Интерлюдия II. Драко

Интерлюдия II. Драко Драко Малфой терпеть не мог сюрпризы. В его жизни сюрпризы почти никогда не означали ничего хорошего. Обычно они приходили в виде срочных писем, семейных долгов, старых проклятий, тёмных артефактов, министерских проверок или внезапных напоминаний о том, что прошлое Малфоев не умерло — оно просто научилось ждать. Письмо из Гринготтса было как раз из этой породы. Оно появилось на его столе в половине одиннадцатого утра, когда Драко разбирал скучный, но безопасный отчёт о восстановлении одного из семейных активов в Шотландии. Отчёт был на редкость приятен именно своей скукой. Цифры. Земля. Арендаторы. Никакой крови, никаких клятв, никаких слов вроде “родовой долг” или “невеста”. Потом на стол упал конверт с печатью Гринготтса. Драко посмотрел на него и сразу понял: день испорчен. Он вскрыл письмо. Прочитал. Потом перечитал. Потом очень медленно положил его на стол. Наследственный договор. Род Малфоев. Немедленное присутствие. Вопрос активации. Ни слова о брачном контракте. Разумеется. Гоблины умели писать так, чтобы сообщить катастрофу, не испортив себе репутацию чрезмерной откровенностью. Драко поднялся из-за стола, взял пальто и аппарировал в Гринготтс с тем особенным выражением лица, которое унаследовал от отца: холодным, вежливым и обещающим проблемы всем, кто потратит его время впустую. Он уже был зол. На Гринготтс. На старые договоры. На свой род. На то, что ему снова придётся разбираться с тем, что кто-то из Малфоев решил сто лет назад и счёл блестящей идеей. А потом он вошёл в кабинет Гракха и увидел её. И стало хуже. Она стояла у стола — не сидела, конечно, потому что, судя по выражению лица, была из тех людей, которые даже стул воспринимали как попытку ограничить свободу. Тёмные брюки, рубашка, жилет, длинное пальто, волосы убраны, взгляд прямой и раздражённый. Не напуганная. Не растерянная. Не пытающаяся понять, как правильно вести себя при встрече с Малфоем. Она выглядела так, будто уже мысленно подожгла кабинет, но пока решила дать присутствующим шанс выжить. Драко сразу её невзлюбил. Это было удобно. Гораздо удобнее, чем признать, что первым делом он отметил не её дерзость, а то, как она держится. Без малейшей просьбы о защите. Без ожидания, что кто-то объяснит ей правила игры. Чёртова женщина даже стояла так, будто правила собиралась переписать. Он сказал первое, что пришло в голову: — Полагаю, вы и есть катастрофа, ради которой меня вытащили из деловой встречи. Грубовато. Но справедливо. Она повернулась к нему. Посмотрела сверху вниз — что было особенно нагло, учитывая, что была ниже его, — и ответила: — А вы, видимо, семейное проклятие в дорогом костюме. Драко замер. Не внешне. Внешне он лишь приподнял бровь. Внутри же что-то на секунду сбилось. Не потому что его оскорбили. Его оскорбляли и раньше. Иногда заслуженно, иногда недостаточно изобретательно. Но она сделала это без страха. И, что хуже, точно. Семейное проклятие в дорогом костюме. Драко почти оценил формулировку. Почти. Потом она сказала: — Обычно я беру меньше. И Драко понял: нет. Невыносимая. Совершенно невыносимая. Грубая, язвительная, самоуверенная хамка, у которой, очевидно, полностью отсутствовал инстинкт самосохранения. И почему-то ему пришлось приложить усилие, чтобы не усмехнуться. Это разозлило его ещё сильнее. Пока Гракх объяснял условия договора, Драко пытался сосредоточиться на фактах. Брачный контракт. Древний. Связанный с родом Малфоев. Активированный последней наследницей какого-то забытого рода, о котором Драко смутно помнил лишь из закрытых родовых таблиц. Контракт не указал конкретного кандидата. Отметка на её запястье. Ритуал в Малфой-мэноре. Вторая фаза. Принудительная связь. Каждый новый пункт становился хуже предыдущего. Но Ирэн, вместо того чтобы молча ужаснуться, спорила. С гоблином. С договором. С ним. С самой идеей, что древняя магия имеет право распоряжаться её жизнью. — Передайте моим предкам, что я надеюсь, у них там очень неудобные котлы. Драко тогда всё-таки едва не усмехнулся. Он отвернулся к Гракху, чтобы она не заметила. Не хватало ещё дать этой женщине понять, что её реплики действуют. Ирэн. Имя ей подходило. Острое. Чёткое. Без лишней мягкости. Он не собирался запоминать это. Запомнил сразу. Когда на её запястье проступил знак Малфоев, Драко почувствовал не раздражение. Ярость. Холодную, мгновенную. Знак его семьи на коже женщины, которая ничего не подписывала, ничего не выбирала и, судя по всему, предпочла бы откусить себе руку, чем стать частью малфоевского наследия. Он должен был подумать о договоре. О последствиях. О том, что это может значить для рода. Но первой мыслью было другое: Уберите это с неё. Опасная мысль. Непозволительно личная для человека, с которым он познакомился меньше десяти минут назад. Он спрятал её за привычной холодностью. Почти удачно. Ирэн, конечно, заметила, что он смотрит на запястье. — У вас фамильный герб на моём запястье, так что я бы на вашем месте не умничала. Невыносимая. И абсолютно права. Это бесило. Потом Гракх сказал об отце. Драко сначала даже не понял. Точнее, понял слишком быстро и поэтому отказался принять. — Глава рода. В комнате что-то оборвалось. Люциус. Конечно. Потому что ни один старый малфоевский кошмар не мог обойтись без него. Драко сказал: — Нет. Глупое слово. Бесполезное. Но в тот момент единственное, что он мог произнести, не выдав остального. Нет, отец не будет втянут в это. Нет, контракт не может признать их обоих. Нет, Люциус не должен получить ещё один шанс превратить чужую жизнь в шахматную доску. И — самое неприятное: Нет, он не будет смотреть на неё так. Драко ещё не знал, что именно имел в виду. Но уже знал, что возненавидит это. Когда Люциус вошёл в кабинет, Драко сразу понял: отец не удивлён настолько, насколько должен был бы. Снаружи Люциус был безупречен. Как всегда. Пальто. Трость. Спокойный взгляд. Вежливость, от которой хотелось проверить, не спрятан ли под ней нож. Драко знал это лицо слишком хорошо. Люциус Малфой был спокоен не тогда, когда всё контролировал. Он был спокоен тогда, когда уже решил, что сумеет обратить хаос себе на пользу. Ирэн же, разумеется, не помогла. — А вы, полагаю, причина, по которой ситуация стала ещё абсурднее. Драко резко посмотрел на неё. Ты не понимаешь, с кем говоришь. Эта мысль мелькнула автоматически. И тут же следом другая: Или понимаешь — и всё равно говоришь. Люциус протянул ей руку. Драко захотелось вмешаться сразу. Глупо. Нелепо. Необъяснимо. Она взрослая женщина, не ребёнок, не подопечная, не его ответственность. И всё же, когда Ирэн посмотрела на него и, словно назло, вложила пальцы в руку Люциуса, Драко почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Отец склонился к её руке. Коснулся губами костяшек. Знак на её запястье вспыхнул. И Драко захотелось выбить трость из его руки. Не потому что это был отец. Не потому что это был кандидат по контракту. А потому что Люциус сделал это слишком красиво. Слишком уверенно. Слишком так, будто имел право. Ирэн ответила, конечно, безупречно: — Меня только что магически записали в потенциальные невесты сразу к двум Малфоям. У вас очень скромное понимание слова “неудобства”. Драко снова почти улыбнулся. Снова спрятал. С каждым её ответом становилось очевиднее: она не понимает, когда нужно отступить. И с каждым её ответом Драко всё меньше хотел, чтобы она отступала. Это было ужасно неудобно. Проверка с браслетом только ухудшила ситуацию. Ирэн оказалась между ним и Люциусом. Две нити. Белая — к нему. Золотая — к отцу. Драко смотрел на эту золотую нить и чувствовал, как в груди поднимается что-то грязное, острое, совершенно непрошеное. Ревность. Нет. Он немедленно отверг это слово. Никакая это не ревность. Это разумная неприязнь к тому, что Люциус Малфой потенциально получает доступ к женщине, которая не имеет ни малейшего представления, насколько опасно его внимание. Это защита. Предупреждение. Тактическая оценка. Что угодно, только не ревность. Потом Люциус сказал: — Ты полагаешь, я играю? А Драко ответил: — Я знаю, когда ты начинаешь. И только тогда понял: он сказал это не только как сын. Он сказал это как мужчина, которому не понравилось, что игру начали вокруг Ирэн. Отец, конечно, заметил. Люциус всегда замечал слабые места раньше, чем другие успевали понять, что они появились. Ирэн, к счастью или к несчастью, тоже заметила слишком много. Она вообще замечала всё. Как он злился. Как отец выбирал слова. Как гоблин уходил от прямых ответов. Как отметка менялась. Как Драко смотрел на её руку. Когда она сказала, что не собирается быть проблемой, информацией, связью, сноской или инструментом, Драко впервые посмотрел на неё не как на источник утреннего хаоса. А как на человека, которого этот хаос не сломал. И тогда стало совсем плохо. Потому что раздражение было безопасным. Уважение — нет. После Гринготтса они с отцом аппарировали к мэнору отдельно. Так было лучше. Драко не хотел разговаривать с Люциусом в публичном месте. Не хотел давать отцу возможность произносить мягкие фразы, которые звучали как забота, а на деле служили проверкой чужих реакций. В Малфой-мэноре воздух был тяжёлым. Дом уже знал. Драко почувствовал это сразу, стоило оказаться в главном холле. Мэнор словно проснулся не полностью, но достаточно, чтобы каждый коридор казался длиннее, чем утром, каждая тень — внимательнее. Люциус стоял у камина в малой гостиной, когда Драко вошёл. Спина прямая. Трость в руке. На столе — открытая бутылка вина, два бокала. Отец, как всегда, предлагал цивилизованную форму разговора, заранее зная, что разговор будет далёк от цивилизованного. — Выпьешь? — спросил Люциус. — Нет. — Разумно. День ещё не закончен. — Что ты знаешь о Сердце Астерии? Люциус медленно повернулся к нему. Ни удивления. Ни вопроса. Вот оно. Драко почувствовал, как злость возвращается с прежней силой. — Значит, знаешь. — Я знаю легенду. — Не начинай. — Я ответил на вопрос. — Ты ответил так, чтобы не сказать ничего. Люциус поставил бокал на стол. — Сердце Астерии — не тема для разговора на повышенных тонах. — Тогда привыкай. Сегодня будет много новых впечатлений. Отец посмотрел на него чуть внимательнее. — Она быстро влияет на твою манеру речи. Драко застыл. — Не смей. — Что именно? — Делать вид, что речь о ней, когда я спрашиваю о твоих секретах. — А разве речь не о ней? Драко почувствовал, как пальцы сжимаются. — Речь о договоре. — Договор теперь на её коже. — Потому что кто-то из наших предков решил, что имеет право. — Наших предков, — мягко поправил Люциус. — Не втягивай меня в это. — Ты уже втянут. — Я не Абраксас. — Я тоже. Драко коротко рассмеялся. Без веселья. — Правда? Люциус не изменился в лице. — Осторожнее, Драко. — Нет. Довольно. Он подошёл ближе. Малая гостиная была одной из тех комнат, где в детстве ему чаще всего велели молчать. Не кричать. Не перебивать. Не задавать вопросов, на которые не положено знать ответы. Странно было стоять здесь взрослым и всё равно чувствовать, как стены помнят его подростковый страх. Он ненавидел это. — Ты знал о договоре, — сказал Драко. — Я знал, что он существует. — И молчал. — Он не был активен. — Какая удобная причина. — Это была мёртвая строка в старом архиве. — Пока не ожила и не поставила знак на женщину, которую мы не знаем. — Ты говоришь о ней так, будто она уже под твоей защитой. Драко замолчал. Ошибка. Маленькая, но достаточная. Люциус заметил сразу. — Любопытно, — сказал он. — Нет. — Я ещё не сделал вывода. — Сделал. — Тогда не заставляй меня произносить его вслух. — Попробуй. Люциус вздохнул. Будто Драко был ребёнком, который снова отказался понимать очевидное. — Ты злишься не только из-за договора. Драко посмотрел на отца. — Я злюсь, потому что твоя семья снова решила, что чужая воля — мелкая техническая помеха. — Моя семья? — Да. Люциус медленно подошёл к окну. За стеклом темнела аллея, ведущая к северным воротам. Вечер становился гуще, холоднее. Дом ждал. — Ты всегда выбираешь удобное расстояние, когда говоришь о Малфоях, — сказал он. — “Твоя семья”. “Ваши ошибки”. “Их договоры”. Очень аккуратно. — А ты предпочитаешь называть ошибки наследием. — Наследие не перестаёт существовать, если ты отказываешься от него в разговоре. — Зато я могу отказаться повторять его. Люциус повернулся. — И ты думаешь, в этом вся свобода? — Нет. Но хорошее начало. Отец молчал. Драко впервые за долгое время увидел в его лице не только контроль. Усталость тоже была там. Глубоко, почти скрытая, но настоящая. Раньше это могло бы остановить его. Сейчас — нет. — Что ты хочешь от Сердца? — спросил Драко. — Знать, существует ли оно. — Теперь знаешь. — Возможно. — Отец. — Сердце Астерии могло бы снять с рода часть последствий старых клятв. — Или вернуть влияние. — Одно не исключает другого. — Вот теперь честно. Люциус слегка склонил голову. — Влияние — не всегда порок. — Когда его хочет Малфой, обычно да. — Ты говоришь, как человек, который устал от фамилии. — Я устал от того, что ею оправдывают. В гостиной стало тихо. Очень тихо. Потом Люциус сказал: — А она? Драко нахмурился. — Что? — Ирэн. Она тоже устала от того, что за неё решают? Имя в его устах прозвучало слишком гладко. Слишком лично. Драко не понравилось. — Не называй её так. Люциус посмотрел на него. И Драко понял: сказал лишнее. Опять. — По имени? — уточнил отец. — Не играй. — Я всего лишь отметил, что ты уже считаешь возможным определять, как мне к ней обращаться. — Я считаю возможным предупредить тебя. — О чём? Драко сделал шаг ближе. — Не пытайся её использовать. Люциус улыбнулся. Едва. Но этого хватило. — Ты сказал это ещё в Гринготтсе. — Повторяю для закрепления. — Какое любопытное выражение. Драко сжал челюсть. Да, он понял, откуда оно. И отец тоже понял. Ублюдок. — Она тебе нравится, — сказал Люциус. Драко усмехнулся. Резко. Почти грубо. — Она невыносимая хамка. — Это не ответ. — Это точное наблюдение. — И всё же. Драко отвернулся к окну. Там, за стеклом, темнела аллея. Через несколько часов Ирэн должна была появиться у северных ворот. Если, конечно, не решит проверить защитные чары мэнора собственным лбом. Она могла. Драко почему-то был в этом уверен. И эта уверенность вызвала у него почти улыбку. Чёрт. Люциус тихо произнёс: — Ты улыбаешься. Драко моментально вернул лицу холодность. — Нет. — Драко. — Что? — Ты улыбаешься из-за женщины, которая сегодня назвала тебя семейным проклятием. — У неё богатый словарный запас. — И дурное чувство самосохранения. — Очевидно. — И ты уже решил, что должен её защищать. Драко повернулся. — Кто-то должен. — Осторожнее, — сказал Люциус. — Женщины, которые не просят защиты, редко благодарны тем, кто пытается навязать её. — Я не собираюсь навязывать. — Конечно. — Не начинай говорить так, будто знаешь, что я собираюсь сделать. — Я знаю тебя. — Нет, — сказал Драко. — Ты знаешь мальчишку, которого учил молчать. Это не одно и то же. Фраза вышла сама. И осталась между ними. Люциус очень медленно вдохнул. Драко почти пожалел. Почти. Но правда не становилась ложью оттого, что ранила. — Я учил тебя выживать, — сказал Люциус. — Ты учил меня подчиняться. — Тогда это казалось одним и тем же. — Тебе. Люциус отвёл взгляд первым. Маленькая победа. Горькая. Неприятная. Но победа. — Она придёт в семь, — сказал отец после паузы. — Я встречу её. — Знаю. — Я не спрашивал разрешения. — Я и не давал. Драко направился к двери. — Драко. Он остановился, не оборачиваясь. — Если Сердце действительно в ней, она станет целью не только для нас. — Для нас? — Не делай вид, что не понял. — Я понял. Мне не понравилось местоимение. Люциус заговорил тише: — Ты можешь злиться на меня сколько угодно. Но если о Сердце узнают другие семьи, министерские остатки старых фракций или те, кто всё ещё считает договоры крови законным инструментом власти, она окажется в опасности. Драко молчал. — Твоя симпатия к ней не защитит её. Слово ударило. Симпатия. Слишком маленькое. Слишком аккуратное. Совершенно недостаточное для того раздражающего, горячего, беспокойного чувства, которое Ирэн успела оставить после себя всего за одно утро. — А твои планы? — спросил Драко. Люциус не ответил сразу. — Мои планы могут быть полезны. — Ей? — Всем нам. Драко наконец обернулся. — Вот в этом разница между мной и тобой. Я не хочу, чтобы она была полезна. Люциус смотрел на него долго. Почти с сожалением. — Нет, — сказал он тихо. — Ты хочешь, чтобы она была свободна. Драко ничего не ответил. — Благородно, — продолжил Люциус. — И крайне опасно. — Для кого? — Для Малфоя. Драко усмехнулся. — Тогда, возможно, самое время. И вышел. Ожидание у северных ворот оказалось хуже, чем он предполагал. Драко пришёл заранее. Разумеется. Он сказал себе, что это необходимость. Защитный контур был нестабилен. Мэнор реагировал на пробуждение договора. Если Ирэн попытается пройти одна, её могло отбросить, ранить или хуже. Это было рационально. И абсолютно не имело отношения к тому, что он уже трижды проверил время. Она опоздала на четыре минуты. Четыре. Драко успел представить, как её разорвало чарами, как она заблудилась, как решила не приходить, как отец отправил за ней кого-то без его ведома, как контракт перешёл во вторую фазу и сжёг отметку на её руке. Потом она появилась на дороге с саквояжем и термосом. Живая. Раздражающе довольная собой. Драко почувствовал облегчение. Потом сразу злость из-за того, что почувствовал облегчение. — Вы привезли с собой оружие? — спросил он. Она подняла термос. — Сладкий чай и дурной характер считаются? Да. Конечно, считаются. Драко едва не сказал это вслух. Вместо этого ответил: — В вашем случае — да. Она улыбнулась. И что-то в нём снова сбилось. Незначительно. Опасно. Нужно было держать дистанцию. Она была втянута в договор, связанный с его семьёй. Она не доверяла Малфоям, и правильно делала. Драко не имел права усложнять ситуацию тем, что ему нравилось, как она улыбается после удачной реплики. Абсолютно не имел. Потом она сообщила, что пыталась аппарировать прямо к дому. Драко на секунду перестал быть в состоянии думать о её улыбке. — Зачем? — Проверяла защитные чары. Он хотел встряхнуть её. Немного. Совсем чуть-чуть. Или притянуть к себе и проверить, точно ли она цела. Второе желание было хуже первого, поэтому он выбрал раздражение. С ней раздражение было удобно. Почти естественно. Как щит. Она называла его предсказуемым, спорила с каждым словом, превращала любое предупреждение в повод для насмешки. И в какой-то момент Драко осознал: он ждёт её ответов. Не терпит. Не игнорирует. Ждёт. Это было катастрофически плохим знаком. Когда ворота поклонились, ему стало уже не до этого. Мэнор не кланялся чужим. Никогда. Дом мог терпеть гостей. Мог впускать союзников. Мог признавать власть главы рода, кровь наследника, магические клятвы и старые договоры. Но поклон? Перед ней? Ирэн повернулась к нему: — Это нормально? — Нет. Его голос прозвучал слишком резко. Она, конечно, не упустила: — У вас есть вариант ответа, который меня успокоит? Нет. Ни одного. Потому что правда была хуже. Дом узнал её. Или то, что было в ней. Когда она вложила пальцы в его руку, Драко на мгновение забыл о воротах. Глупо. Недопустимо. Но её ладонь была тёплой, живая, настоящая. Не символ. Не наследница. Не ключ к Сердцу Астерии. Просто женщина, которая делала вид, что ничего не боится, и сжимала его руку ровно настолько крепко, чтобы он понял: боится всё-таки. Не сильно. Не так, чтобы сломаться. Но достаточно, чтобы не отпускать сразу. Он провёл её через ворота. Магия ударила по ним обоим. Когда Ирэн пошатнулась, Драко удержал её почти раньше, чем успел подумать. Рука сама легла на локоть. Ближе, чем нужно. Осторожнее, чем он собирался. — Что случилось? Она сказала о видении. О женщине. Крови. Звезде на ладони. И Драко почувствовал, как старое детское воспоминание поднимается из глубины. Закрытая дверь. Архив. Символ звезды и змеи. Люциус, резко закрывающий книгу. “Ты этого не видел, Драко.” Он видел. И теперь она тоже. Отец будет знать больше. Отец всегда знал больше. И почти никогда не говорил всё. Драко вдруг понял, что не хочет приводить Ирэн в дом. Не потому что боялся Сердца. А потому что Малфой-мэнор умел превращать людей в роли. Гость. Наследник. Глава рода. Невеста. Должник. Жертва договора. Ключ. Ирэн не была ролью. Она была слишком живой для этого дома. Слишком громкой. Слишком неудобной. Слишком способной сказать то, о чём остальные молчали годами. И именно поэтому дом, вероятно, хотел её сильнее. Драко забрал у неё саквояж. Она возмутилась, разумеется. — Я могу нести сама. Он знал. Конечно, знал. В этом и было дело. Она могла сама. Она, вероятно, всё привыкла сама. Настолько, что любая помощь казалась ей попыткой отнять контроль. Он сказал: — Потому что мне так проще убедиться, что вы не попытаетесь проверить ещё какие-нибудь смертельные чары по дороге. Ложь была почти удачной. Она приняла её как надзор, а не заботу. Драко решил, что так безопаснее. Для неё. Для него. Для всех. Потом они поднялись к дому. И Люциус посмотрел на её саквояж в его руке. Всего один взгляд. Этого хватило, чтобы Драко захотел бросить саквояж обратно Ирэн и одновременно не отдавать вовсе. Отец понял. Разумеется, понял. Драко ненавидел, как быстро Люциус понимал всё, что Драко сам ещё не успевал спрятать. В холле портреты замолчали. Старая ведьма прошептала: — Она. И Люциус приказал молчать таким голосом, от которого у Драко внутри автоматически поднялось то самое старое чувство: выпрямись, замолчи, не спорь. Только теперь рядом была Ирэн. И она не замолчала. Она смотрела на отца так, будто его власть была всего лишь дурной привычкой, а не законом дома. Когда позже, у двери с символом, Люциус сказал: — Драко, отойди от двери. Драко уже знал, что не отойдёт. Но всё равно слово “подчинись” ударило в старую рану. Подчинись. Сколько раз он слышал это без самого слова? Смотри вперёд. Не задавай вопросов. Делай, что должен. Ты Малфой. Ты мой сын. Ты наследник. Ты не имеешь права быть слабым. И прежде чем Драко успел ответить, Ирэн сказала: — Ошибаетесь, мистер Малфой. Она встала между приказом и им не телом. Словами. Драко, кажется, впервые в жизни увидел, как кто-то со стороны берёт его сторону не потому, что он Малфой, не потому, что он полезен, не потому, что его нужно бояться, а просто потому, что граница была нарушена. Это было… Он не сразу нашёл слово. Опасно. Да. И ещё что-то. Когда она сказала, что приказывать взрослому мужчине можно только если он разрешит, Драко почти забыл, где находится. Это не должно было значить так много. Но значило. Он сказал: — Спасибо. Тихо. Почти против воли. Она сразу попыталась спрятаться за привычным: — Не привыкайте. Поздно, подумал Драко. И сказал: — Поздно. Он не знал, услышала ли она всё, что он вложил в это слово. Надеялся, что нет. Боялся, что да. Комната с пустой шкатулкой всё изменила окончательно. Сердце Астерии существовало. Не в хранилище. Не в камне. В ней. Драко видел, как отец смотрит на знак на её руке. И ненавидел этот взгляд. Не потому что в нём была похоть или простая жадность. Нет. У Люциуса всё было сложнее, а значит, хуже. Он смотрел на Ирэн как на невозможность, которая стала реальной. На ответ. На шанс. На опасность, которой можно восхищаться. Драко слишком хорошо знал, чем у Люциуса заканчивается восхищение. Коллекцией. Владением. Попыткой понять механизм и оставить его себе. Ирэн это почувствовала. Конечно. Она чувствовала такие вещи, как хищник чувствует движение в траве. Когда Люциус сказал, что ей потребуется помощь, Драко увидел, как она напряглась. И снова захотел вмешаться. Опять. Он вмешивался слишком часто. Слишком быстро. И всё равно недостаточно. Потом отец сказал о его чувстве вины. Прямо. Точно. Жестоко. — Ты говоришь то, что удобно твоему чувству вины. Драко закрылся мгновенно. Не потому что это было неправдой. А потому что было слишком правдой, сказанной при ней. Он не хотел, чтобы Ирэн видела это. Не в первый день. Не вообще. Никогда, желательно. Но она увидела. И вместо того чтобы отвернуться, пожалеть или сделать вид, что не заметила, она посмотрела на Люциуса и сказала: — Ещё раз ударите туда, где ему больно, чтобы выиграть спор, и я проверю, насколько ваша историческая коллекция ядов устойчива к огню. Драко перестал дышать. Глупо. Смешно. Совершенно нелепо. Но именно в тот момент он понял: она ему нравится. Не просто забавляет. Не просто раздражает. Не просто вызывает интерес. Нравится. Своей дерзостью. Своей злостью. Своим невозможным умением видеть чужие раны и не превращать их в слабость. Тем, что она готова защищать, даже когда сама стоит в центре угрозы. Чёрт. Драко захотел выйти из комнаты, пройти в сад и там очень спокойно проклясть что-нибудь неодушевлённое. Вместо этого он стоял и смотрел на неё, как идиот. Она, конечно, заметила. — Не смотрите на меня так. Он почти спросил: как? Она ответила сама: — Будто я спасла котёнка из горящего шкафа. И Драко чуть не рассмеялся. Вслух. В комнате с пустой шкатулкой, Сердцем Астерии, отцом и брачным контрактом. Абсурд. Ирэн превращала всё в абсурд. Возможно, поэтому рядом с ней становилось легче дышать. Когда домовик сообщил про чай с пятью ложками сахара, она поняла сразу. Посмотрела на него так, будто он совершил что-то страшно личное. А ведь это была мелочь. Он просто сказал домовикам, что гостья пьёт чай очень сладким. Потому что заметил. Потому что запомнил. Потому что хотел, чтобы в этом доме, который слишком быстро начал требовать от неё крови, у неё было хотя бы что-то своё. Ничего особенного. Совершенно ничего. Но она смотрела так, будто это было не “ничего”. И Драко снова почувствовал себя незащищённым. Провожать её в комнату было ошибкой. Он понял это почти сразу. Коридоры перестраивались, мэнор шептал, портреты делали вид, что не подслушивают, хотя, разумеется, подслушивали. Ирэн шла рядом. Слишком близко для спокойствия. Слишком усталая, чтобы полностью прятаться за шутками. Когда он спросил, боится ли она, он не ожидал честного ответа. Но она сказала: — Боюсь потерять контроль. И Драко понял. Не умом — кожей. Он знал этот страх. Страх, что твоя жизнь уже написана до тебя. Что дом, фамилия, отец, война, договор, кровь — всё это громче твоего собственного голоса. Он сказал: — Понимаю. Потому что понимал. И с этого момента расстояние между ними стало совсем ненадёжным. Она попросила доказать, что он не его отец. Драко не знал, как это доказать. Не сразу. Но знал, что хочет. Это было хуже любой клятвы. Когда он посмотрел на её губы, он уже понимал, что делает. И всё равно посмотрел. Ирэн заметила. Разумеется. Она всегда замечала. — Вы сейчас правда хотите поговорить о знаке? Нет. Нет, он не хотел говорить о знаке. Он хотел поцеловать её. Хотел с того момента, как она назвала его семейным проклятием в дорогом костюме? Нет. Это было бы безумием. С момента, как она защитила его от отца? Возможно. С момента, как она улыбнулась у ворот? Вероятно. С момента, как он взял её запястье в Гринготтсе и понял, что знак его семьи на её коже вызывает в нём не гордость, а ярость? Чёрт. Возможно, тогда. — Нет, — сказал он. Честно. Слишком честно. Он дал ей возможность отступить. Она не отступила. Когда Драко сказал, что может совершить ошибку, он имел в виду не только поцелуй. Ошибкой было хотеть. Ошибкой было забыть, что контракт питается связью. Ошибкой было позволить себе хоть на секунду представить, что её выбор может когда-нибудь обратиться к нему не из-за магии, а просто потому что она сама захочет. Ирэн спросила: — А если я не хочу, чтобы вы уходили? Драко почти поцеловал её в коридоре. Почти. Дом прервал. Разумеется. Малфой-мэнор имел отвратительное чувство времени. Потом была её комната. Чай. Саквояж. Огонь в камине. И её фраза: — Просто поцелуйте меня и уходите. Драко знал, что должен уйти сразу. Он не ушёл. Он поцеловал её. И мир, который весь день разваливался на старые договоры, символы и семейные тайны, наконец сузился до одной невозможной вещи: Ирэн ответила. Не под действием чар. Не из страха. Не потому что договор тянул. Она сама потянулась к нему. Сама вцепилась в лацканы его пальто. Сама улыбнулась ему в губы, когда он нарушил “единственное число”. И Драко, к своему ужасу, понял: он мог бы пропасть в этом. Легко. Слишком легко. А потом знак вспыхнул. Контракт отреагировал. И всё испортил. Драко отступил, потому что обязан был. Не потому что хотел. Мерлин, нет. Хотел он совершенно другого. Остаться. Снова поцеловать. Снять с неё этот чёртов жилет медленно, с её разрешения, под её язвительные комментарии, которые наверняка стали бы тише только тогда, когда он нашёл бы способ занять её губы. Он хотел узнать, как она смеётся, когда уже не защищается. Хотел услышать, как она произносит его имя без раздражения. Хотел быть выбранным. Не контрактом. Ею. И именно поэтому ушёл. На пороге он сказал ей запереть дверь. От дома. От портретов. От отца. От себя. Особенно от себя. Потому что Драко Малфой очень плохо умел останавливаться, когда впервые за долгое время хотел не власти, не контроля, не искупления. А человека. Он шёл по коридору быстро. Недостаточно быстро, чтобы не слышать собственные мысли. Дом молчал. Это было подозрительно. Драко свернул за угол и остановился у окна, выходящего в сад. Ночь уже опустилась на мэнор. Статуи белели среди тёмных кустов. Где-то далеко светилась комната Ирэн. Он не должен был смотреть. Посмотрел. — Уже уходишь от неё, — произнёс Люциус за спиной. — Или от себя? Драко закрыл глаза. Конечно. — У вас с мэнором соревнование, кто хуже выбирает момент? Люциус вышел из тени. — Мэнор обычно побеждает. — Чего ты хочешь? — Поговорить. — Поздно. — В этом доме для старых ошибок всегда подходящее время. Драко повернулся к нему. Люциус был спокоен. Но не так, как утром. Теперь в его спокойствии появилась напряжённость. Он тоже чувствовал, что дом меняется. Что контракт ускоряется. Что Ирэн стала не просто наследницей, а центром чего-то, что может разрушить или переписать всё вокруг. — Контракт отреагировал, — сказал Люциус. Драко застыл. — Ты следил? — Дом сообщил. — Дом сообщил, — повторил Драко. — Как удобно. — Не будь наивным. Стены здесь всегда слышали больше, чем следовало. — Тогда скажи стенам, чтобы заткнулись. — Я бы начал с тебя. Драко усмехнулся зло. — Ошибся коридором, отец. Тот, где я подчинялся, остался в прошлом. Люциус посмотрел на него долго. — Ты поцеловал её. Драко молчал. — Не отрицай. Контракт вспыхнул на западной линии. — Значит, ты не спрашиваешь. Ты констатируешь. — Я предупреждаю. — О чём? — Желание — самый простой путь для договора. Если он поймёт, что связь между вами усиливается, он начнёт использовать её. — Я знаю. — Нет, Драко. Ты знаешь теорию. Это не одно и то же. Драко подошёл ближе. — Ты пришёл сказать мне держаться от неё подальше? — Да. — Как заботливо. — Не ради тебя. Вот это было почти честно. Драко кивнул. — Ради Сердца? — Ради неё тоже. — Не произноси это так, будто имеешь право. — А ты имеешь? Драко замолчал. Люциус сделал шаг к нему. — Ты хочешь быть лучше меня. Прекрасно. Возможно, у тебя даже получится. Но не путай желание защитить её с правом решать за неё. — Я не решаю за неё. — Пока. — Я ушёл. — Потому что испугался. Драко резко посмотрел на него. — Контракта. — Себя. Тишина. Драко ненавидел его. В такие моменты особенно. За то, что Люциус умел попадать туда, куда бил сам. — Да, — сказал Драко. — Испугался. Люциус не ожидал этого ответа. Хорошо. Драко продолжил: — Потому что я не хочу стать ещё одним Малфоем, который берёт то, что хочет, а потом называет это судьбой, долгом или договором. Лицо Люциуса почти не изменилось. Почти. — Ты думаешь, я поэтому остался? — спросил он тихо. Драко нахмурился. — Что? — С твоей матерью. — Не втягивай её. — Ты слишком легко превращаешь прошлое в обвинение, ничего о нём не зная. — Я знаю достаточно. — Нет, — сказал Люциус. — Ты знаешь последствия. Драко молчал. Несколько секунд они стояли друг напротив друга в тёмном коридоре, и между ними было всё, что никогда не говорилось. Нарцисса. Война. Выборы. Страх. Приказы. Защита, которая слишком часто выглядела как клетка. Наконец Люциус отвёл взгляд к окну. — Ирэн опасна для этого дома, — сказал он. — Потому что Сердце в ней. — Потому что она не признаёт его правил. — Это одно из немногих её качеств, которое мне сразу понравилось. Люциус посмотрел на него. — Значит, понравилось всё-таки. Драко выдохнул. — Она невыносимая. — Ты уже говорил. — Хамка. — Безусловно. — Совершенно не умеет молчать. — Трагедия. — Проверяет смертельные чары из упрямства. — Ужасная женщина. Драко посмотрел на отца. Люциус чуть приподнял бровь. И Драко понял, что попался. — Я тебя ненавижу, — сказал он беззлобно. — В данный момент — возможно. — Не радуйся. — Я стараюсь. Пауза была неожиданно не такой острой. Почти мирной. Почти. Потом Люциус снова стал серьёзен. — Она не должна идти в архив Абраксаса без подготовки. — Согласен. — И не должна оставаться одна, если мэнор продолжит с ней говорить. — Согласен. — И ты не должен снова целовать её, пока мы не поймём, как именно контракт реагирует на физическую связь. Драко улыбнулся холодно. — А вот здесь уже не тебе решать. — Я говорю как глава рода. — А я отвечаю как мужчина, которому надоели главы рода. Люциус посмотрел на него с раздражением. Наконец-то. — Ты ведёшь себя безрассудно. — Возможно. — Это может навредить ей. Вот это остановило. Драко посмотрел на дверь в конце коридора. Где-то там, за несколькими поворотами, была её комната. Ирэн, скорее всего, уже пила свой невозможный чай и ругалась с зеркалом, стеной или мёртвой Астерией. Кто знает. С ней всё было возможно. Он сказал тише: — Я не причиню ей вреда. — Одного желания недостаточно. — Знаю. — Хорошо. Люциус развернулся, собираясь уходить. Драко неожиданно спросил: — Почему ты сказал в Гринготтсе, что игра ещё не началась? Отец остановился. Долго молчал. Потом ответил: — Потому что тогда я думал, что речь идёт о Сердце Астерии. — А теперь? Люциус посмотрел через плечо. — Теперь я думаю, что Астерия оставила не артефакт. — А что? — Судью. И ушёл. Драко остался один у окна. Слово повисло в темноте. Судья. Не ключ. Не наследница. Не невеста. Не добыча. Судья. Драко посмотрел на собственное отражение в стекле. На бледное лицо, серые глаза, слишком знакомые черты, которые выдавали его происхождение раньше любого имени. Малфой. Всегда Малфой. Он вспомнил, как Ирэн сказала Люциусу, что приказывать взрослому мужчине можно только если тот разрешит. Вспомнил её руку в своей. Её смех. Её губы. Её голос: — Тогда не оставайтесь. Просто поцелуйте меня и уходите. Драко тихо выдохнул. — Невыносимая, — сказал он пустому коридору. И впервые за весь день улыбнулся по-настоящему.