Интерлюдия III. Первое письмо

Интерлюдия III. Первое письмо Абраксас Малфой писал медленно. Ирэн стояла у стола и смотрела, как перо касается пергамента, оставляя за собой ровные, безупречно выведенные строки. Чернила ложились густо, почти чёрно, с лёгким серебристым отблеском. В архиве было тепло от камина, пахло воском, бумагой, свежими чернилами и чем-то резким, травяным — возможно, зельем, которое стояло в маленьком флаконе у края стола. За окном был день, но не яркий: серый, холодный, дождливый. Капли стекали по стеклу длинными неровными дорожками, и свет в комнате казался мягким, приглушённым, будто память сама выбирала, что показать, а что оставить в тени. Абраксас был молод. Не совсем юн, нет. В нём уже была та собранность, которая у Малфоев, видимо, появлялась раньше морщин: прямая спина, спокойная рука, уверенность человека, которого с детства учили, что мир существует не для того, чтобы с ним спорить, а для того, чтобы им управлять. Но в лице ещё не было той сухой жестокости, которую Ирэн видела на портрете. Взгляд был холодным, но живым. Рот — тонким, но иногда, когда он останавливался над словом, в уголках появлялось что-то почти человеческое. Он смотрел на имя в начале письма. Астерия. Смотрел слишком долго. Ирэн невольно шагнула ближе, хотя понимала, что он её не видит. Это была не комната, а воспоминание. След, оставленный дневником. Прошлое, в которое её втянуло не для участия, а для свидетельства. Абраксас снова опустил перо. Астерия, Он задержался, затем зачеркнул строку. И начал заново. Мисс Вейн, Ирэн приподняла бровь. — О, формальность. Признак того, что человек уже проигрывает. Абраксас, разумеется, не услышал. Он написал несколько строк, поморщился, скомкал пергамент и бросил в камин. Бумага вспыхнула зелёным пламенем. После этого он взял новый лист, провёл пальцами по краю, будто успокаивал не пергамент, а себя, и написал снова: Астерия, На этот раз не зачеркнул. Я долго размышлял над нашим разговором в доме Блэков. Вы, вероятно, сочтёте это признание излишним, но я редко встречаю собеседников, чьи слова продолжают звучать после окончания вечера. Ваши — продолжают. Ирэн медленно обошла стол, чтобы видеть его лицо. Абраксас писал спокойно, но в пальцах была едва заметная напряжённость. Он не улыбался, не выглядел влюблённым в привычном смысле, не был похож на юношу, который впервые решился признаться в симпатии. Нет. Он был похож на человека, обнаружившего редкий артефакт и пока ещё пытающегося убедить себя, что любуется им, а не хочет забрать. Вы сказали, что древность рода не является доказательством его достоинства. Я мог бы назвать это дерзостью. Многие на моём месте назвали бы. Но, к сожалению, вы произнесли это слишком уверенно, чтобы я мог списать ваши слова на желание произвести впечатление. Ирэн тихо усмехнулась. Астерия явно умела начинать знакомство красиво. Воспоминание дрогнуло. Архив расплылся, как отражение в воде, и Ирэн оказалась уже не в комнате Абраксаса, а в большом зале, полном голосов, свечей и шелеста дорогих мантий. Это был приём — очевидно, в доме Блэков, если верить письму. На стенах висели тёмные гобелены, в воздухе стоял запах духов, вина и старой магии. Волшебники и ведьмы разговаривали группами, смеялись слишком тихо, улыбались слишком вежливо, внимательно следили за каждым движением друг друга. И среди них стояла Астерия. На этот раз Ирэн видела её лицо. И это оказалось страннее, чем она ожидала. Астерия не была её копией. Не могла быть. Черты другие, взгляд другой, эпоха другая. Но что-то в ней отзывалось слишком знакомо: способ держать подбородок, спокойная прямота взгляда, привычка стоять так, будто она не ищет защиты ни у стены, ни у сопровождающего, ни у фамилии. На ней было тёмное платье старого покроя, но даже оно не делало её мягкой или декоративной. Скорее наоборот — ткань подчёркивала в ней собранность, почти военную, как будто Астерия могла быть нарядной только до тех пор, пока это не мешало достать палочку. Рядом с ней стоял Абраксас. Живой, молодой, внимательный. — Вы слишком легко оскорбляете целые поколения, мисс Вейн, — сказал он. Астерия держала бокал, но почти не пила. — Нет, мистер Малфой. Я оскорбляю только тех, кто считает, что мёртвые родственники должны служить аргументом в любом споре. — А разве кровь ничего не значит? — Значит. Но меньше, чем поступки. — Удобная позиция для рода, который не так богат, как раньше. Астерия посмотрела на него спокойно. — И очень неудобная для рода, который богат именно поэтому. Кто-то рядом резко замолчал. Ирэн почувствовала почти физическое удовольствие. Вот она. Вот откуда это. Абраксас не рассердился. Во всяком случае, не сразу. Он рассматривал Астерию с тем выражением, которое Ирэн уже видела у Люциуса: интерес, спрятанный под вежливость. Но у Абраксаса это было моложе, острее, менее дисциплинированно. — Вы не боитесь наживать врагов, — сказал он. — Боюсь. Просто не всех считаю достаточно важными, чтобы молчать. — И меня? Астерия чуть улыбнулась. — Вас я пока считаю достаточно интересным, чтобы отвечать. Абраксас замер на долю секунды. Ирэн заметила. Он тоже, вероятно, понял, что заметен, потому что быстро вернул лицу привычное спокойствие. — Тогда позволите ещё один вопрос? — Если он будет лучше предыдущих. — Что для вас важнее имени? Астерия посмотрела в сторону окна, за которым шёл дождь. Она ответила не сразу, и впервые её лицо стало не насмешливым, а почти усталым. — Право выйти из комнаты, когда имя начинает звучать как замок на двери. Воспоминание дрогнуло снова. Архив вернулся. Абраксас сидел за столом и писал уже другое письмо. Судя по стопке аккуратно сложенных листов, первое было не единственным. Ирэн не знала, сколько времени прошло — дни, недели, может быть месяцы. Память дневника не показывала всё подряд. Она выбирала узлы. Вы утверждаете, что свобода важнее власти. Я всё ещё считаю это роскошью тех, кому ни разу не приходилось удерживать то, что принадлежит им по праву. Однако я признаю: вы умеете заставить меня сомневаться в вещах, которые казались очевидными. Это раздражает. Ирэн наклонилась к письму. Абраксас остановился. Перо зависло над пергаментом. Потом он добавил: И, возможно, именно поэтому я жду нашей следующей встречи. Он смотрел на эту строку долго, с явным раздражением к самому себе, но не зачеркнул. Следующее воспоминание пришло мягче. Сад. Не Малфой-мэнор. Другой дом — возможно, поместье рода Астерии. Здесь всё выглядело иначе: менее величественно, но теплее. Каменные дорожки заросли мхом, старые деревья стояли ближе к дому, ветви опускались низко, будто прикрывали окна от чужих взглядов. В центре сада была круглая площадка с высохшим фонтаном, на краю которого сидела Астерия. Без перчаток. В руках — раскрытая книга. Абраксас стоял напротив. — Ваши письма стали длиннее, — сказала Астерия, не поднимая глаз. — Вы считаете это недостатком? — Я считаю это признаком того, что вы всё ещё пытаетесь победить спор, который давно закончился. — Я не проигрывал. Она подняла взгляд. — Именно поэтому он и закончился. Абраксас смотрел на неё несколько секунд, затем неожиданно улыбнулся. Не той тонкой будущей улыбкой портрета, а настоящей, почти молодой. — Вы невыносимы. — И всё же продолжаете писать. — Возможно, я надеюсь обнаружить в вас хоть одну удобную черту. — Нашли? — Нет. Астерия закрыла книгу. — Тогда зачем продолжаете? Абраксас не ответил сразу. Ирэн заметила, как изменилась тишина между ними. Раньше она была острой, спорной. Сейчас в ней появилось что-то другое — не нежность, ещё нет, но возможность. Та самая опасная щель в броне, через которую человек начинает казаться не противником, а тем, кто может подойти ближе. — Потому что вы говорите со мной так, будто я не Малфой, — сказал он наконец. Астерия смягчилась. Едва. Но этого хватило. — А вы хотите перестать им быть? — Нет, — ответил он слишком быстро. Она улыбнулась грустно. — Вот видите. Даже честность у вас иногда получается случайно. — Я не хочу перестать быть Малфоем, — сказал Абраксас уже спокойнее. — Я хочу, чтобы это значило больше, чем остальные думают. — Тогда начните с того, чтобы не думать, будто остальные должны вам верить заранее. Он подошёл ближе. — Вы верите? — Нет. — Но позволяете мне приходить. — Любопытство не доверие, мистер Малфой. — Абраксас. Астерия замолчала. Он сделал ещё шаг. — Если я пишу вам письма, если вы принимаете меня в своём саду, если мы оба тратим время на разговоры, которые можно было бы закончить за минуту, возможно, вы могли бы называть меня по имени. Ирэн увидела, что Астерия колеблется. Совсем недолго, но колеблется. И это было больно смотреть. Потому что она уже знала конец. — Хорошо, — сказала Астерия. — Абраксас. Он услышал своё имя от неё так, будто получил не звук, а ключ. Ирэн невольно задержала дыхание. Вот где началось. Не с договора. Не с Сердца. Не с попытки украсть. А с маленького добровольного шага, который Абраксас позже, вероятно, превратил в право. Воспоминание снова сменилось. Теперь Астерия стояла у письменного стола в своей комнате. Не в саду, не на приёме — дома. Перед ней лежали письма Абраксаса, перевязанные лентой. Она не выглядела счастливой. Скорее задумчивой и настороженной. На правой руке у неё блестело кольцо со звездой. Рядом сидела пожилая женщина — возможно, её мать или тётка. Лицо строгое, глаза внимательные. — Малфоям нельзя давать то, что они могут принять за обещание, — сказала женщина. Астерия провела пальцами по верхнему письму. — Я ничего не обещала. — Ты позволила ему надеяться. — Разве это преступление? — С Малфоем — опасность. Астерия резко подняла взгляд. — Он не такой, каким его описывают. Женщина вздохнула. — Все мужчины становятся “не такими”, когда хотят, чтобы им открыли дверь. — Вы несправедливы. — Возможно. Но я старая, а старость иногда отличается от несправедливости только тем, что уже видела последствия. Астерия отвернулась к окну. — Он слушает меня. — Пока ты говоришь то, что кажется ему вызовом. Посмотри, что будет, когда ты скажешь “нет” тому, что он действительно захочет. Ирэн почувствовала холод, хотя воспоминание было тёплым. Астерия промолчала. И это молчание было страшнее спора. Следующая сцена открылась резко. Архив Абраксаса. Он старше, чем в первом письме. Не намного — может, прошло несколько месяцев, может, год. Но лицо уже стало жестче. На столе лежали бумаги с гербами двух родов, расчёты, родовые схемы. В центре — рисунок звезды. Сердце Астерии. Абраксас стоял рядом с другим мужчиной — пожилым, сухим, с лицом юриста или советника. Тот говорил тихо, но Ирэн слышала каждое слово. — Если союз будет заключён, доступ к артефакту можно прописать как часть объединённой родовой защиты. Абраксас смотрел на схему. — Она не согласится, если увидит такую формулировку. — Тогда формулировку нужно сделать мягче. — Она читает между строк. — Значит, строк должно быть больше. Абраксас поднял взгляд. В нём уже было то, чего Ирэн не видела в первых сценах. Не влюблённость. Не интерес. Решение. — Мне не нужен договор, который она сможет разобрать на части за один вечер. — Вы хотите скрыть передачу Сердца? — Я хочу, чтобы она поняла главное. — Что именно? Абраксас медленно провёл пальцем по изображению звезды. — Что рядом со мной ей не нужно будет защищаться. Ирэн стиснула зубы. Пожилой советник осторожно спросил: — А если она всё равно откажется? Абраксас посмотрел на него так, будто вопрос был оскорбительным. — Тогда она просто ещё не поняла, что я предлагаю. — Вы предлагаете ей брак. — Я предлагаю ей место. — А Сердце? Пауза. — Сердце — часть её места. Вот оно, подумала Ирэн. Вот точка, где человек окончательно перепутал “рядом” и “внутри моей власти”. Воспоминание не отпустило её сразу. Оно потянуло дальше — к вечеру, к той же комнате, но теперь в ней была Астерия. Она стояла у стола и читала договор. Абраксас наблюдал за ней. В комнате горели свечи, свет ложился на её лицо, и Ирэн видела, как постепенно меняется выражение Астерии. Сначала внимательность. Потом сомнение. Потом холод. Она дочитала страницу до конца. Перевернула. Ещё одну. Потом медленно подняла глаза. — Где условие о Сердце? Абраксас не отвёл взгляда. — В разделе об объединённой защите. — Нет. Там написано, что артефакт станет частью родовой магии союза. Чьей родовой магии, Абраксас? — Нашей. — Не произноси “нашей”, когда имеешь в виду “Малфоев”. Он слегка побледнел. — Ты ищешь угрозу там, где я предлагаю защиту. — Ты предлагаешь мне защиту от мира, в котором сам хочешь стать главной опасностью. — Это несправедливо. — Это точно. Абраксас обошёл стол. — Ты знаешь, что я хочу тебя. Астерия закрыла договор. — Я знаю, что ты хочешь Сердце. — Я хочу тебя рядом со мной. — На условиях, где моя магия перестанет быть моей. — Она станет нашей. — Нет, — сказала Астерия. — Она станет твоей, просто ты надеешься, что я буду стоять достаточно близко, чтобы не заметить разницу. Он приблизился, но она не отступила. — Почему ты не можешь поверить, что я способен желать не только власти? — Потому что ты сам не понимаешь, где у тебя заканчивается желание и начинается власть. Эти слова попали. Ирэн увидела. Абраксас словно на мгновение растерялся. Под маской мелькнул человек из сада — тот, кто улыбался, когда Астерия назвала его по имени; тот, кто писал письма и раздражался, что думает о ней слишком часто. Но это длилось недолго. Потом гордость вернулась. — Ты боишься стать моей, — сказал он. Астерия посмотрела на него с такой болью, что Ирэн стало трудно дышать. — Нет, Абраксас. Я боюсь, что ты так и не поймёшь: любить — не значит владеть. Он молчал. И в этом молчании ответ был страшнее крика. Астерия положила договор на стол. — Я не подпишу. — Ты передумаешь. — Нет. — Ты злишься. — Да. — Значит, передумаешь. Она смотрела на него долго. Словно в этот момент прощалась не с мужчиной, а с той версией его, которой почти поверила. — Вот теперь я вижу тебя ясно, — сказала она. И ушла. Абраксас остался стоять у стола. Сначала неподвижно. Потом взял договор. Пальцы сжались так сильно, что пергамент смялся. Ирэн думала, что он бросит его в камин. Или разобьёт чернильницу. Или позовёт советника. Но Абраксас сел. Достал дневник. И написал всего одну строку. Она сказала “нет”, потому что ещё не поняла, что принадлежит мне. Ирэн почувствовала тошноту. Не физическую — магическую, глубокую. Как будто дневник пропустил через неё не просто воспоминание, а саму логику человека, для которого отказ был не границей, а задержкой. Комната исчезла. На этот раз прошлое сменилось темнотой. Ирэн стояла в коридоре Малфой-мэнора, но не современного. Стены были те же, но светлее, моложе, без слоя прожитых десятилетий. Где-то далеко спорили голоса. Один — Абраксаса. Другой — женский. Астерия. Ирэн пошла на звук. Она знала, что это память, но тело всё равно двигалось само. Её шаги не звучали. Она была призраком в чужой истории. Голоса доносились из комнаты с распахнутой дверью. — Ты не можешь просто переписать условия, — говорила Астерия. Голос у неё был ровный, но под ним дрожала ярость. — Договор между родами требует согласия обеих сторон. — Согласие будет, когда ты перестанешь видеть во мне врага. — Ты сделал себя врагом в тот момент, когда решил обойти мою волю. — Я пытаюсь спасти нас от твоей гордости. — Нет. Ты пытаешься наказать меня за неё. Ирэн вошла. Комната была той самой, где спустя сто сорок семь лет лежала пустая шкатулка. Сейчас шкатулка была полной. На постаменте лежал камень. Сердце Астерии. Он был не похож на сердце в человеческом смысле. Скорее на золотую звезду, заключённую в прозрачный кристалл. Свет внутри пульсировал медленно, глубоко, словно дышал. Вокруг артефакта были начертаны защитные круги, часть — явно астериины, часть — малфоевские. Абраксас стоял у постамента. Астерия напротив. — Ты принёс Сердце сюда? — спросила она. В её голосе впервые появился страх. Абраксас ответил не сразу. — Ты принесла его сама. — Для переговоров. — Для союза. — Для доверия, — сказала она. — Я была дурой. — Не говори так. — Почему? Потому что только тебе можно решать, кто я? Он сделал шаг к ней. — Я не хотел причинить тебе боль. — Но хотел забрать. — Чтобы защитить. — Себя не обманывай хотя бы сейчас. Абраксас посмотрел на Сердце. — С этим артефактом мы могли бы изменить всё. Древние семьи, Министерство, старые клятвы — всё. Ты сама говорила, что договоры крови стали клетками для тех, кто родился позже. Я могу дать тебе власть их ломать. Астерия медленно покачала головой. — Я уже имею эту власть. — Но не умеешь использовать её в масштабе. — А ты умеешь? — Да. — Вот поэтому ты её не получишь. Тишина. Сердце на постаменте вспыхнуло ярче. Ирэн почувствовала, как её собственное запястье отозвалось болью, хотя в этом воспоминании у неё не должно было быть тела. Абраксас сказал тихо: — Ты выбираешь слабость. — Я выбираю не тебя. Это было сказано не громко. Но комната будто треснула. Абраксас закрыл глаза. Когда открыл, в них уже почти не осталось того мужчины из сада. — Тогда ты вынуждаешь меня действовать иначе. Астерия подняла палочку. — Попробуй. Он ударил первым. Ирэн видела вспышку, видела, как Астерия отбила заклинание, как Сердце сорвалось с постамента и зависло между ними, вращаясь в воздухе. Защитные круги загорелись, стены задрожали, в коридоре закричали портреты. Магия Астерии была золотой, резкой, свободной. Магия Абраксаса — серебряной, холодной, рассчитанной. Он сражался как человек, который привык побеждать заранее. Она — как человек, которому уже нечего было терять, кроме себя. В какой-то момент заклятие Абраксаса рассекло её ладонь. Кровь упала на Сердце. И артефакт выбрал. Не его. Её. Свет ударил по комнате так сильно, что Ирэн закрыла лицо руками, хотя знала, что это бесполезно. Когда она снова посмотрела, Сердце уже не было камнем. Оно распадалось на золотые линии, вплетаясь в кровь на ладони Астерии. Абраксас побледнел. — Что ты делаешь? Астерия смотрела на свою руку. Боль исказила её лицо, но она улыбнулась. — То, что нужно было сделать сразу. — Ты уничтожаешь его. — Нет. Я забираю у тебя форму. — Астерия! Он впервые произнёс её имя не как требование. Как мольбу. И на секунду Ирэн увидела, что Астерия тоже это услышала. В её глазах мелькнула боль — не от магии, а от того, что где-то глубоко в этом человеке всё ещё оставался тот, кому она почти поверила. Но почти — не достаточно. — Прощай, Абраксас, — сказала она. Сердце исчезло в её крови. Воспоминание оборвалось. Ирэн снова оказалась в архиве — прошлом архиве, где Абраксас сидел за столом и писал в дневнике уже после всего. Его рука дрожала. На полу были следы битвы. На краю стола лежала порванная лента — та самая, которую потом он будет хранить в коробке. Он писал не письмом, а почти царапал пером по странице: Она думает, что победила. Она думает, что, спрятав Сердце в крови, освободила его от Малфоев. Она ошибается. Кровь можно привести обратно. Волю можно сломать. Договор можно переписать. Если она не стала моей, её наследница станет путем к тому, что она украла. Ирэн почувствовала, как холод поднимается по спине. Абраксас остановился. Потом ниже, медленнее, почти спокойно, написал: Когда последняя наследница её рода придёт в этот дом, Малфои получат второй шанс. Перо скрипнуло. И в этот раз Сердце выберет правильно. Архив начал темнеть. Ирэн сделала шаг назад, но темнота уже сгущалась вокруг неё. Перед тем как воспоминание исчезло полностью, она увидела последнюю сцену. Абраксас стоял перед испорченным портретом Астерии. Лицо на картине ещё было целым. Она смотрела на него с тем спокойствием, которое бывает только у тех, кто уже ушёл. — Ты проиграл, — сказала портретная Астерия. Абраксас поднял руку к её лицу. — Нет. Я просто буду ждать дольше. И первый удар ножа прошёл по краске. Ирэн резко вдохнула. Темнота рассыпалась. Она снова была в настоящем архиве. Пыль. Холод. Портрет Абраксаса в раме. Драко рядом, его рука сжата на её плече. Люциус напротив, бледный, с палочкой в руке. На полу — раскрытый дневник. Ирэн поняла, что стоит на коленях. Драко держал её, не давая упасть окончательно. — Ирэн, — сказал он. — Смотрите на меня. Она моргнула. Его лицо было близко. Настоящее. Не прошлое. Не Абраксас. Драко. — Я здесь, — сказала она хрипло. — Да. Вы здесь. Она посмотрела на дневник. Страницы больше не были пустыми. На раскрытом развороте горели слова, написанные рукой Абраксаса: Второй шанс принадлежит Малфоям. И ниже, поверх старых чернил, проступала новая золотая строка. Не его почерк. Астерии. Только если наследница позволит.