леденящего, первобытного гнева заставила всех замереть. Он понял, что между его братом и Гермионой только что произошло нечто такое, за что в его вековом кодексе карали только смертью. Элайджа потерял контроль над собой окончательно. Издав рык хищника, он в один смазанный вампирский прыжок пересёк спальню. Его стальные пальцы мёртвой хваткой вцепились в плечо Клауса, и он с сокрушительной силой снёс младшего брата с кровати. Воздух свистнул, когда тело гибрида пробило антикварную ширму и с грохотом врезалось в стену, осыпая паркет щепками. Элайджа мгновенно оказался сверху, придавливая брата к полу и яростно оскалив удлинившиеся клыки. Его карие глаза затопила зловещая, абсолютная угольная чернота. Шлейф свежей первородной крови на шее Клауса и багровый след на губах Гермионы сводили его вековое эго собственника с ума. Он был готов вырвать брату сердце прямо здесь. — Как ты посмел коснуться её?! — ледяным, вибрирующим от безумного гнева тоном процедил Элайджа, и от его голоса стены особняка задрожали — Какое право ты имел делить с ней то, что принадлежит только мне?! Но прежде чем Клаус успел ответить, с кровати раздался звук, который заставил обоих братьев Майклсон оцепенеть. Гермиона… смеялась. Это не был робкий девичий смех отличницы. Это было тёмное безумие, смешанное с пьянящей, концентрированной первородной кровью гибрида, вырвалось наружу пугающим, рассыпчатым и невероятно свободным весельем. Новообращённая вампирша-ведьма лениво поднялась с растерзанных простыней, и её карие зрачки пульсировали хищной, зловещей темнотой. Она закинула голову, и её хмельной, дерзкий смех эхом разнёсся по разгромленной спальне. Элайджа замер, шокированно и непонимающе приподняв бровь. Он медленно ослабил хватку на воротнике Клауса и повернулся к ней, тяжело дыша. Его вековой разум, привыкший к логике, сейчас пребывал в полном ступоре. — Гермиона… — прерывистым, сорванным от удушающей ревности шёпотом произнёс он, требуя объяснений. — Почему ты смеёшься? Ты хоть понимаешь, что я сейчас увидел? Объясни мне, что происходит между вами! Клаус тяжело выдохнул, поднимаясь с пола и небрежно вытирая сочащуюся кровь на шее тыльной стороной ладони. На его губах появилась его фирменная, дьявольская и умышленно провокационная ухмылка. Он помнил их ночной договор «быть её совестью» и обещание молчать о цене её расколотой души. Но сейчас гибрид решил сыграть на опережение, заставив Элайджу мучиться от двусмысленности. — Брат мой, опусти свои кулаки, — Клаус хитро прищурился, и в его светлых глазах блеснул опасный азарт. — Я не могу выдать тебе нашу тайну. Это не мой секрет. Наш уговор… слишком личный. Если ты хочешь узнать, какую именно связь мы только что разделили, и почему её губы пахнут мной — это должна сделать она. Спроси её сам. Если, конечно, у неё хватит смелости рассказать тебе, что произошло, пока ты послушно сидел под её куполом в Лондоне. Фраза повисла в воздухе спальни удушающим, ядовитым туманом. Двусмысленность его слов ударила по ревности Элайджи с силой грозового разряда. Он резко перевёл дикий, требующий взгляд на Гермиону, готовый услышать любую, даже самую страшную правду. Гермиона продолжала смеяться — громко, заливисто, с пугающими, надрывными нотами чистого безумия. Этот смех, казалось, вибрировал в самом воздухе. Новообращённая вампирша-ведьма выглядела как сумасшедшая, полностью сошедшая с ума от нахлынувшего коктейля чувств и крови Клауса. Она сделала ленивый, покачивающийся шаг вперёд прямо по обломкам деревянной ширмы, совершенно не замечая вонзающихся в босые ступни щепок. — О, Мерлин… Это просто шикарно! — сквозь пугающий, хриплый смех выдохнула она, запрокинув голову назад и упираясь ладонями назад. Её карие зрачки пульсировали хищной, бездонной темнотой. — Посмотрите на себя! Два великих, бессмертных Первородных брата, готовых разорвать друг друга на куски прямо в этой комнате! И из-за чего? Из-за глотка крови? Из-за того, что я взяла то, что мне было нужно, чтобы не сойти с ума от голода? Она резко оборвала смех и уставилась на Элайджу диким, затуманенным и одновременно леденящим взглядом боевого генерала, которому больше нечего терять. Багровый след крови на её губах выглядел как зловещее клеймо её нового, тёмного перерождения. — Ты требуешь объяснений, Элайджа? — её голос упал до интимного, угрожающего шёпота, от которого в комнате мгновенно застыл воздух. — Ты хочешь знать нашу тайну? Клаус прав — этот секрет слишком интимен. Но если твоя вековая ревность хищника важнее того, что я сейчас жива и стою перед тобой, то, возможно, тебе стоит закончить то, что ты начал, и просто вырвать сердце, только мне. Двусмысленность её безумных речей, подогретая умышленной провокацией Клауса, ударила по Элайдже с силой грозового разряда. Он стоял посреди разгромленной спальни, тяжело и рвано дыша, а его карие глаза были затоплены зловещей угольной чернотой. Его вековой разум плавился от невыносимой, сжирающей изнутри паранойи: он физически видел опасную, связь между ними, слышал эти интимные вздохи и понимал, что Гермиона ускальзает в ту темноту, доступ к которой для него закрыт. Его кулаки судорожно сжались, готовые к новому, смертоносному взрыву первобытного гнева собственника. — Ты прикрываешься её голодом, Никлаус?! — Элайджа сделал яростный шаг вперёд, и его голос, налитый вековой первородной яростью, заставил задрожать уцелевшие стёкла в спальне. Он полностью проигнорировал безумный смех Гермионы, зациклившись на двусмысленных словах брата. — Я знаю тебя тысячу лет. Ты никогда ничего не делаешь просто так. Твой уговор с моей женщиной — это прямая черта, которую ты перешагнул! — О, начни ещё читать мне нотации о морали, Элайджа! — Клаус дьявольски ухмыльнулся, хотя в его светлых глазах горел вполне осязаемый опасный огонь оборотня. Он умышленно разжигал паранойю брата, уводя его внимание от страшной правды о расколотой душе Гермионы. — Ты так ослеп от своей ревности собственника, что готов обвинить меня во всех грехах вселенной. Спроси себя, почему она доверилась мне, а не твоему безупречному благородству! Братья Майклсон сцепились в яростной словесной дуэли, стремительно сокращая расстояние друг до друга. Воздух между ними буквально искрил. Элайджа снова оскалил клыки, а Клаус уже припал к новому, разрушительному вампирскому прыжку. Они кричали, обвиняли друг друга, деля вековую ненависть и новую, сводящую с ума интригу. И в этом бушующем шторме их первородного эго они совершили главную ошибку — они полностью упустили её из виду. Гермиона резко замолчала. Безумный, пугающий смех оборвался на полуслове, оставив на её бледных губах лишь багровый след первородной крови Клауса. Внутренняя магия её ядра, причудливо переплетённая с новым вампирским голодом, сладостно трепетала. Она посмотрела на ругающихся братьев Майклсон глубоким, отрешённым взглядом новообращённого монстра . Им нужна была её изнанка? Они хотели допрашивать её, делить её вечность и обвинять друг друга ? Ну уж нет. Прежней послушной отличницы, готовой оправдываться, больше не существовало, то заклинание жало ей свободу. Гермиона лениво взмахнула виноградной палочкой, скрытой в рукаве. — Муффлиато. Дезиллюмио, — едва слышным, леденящим гортанным шёпотом выдохнула она заклинания. Звуки её шагов мгновенно заглушились, а очертания её тела плавно, слой за слоем размылись, подстраиваясь под текстуру разгромленной комнаты. Новообращённая вампирша-ведьма полностью растворилась в воздухе, став абсолютно невидимой как для глаз, так и для обострённого первородного чутья братьев. Она бесшумной, грациозной кошачьей походкой прошла прямо мимо замахнувшегося Элайджи, скользнула в проём выломанной двери и стремительно взлетела по коридору. Внутренний пожар вечности требовал пространства, свободы и темноты настоящего ночного города. Она сбежала из особняка, растворившись в душных, влажных улицах Французского квартала Нового Орлеана, оставив Первородных ни с чем. Через минуту Элайджа резко замолчал, оборвав крик на полуслове. Его зрачки судорожно расширились. Он повернул голову к пустой кровати. Запах её кожи стремительно таял в воздухе спальни. — Где она?.. — прерывистым, сорванным от накатившего дикого ужаса шёпотом выдохнул Майклсон-старший, оборачиваясь к Клаусу. Гибрид замер, его ухмылка мгновенно исчезла с лица, сменяясь глубокой тактической тревогой. Новообращення девчёнка с раненой душой сейчас была одна на улицах его опасного города.