Часть 5

Глава 5. Ночь в Малфой-мэноре Ирэн не спала. Она честно пыталась. Сначала — из упрямства. Потом — из принципа. Потом — потому что признать, что Малфой-мэнор мешает ей уснуть, казалось личным поражением. Комната была тёплой, камин потрескивал ровно, кровать выглядела неприлично удобной, чай давно остыл на столе, а за окнами сад тонул в темноте. Всё располагало к тому, чтобы лечь, закрыть глаза и хотя бы на несколько часов притвориться, что день не состоял из гоблинов, древнего брачного контракта, двух Малфоев, пустой шкатулки, Сердца Астерии и поцелуя, о котором Ирэн совершенно точно не собиралась думать. Она, разумеется, думала. Это было ужасно. Драко Малфой оказался человеком, которого хотелось одновременно ударить, переспорить, выгнать из комнаты и снова притянуть ближе за лацканы пальто. Причём последнее желание было особенно раздражающим, потому что оно не поддавалось логическому объяснению. В Драко не было ничего удобного. Он был язвительный, холодный, упрямый, слишком внимательный и слишком хорошо умел останавливаться именно тогда, когда Ирэн уже почти решила не останавливать его. Она перевернулась на другой бок и уставилась на тёмный полог кровати. — Просто поцелуйте меня и уходите, — пробормотала она себе под нос. — Великолепно, Ирэн. Очень взрослая, взвешенная фраза. Почти дипломатия. Полог не ответил. Зато зеркало напротив камина, кажется, очень тихо хмыкнуло. Ирэн резко села. — Нет, — сказала она. — Только не начинай. В зеркале отражалась комната: камин, кресло, стол, её пальто на спинке стула, саквояж у стены. Ничего необычного. Кроме серебряной надписи, которая всё ещё проступала на стекле: Не выбирай того, кто хочет спасти тебя от огня. Выбирай того, кто войдёт в огонь рядом. Ирэн смотрела на слова уже, наверное, в двадцатый раз. Они не исчезали. Не менялись. Не объяснялись. Что было, на её взгляд, крайне невежливо со стороны мёртвых родственниц. — Астерия, если это ты, — сказала Ирэн, спуская ноги на пол, — должна предупредить: я плохо понимаю загадочные советы. Мне нужны конкретика, даты, имена и желательно список того, кого можно ударить первым. Зеркало молчало. — Прекрасно. Семейная черта — драматично появляться и не отвечать на вопросы. Она встала, накинула рубашку поверх тонкой ночной майки и подошла к столу. Запястье под манжетой ныло — не сильно, но постоянно. Серебряная змея Малфоев и золотая звезда Астерии будто никак не могли решить, кому принадлежит её кожа. Ирэн подняла рукав. Знак выглядел спокойнее, чем вечером. Серебряные линии побледнели, звезда в центре стала мягче, почти тёплой. Но стоило ей вспомнить поцелуй Драко, как змея едва заметно шевельнулась. — Даже не думай, — сказала она отметке. Змея, разумеется, не послушалась. Ирэн закатила глаза и опустила рукав. Она подошла к окну. Сад Малфой-мэнора ночью выглядел так, будто его посадили специально для трагических семейных тайн. Мраморные статуи белели среди тёмных деревьев, дорожки исчезали в тумане, а где-то далеко, у края аллеи, мерцали холодные огни. Дом был слишком тихим. Не спокойным. Именно тихим. Как человек, который не спит, а притворяется. Ирэн знала это ощущение слишком хорошо. Она отошла от окна, взяла палочку со стола и направилась к двери. Сначала она собиралась просто проверить коридор. Разумеется. Ни о каких ночных прогулках по чужому магически нестабильному дому речи не шло. Она не была идиоткой. Она только приоткроет дверь. Посмотрит. Убедится, что мэнор не решил ночью переставить её комнату в подземелье. И вернётся в кровать. Ирэн открыла дверь. За ней был не тот коридор. Она прекрасно помнила дорогу: длинный проход, два портрета, тёмный столик с вазой, окно в конце. Сейчас перед ней была узкая галерея с низким потолком, лампами в форме серебряных змей и ковром, которого раньше точно не было. Ирэн несколько секунд смотрела в коридор. Потом сказала: — Это не считается. Я ещё не вышла. Где-то в глубине дома тихо скрипнула половица. Почти как смешок. — Очень смешно. Она должна была закрыть дверь. Правда должна была. Но в конце галереи горел слабый золотой свет. Не свеча. Не лампа. Не обычные чары. Свет был похож на тот, что вспыхнул на её запястье. Ирэн выдохнула. — Конечно. Она шагнула в коридор. Дверь её комнаты за спиной закрылась сама. — Я начинаю понимать, почему у этой семьи проблемы, — сказала Ирэн дому. — Вы все не умеете соблюдать границы. Коридор не ответил. Но ковёр под её ногами чуть заметно потеплел, будто дом не то обиделся, не то решил проводить её с комфортом. Ирэн пошла вперёд. Малфой-мэнор ночью был другим. Днём он казался величественным, холодным и неприятно уверенным в себе. Ночью — живым. Не в хорошем смысле. Стены дышали. Тени меняли форму. Портреты притворялись спящими слишком старательно, чтобы это было правдой. За первой рамой кто-то тихо шепнул: — Она идёт. Ирэн остановилась. — Она ещё и слышит. Портрет резко захрапел. — Жалко, — сказала Ирэн. — Я уже хотела познакомиться. Она пошла дальше. Золотой свет становился ярче. Запястье нагревалось в такт каждому шагу, но боли не было. Скорее ощущение узнавания. Неприятное, потому что оно принадлежало не ей — или не только ей. Перед ней открылась арка. За аркой была галерея портретов. Небольшая. Узкая. Очевидно, не парадная. Здесь не было тех золочёных рам, что в главном холле. Портреты висели плотно, почти вплотную друг к другу, некоторые — криво, некоторые — затянутые пылью, некоторые — прикрытые тканью. Воздух пах старым лаком, пергаментом и забытой обидой. Ирэн подняла палочку. — Если кто-то сейчас скажет “наследница вернулась”, я уйду из принципа. Портреты молчали. Но в глубине галереи что-то светилось. Ирэн подошла ближе. Там, между двумя большими портретами неизвестных Малфоев, висела рама поменьше. Она была не золотой, а тёмной, почти чёрной, с тонкой резьбой в виде звёзд и змей. Картина была повреждена. Или, скорее, испорчена намеренно. Лицо женщины на портрете было частично стёрто — грубо, яростно, так, будто кто-то пытался не просто уничтожить изображение, а наказать его. Видны были только нижняя часть лица, линия подбородка, рука в тёмной перчатке и маленькая золотая звезда на ладони. Ирэн застыла. — Астерия? Портрет не ответил. Золотой свет исходил именно от него. Точнее, от руки с нарисованной звездой. Она мерцала еле-еле, как угли под пеплом. Ирэн подошла вплотную. На табличке под рамой почти ничего не осталось. Кто-то стёр имя, процарапал металл, оставив лишь несколько букв: …ST…IA — Ну, могли бы хотя бы скрывать преступления аккуратнее, — пробормотала Ирэн. В портрете что-то шевельнулось. Не женщина. Тень за её плечом. Ирэн подняла палочку. — Осторожно, — прошептал портрет. Голос был тихим, будто шёл через воду. Ирэн напряглась. — Астерия? — Он хотел Сердце. — Кто? Абраксас? Пауза. Потрескивание старой краски. — Он называл это союзом. Ирэн почувствовала, как у неё похолодели пальцы. — Что произошло между вами? Женщина на портрете повернула голову, но из-за стёртого лица выражения было не разобрать. — Не верь дому, когда он молчит. — Да я ему и когда он разговаривает не особенно верю. Портрет будто дрогнул. Может быть, смеялся. А может, просто осыпалась краска. — Не верь Малфою, когда он слишком вежлив. Ирэн усмехнулась. — Это, знаешь, звучит как универсальное правило выживания. — Вежливость — нож в бархате. — А невежливость? — Иногда щит. Ирэн замолчала. Ей почему-то вспомнился Драко. Его “вы невозможны”. Его “покажите”. Его “особенно мне”. Его губы у её губ. Она резко отогнала мысль. Совершенно неподходящее время, место и мёртвая родственница. — Сердце во мне? — спросила Ирэн. Портрет потемнел. — Сердце выбирает сосуд. Кровь хранит память. Воля открывает дверь. — Очень информативно, спасибо. У вас в роду все говорят загадками или это посмертный эффект? На этот раз портрет точно почти рассмеялся. Свет звезды дрогнул теплее. — Ты похожа. — На тебя? — На ту, кем я была до Малфоя. Ирэн посмотрела на стёртое лицо. Что-то внутри неприятно сжалось. — Кто сделал это с портретом? Портрет молчал. Ирэн поняла без ответа. — Абраксас? — Он не любил, когда на него смотрели после отказа. — Зато, видимо, любил уничтожать лица женщин, которые сказали ему “нет”. — Он не называл это уничтожением. — Конечно. Мужчины вроде него всегда находят красивое слово. — Исправление, — прошептал портрет. Ирэн сжала палочку. — Мерзавец. — Да. Слово прозвучало просто. Без драматизма. Без ненависти. И от этого стало страшнее. — Почему договор вообще остался? — спросила Ирэн. — Если ты понимала, что он хочет Сердце, почему не уничтожила его полностью? Краска на портрете потекла темнее. — Нельзя уничтожить то, что уже скреплено кровью двух родов. — Но можно переписать. — Ценой крови. — Твоей? — Моей. И тех, кто придёт после. Ирэн медленно опустила взгляд на своё запястье. — Значит, я плачу по твоему счёту? Портрет молчал долго. Очень долго. Потом сказал: — Ты получила мой долг. Но не мою клетку. Ирэн подняла глаза. — Это должно утешить? — Нет. — Хорошо. Потому что не утешает. — Я оставила тебе выбор. — Щедро, учитывая, что меня всё равно втянуло сюда. — Договор привёл тебя к Малфоям. Сердце решит, уйдёшь ли ты сама. — А если я хочу просто разорвать всё к чёрту? — Тогда разорви. Ирэн замерла. Портрет Астерии, испорченный, почти без лица, вдруг показался ей самым живым существом в этом доме. — Ты не будешь говорить, что есть долг рода? Наследие? Судьба? — Судьба — слово тех, кто боится признать чужую волю. Ирэн тихо усмехнулась. — Вот теперь я понимаю, почему Малфои тебя не любили. — Один любил. Галерея стала холоднее. — Абраксас? Портрет не ответил сразу. — Он хотел назвать это любовью. — А ты? — Я почти поверила. Ирэн вдруг стало не по себе. Не от магии. От тишины после этих слов. Почти поверила. Вот это было страшнее ненависти. Потому что ненависть проще. Её можно распознать. От неё можно отступить, защититься, ударить первой. А почти доверие — совсем другое. Оно оставляет двери приоткрытыми. И через них входят люди вроде Абраксаса Малфоя. — Почему ты показываешь мне это? — спросила Ирэн. — Потому что кровь помнит не только боль. — А что ещё? Портрет поднял руку со звездой. — Ошибки. Ирэн хотела спросить ещё, но позади неё раздался голос: — Я бы не советовал долго разговаривать с этим портретом. Она даже не вздрогнула. Гордилась собой за это. Медленно повернулась. Люциус Малфой стоял у входа в галерею. Конечно, полностью одетый, с тростью, в тёмном домашнем сюртуке, с волосами, аккуратно убранными назад. Вид у него был такой, будто он не появился в коридоре посреди ночи, а всего лишь продолжил давно начатую беседу. Ирэн подняла бровь. — Вы всегда бродите ночью по дому в образе семейной угрозы? — Только когда гости нарушают правила. — Я ещё не видела правил. — Обычно гости спрашивают. — Обычно хозяева не прячут портрет женщины, чьё Сердце у меня в крови. Люциус чуть склонил голову. — Справедливо. — Опять соглашаетесь? Вы меня тревожите. — Иногда вы говорите разумные вещи. — Осторожнее. Это почти комплимент. — От меня? — Его губы едва заметно дрогнули. — Почти признание. Ирэн прищурилась. — Не крадите мои реплики, мистер Малфой. Это единственное имущество, которое древний контракт пока не пытался на вас переписать. — Пока, — мягко сказал он. Она не улыбнулась. Люциус заметил. Его взгляд скользнул к портрету. Лицо стало спокойнее, но холоднее. — Что она вам сказала? — Что вы, Малфои, слишком вежливы, когда собираетесь достать нож. — Разумное предупреждение. — Личный опыт? — Семейный. Ирэн опустила палочку, но не убрала. — Вы знали, что портрет здесь. — Да. — Знали, что он повреждён. — Да. — И кто это сделал? Люциус молчал. Ирэн усмехнулась. — Понятно. Снова предки. — Абраксас, — сказал он наконец. Она не ожидала, что он ответит. — Ваш отец. — Да. Люциус подошёл ближе, но не слишком. Остановился рядом, на расстоянии шага от портрета. От него пахло чем-то холодным и дорогим — не резко, а едва уловимо. Как старый пергамент, серебро и сухие травы. — Почему он не уничтожил портрет полностью? — спросила Ирэн. — Не смог. — Потому что Астерия защитила его? — Потому что мэнор не позволил. Ирэн посмотрела на него. — Ваш дом выбрал её сторону? — Нет. Дом редко выбирает стороны. Он хранит то, что считает важным. — Даже если хозяину это не нравится? — Особенно тогда. Ирэн снова повернулась к испорченному лицу Астерии. Портрет молчал. С момента появления Люциуса женщина на полотне почти не двигалась. — Она сказала, Абраксас любил её, — произнесла Ирэн. — Вероятно. — Вероятно? — Я не знал отца в те годы. — Но знаете его достаточно, чтобы понимать. Люциус медленно провёл пальцами по рукояти трости. — Абраксас умел желать так, что это становилось законом для всех вокруг. — То есть он был Малфоем. — В худшем смысле этого слова. Ирэн посмотрела на него внимательнее. — Неожиданная самокритика. — Не самокритика. Точность. — Удобная дистанция. — Вы сегодня уже говорили это. — Значит, проблема повторяется. Люциус повернулся к ней. В галерее было темно, только золотой свет портрета ложился на его лицо, делая черты резче. В этот момент он меньше походил на безупречного хозяина дома и больше — на человека, который слишком долго жил рядом с тайнами, пока те не стали частью его осанки. — Между Абраксасом и Астерией было нечто большее, чем договор, — сказал он. Ирэн молчала. — В записях моего отца её имя встречается слишком часто для простой политической цели. Он восхищался ею. Злился на неё. Пытался убедить себя, что понимает её лучше, чем она сама. — Звучит отвратительно знакомо. — Возможно, это семейный порок. — Признаёте? — Я не настолько глуп, чтобы отрицать очевидное перед вами. Ирэн слегка усмехнулась. — Почему? — Потому что вы слишком быстро замечаете ложь. — А вы слишком хорошо её произносите. — Тогда мы оба в невыгодном положении. Пауза. Опасная. Тихая. Ирэн почувствовала, что разговор с Люциусом не похож на перепалки с Драко. С Драко искрило открыто: слово за слово, удар за удар, смех, раздражение, почти честность. С Люциусом всё было иначе. Медленнее. Глубже. Он не бросался на её ответы — он будто подставлял под них ладонь и смотрел, насколько остры края. — Вы пришли остановить меня? — спросила она. — Если бы я хотел остановить вас, я пришёл бы раньше. — Тогда зачем вы здесь? — Потому что портрет Астерии не говорил сто сорок семь лет. Ирэн повернулась к картине. — А со мной заговорил. — Да. — И вас это пугает? — Меня мало что пугает, Ирэн. — Удобная фраза. Не ответ. Люциус посмотрел ей в глаза. — Меня это интересует. — Вот теперь честнее. И хуже. — Почему хуже? — Потому что интерес Малфоя к женщине из моего рода уже однажды закончился плохо. — Я не Абраксас. — Драко тоже так говорит про вас. Люциус замер. Не сильно. Но она заметила. — Забавно, — сказала Ирэн. — Вы оба очень стараетесь доказать, что не являетесь своими отцами. — А вы? — Что я? — Вы стараетесь доказать, что не являетесь Астерией? Вопрос попал неожиданно точно. Ирэн не ответила сразу. Портрет за её спиной будто стал внимательнее. — Нет, — сказала она наконец. — Я стараюсь понять, сколько чужих ошибок уже записали на моё имя. — Возможно, меньше, чем вы думаете. — А возможно, больше. Люциус сделал шаг к портрету. — Позвольте. — Что именно? — Показать вам кое-что. — После такой фразы в этом доме обычно нужно отходить или доставать палочку? — В вашем случае, вероятно, и то и другое. — Ценю честность. Он почти улыбнулся. Потом поднял руку к нижнему краю рамы. Ирэн напряглась, но Люциус не коснулся картины. Только провёл пальцем рядом с металлической табличкой, по которой были процарапаны остатки имени. — Здесь была подпись, — сказал он. — Не имя художника. Надпись Абраксаса. — Какая? — Её закрасили позже. — Вы можете прочитать? — Частично. Он наклонился ближе к раме. Ирэн невольно тоже шагнула ближе. Теперь они стояли рядом — слишком близко для простого рассматривания старой таблички, но недостаточно, чтобы обвинить его в нарушении приличий. Очень в стиле Люциуса. — Вот здесь, — произнёс он тихо. Его рука поднялась к раме. Ирэн опустила взгляд туда, куда он указывал. — Я ничего не вижу. — Потому что смотрите на царапины. Нужно смотреть на то, что под ними. Он чуть повернулся, оказываясь у неё за спиной и сбоку, так близко, что его голос прозвучал почти у виска. — Здесь было: “Та, кто должна была стать…” — Чем? — Моей. Ирэн застыла. Слово было коротким. Отвратительным. Чужим. И слишком тяжёлым для тонкой металлической таблички под портретом женщины без лица. — Он подписал её портрет словом “моей”? — Похоже на то. — Мерзость. — Да. Это “да” прозвучало тихо. Без защиты семьи. Без попытки смягчить. Ирэн медленно повернулась к нему. Люциус был близко. Очень близко. Его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от её лица. Серые глаза не отступали. Не давили. Просто смотрели. Ирэн могла бы отойти. Должна была. Но что-то в этом моменте держало её на месте. Не магия. Или не только магия. Опасное любопытство. Та самая слабость, которую она обычно презирала в других. — Вы ведь понимаете, — сказала она тихо, — что если попытаетесь повторить его ошибку, я не ограничусь красивым отказом. — Я не сомневаюсь. — Это не шутка. — Я понял. — Нет. Вы привыкли к людям, которые предупреждают и всё равно ждут, что их остановят. Я не из них. Люциус смотрел на неё так, будто каждое её слово не отталкивало его, а, наоборот, делало внимательнее. — Именно поэтому вы здесь, — сказал он. — В галерее? — В этой истории. Ирэн почувствовала, как Сердце на запястье нагрелось. Медленно. Глубоко. Совсем не так, как с Драко. Когда Драко касался её, магия вспыхивала резко, почти сердито, будто искра попадала в сухую траву. С Люциусом было иначе: тепло поднималось снизу вверх, тягучее, золотое, обволакивающее. Не удар. Течение. Это пугало сильнее. Потому что от удара можно отступить. В течение можно не заметить, как входишь по горло. Люциус опустил взгляд к её запястью. — Сердце реагирует. — Я заметила. — Больно? — Нет. — Тогда что? Ирэн усмехнулась. — Вы правда думаете, что я отвечу? — Нет. — Тогда зачем спрашиваете? — Иногда вопрос важнее ответа. — Ужасно. Вы опять стали поэтичным. — Ночь располагает. — Ночь располагает ко сну. Это ваш дом располагает к семейным кошмарам. Люциус чуть склонил голову. — Возможно, вы правы. Она отступила на шаг. Не резко. Но достаточно, чтобы вернуть себе воздух. Люциус не двинулся следом. Это было почти хуже. Потому что он понимал границы. Ирэн не нравилось, когда опасные люди понимали границы. С ними сложнее было злиться. — Драко хочет спасти вас от этого дома, — сказал Люциус. Она посмотрела на него. — А вы? Пауза. Люциус перевёл взгляд на испорченный портрет Астерии. — Я хочу понять, почему дом так долго ждал именно вас. — Не спасти? — Вы бы мне не поверили. — Нет. — Тогда зачем лгать? Ирэн почти улыбнулась. — Практично. — Иногда честность — самый короткий путь. — К чему? Люциус снова посмотрел на неё. — К доверию. Она рассмеялась тихо. — Нет. Доверие так не работает. — А как? — Сначала вы не используете человека. Потом ещё раз. Потом ещё. И через какое-то время он, возможно, перестаёт ждать ножа в спину. — Звучит долго. — Удобные вещи редко бывают настоящими. Он смотрел на неё так, будто она сказала что-то не неприятное, а ценное. Ирэн вдруг поняла, что Люциус Малфой опасен не только тем, что манипулирует. Не только тем, что умеет говорить мягко, входить бесшумно и смотреть так, будто знает больше. Он был опасен тем, что иногда действительно слушал. Не долго. Не без выгоды. Но достаточно, чтобы собеседник хотел сказать ещё. Она отвернулась к портрету. — Астерия. Портрет молчал. — Вы специально замолчали, когда он пришёл? Слабый золотой свет дрогнул. Женщина на полотне медленно подняла голову. Ирэн увидела только нижнюю часть её лица. Но ей показалось, что Астерия улыбается. — Потому что она не первая, — прошептал портрет. Люциус напрягся. Ирэн не двигалась. — Что? Голос портрета стал громче. В галерее зашевелились остальные картины. Портреты просыпались один за другим, будто кто-то провёл рукой по старой памяти дома. — Потому что она не первая, кого Малфой захотел назвать своей. Тишина ударила сильнее крика. Ирэн медленно повернулась к Люциусу. Он смотрел на портрет. На его лице не было привычной вежливой маски. Только холод. И что-то ещё. Понимание. — Что это значит? — спросила Ирэн. Люциус молчал. — Мистер Малфой. Он наконец посмотрел на неё. — Это значит, — сказал он тихо, — что история, вероятно, началась раньше, чем я думал. За их спинами одна из дальних рам треснула. Потом вторая. Потом третья. И на стене галереи, прямо между портретами, проступила новая строка — золотая, неровная, будто написанная рукой, которая дрожала от ярости: НАЙДИ ПЕРВОЕ ПИСЬМО. Ирэн посмотрела на слова. Потом на Люциуса. — Первое письмо? Он не ответил сразу. И этого хватило. — Вы знаете, где оно, — сказала она. Люциус медленно сжал пальцы на трости. — Возможно. — У вас это семейное? Отвечать “возможно”, когда правда уже стоит посреди комнаты с табличкой? — Письма Абраксаса хранятся в его архиве. Ирэн выдохнула. — Который запечатан моей кровью. — Да. — Прекрасно. Портрет Астерии снова затих. Золотая надпись начала тускнеть. Ирэн подняла палочку и направилась к выходу из галереи. — Куда вы? — Спать. Люциус приподнял бровь. — После этого? — Именно после этого. Завтра, судя по всему, мне предстоит вскрывать архив одержимого Малфоя. Я хочу встретить этот кошмар хотя бы с закрытыми глазами пару часов. Она прошла мимо него. Люциус не остановил. Но когда она уже была у арки, его голос догнал её: — Ирэн. Она остановилась, не оборачиваясь. — Что? — Драко не знает всей истории. — А вы? Пауза. — Я тоже. Она всё-таки повернулась. — Но вы знаете больше. — Да. — Тогда утром начнёте рассказывать. — Вы приказываете? Ирэн улыбнулась. — Нет, мистер Малфой. Предупреждаю. Его взгляд задержался на ней. — Разница тонкая, но приятная. Вот гад. Она сузила глаза. — Ещё раз украдёте мою реплику — и я начну брать проценты. — Учту. — Не сомневаюсь. Ирэн вышла из галереи. Коридор на этот раз был прямой. Подозрительно услужливый. Дом явно хотел, чтобы она вернулась в комнату. Или хотел создать видимость, что уважает её решение. С Малфой-мэнором, как и с его хозяевами, было трудно отличить вежливость от манипуляции. У двери своей комнаты Ирэн остановилась. На стене рядом с ручкой висел маленький портрет незнакомого мальчика лет десяти. Он делал вид, что спит. — Я знаю, что ты не спишь, — сказала она. Мальчик приоткрыл один глаз. — Вы правда сожжёте коллекцию ядов? — Если понадобится. — Можно я посмотрю? — Только если будешь молчать. Он серьёзно кивнул. — Вы мне нравитесь. — Сочувствую. У тебя явно плохой вкус. Мальчик улыбнулся и снова притворился спящим. Ирэн вошла в комнату и закрыла дверь. Зеркальная надпись всё ещё была на месте. Не выбирай того, кто хочет спасти тебя от огня. Выбирай того, кто войдёт в огонь рядом. Ирэн подошла ближе. — А если оба Малфоя — это и есть огонь? — спросила она. Зеркало потемнело. На секунду ей показалось, что за её отражением стоит женщина без лица, с золотой звездой на ладони. Потом отражение снова стало обычным. Почти. Под старой надписью проявилась новая строка. Медленно. Неровно. Тогда проверь, кто горит вместе с тобой. Ирэн долго смотрела на эти слова. Потом устало рассмеялась. — Великолепный совет. Просто великолепный. Очень практично. Завтра так и сделаю: подожгу ситуацию и посмотрю, кто останется. Она села на край кровати, сняла рубашку и потёрла лицо ладонями. Ночь не стала тише. Дом не спал. Портрет Астерии молчал где-то в глубине мэнора. Люциус Малфой, вероятно, уже искал способ попасть к письмам Абраксаса, не выглядя при этом так, будто делает именно это. Драко… Ирэн закрыла глаза. Драко, возможно, тоже не спал. Почему эта мысль оказалась приятной, она решила не анализировать. А потом на запястье тихо вспыхнула звезда. Не больно. Почти ласково. И перед тем как наконец лечь, Ирэн услышала шёпот — не из комнаты, не из коридора, а будто из собственной крови: — Первое письмо откроет первую ложь. Ирэн посмотрела в темноту. — Ну конечно, — прошептала она. — А нормальные семьи просто хранят фотоальбомы. Камин треснул. Где-то далеко в доме снова щёлкнул замок. И на этот раз Ирэн не пошла смотреть. Она легла, отвернулась от зеркала и закрыла глаза. Малфой-мэнор дышал вокруг неё. Старый, тёмный, полный чужих голосов и незаконченных историй. Но впервые за весь день Ирэн почувствовала не только страх и злость. Она почувствовала ожидание. Будто дом, Астерия, контракт, Сердце и оба Малфоя одновременно задержали дыхание перед тем, что должно было начаться утром. А утром, Ирэн была уверена, кому-то снова очень не понравится, что она задаёт вопросы. Эта мысль почти успокоила. Почти.