Часть 2: «Предыстория Осаки. Несбывшаяся мечта и уходящая любовь».

10 октября, 2021 год. Район Мэгуро.

***

Воздух пах ржавчиной, пылью и потом. Старый склад на окраине города давно не использовали по назначению – теперь здесь гремела музыка. Стены, обитые старыми одеялами для звукоизоляции, дрожали от басов. Провода тянулись по полу, как змеи. В углу стоял обогреватель, который работал через раз. – И раз! Два! Три! Голос Наны разрезал душное пространство, и гитара взревела. Рэн стоял напротив, его пальцы летали по грифу с той небрежной точностью, которая даётся только годами практики. Он играл так, будто бас был продолжением его тела – естественно, без усилий. Когда он закрывал глаза и уходил в музыку, Нана забывала дышать. Барабанщик Кента отбивал ритм за его спиной, гитарист Сато держал линию. Четверо, все вместе. Они были четверкой. – Стоп, стоп! – Нана махнула рукой, и музыка оборвалась. – Кента, ты опять опаздываешь на вступлении. Третий раз за репетицию. Ты вообще слышишь ритм? Кента, парень с вечно виноватым выражением лица, развёл руками: – Да я стараюсь, Нана! Просто темп... – Просто ты не стараешься, – отрезала она, но без злобы. Она никогда не была злой на своих, только требовательной. – Ладно, перерыв. Всем десять минут. Она спрыгнула с импровизированной сцены, которая представляла собой три поддона, скреплённых скотчем. Рэн, высокий парень, с темными, короткими, торчащими на вверх волосами уже стоял у двери, держа в руках пачку сигарет. – На улицу? – спросил он. – На улицу. Они вышли через заднюю дверь склада. Вечернее небо было затянуто облаками, фонари только начинали зажигаться. Пахло осенью – прелыми листьями и бензином от соседней заправки. Осаки взяла сигарету из пачки Рэна, он поднёс зажигалку. Их пальцы соприкоснулись – как касаются пальцы людей, которые спят в одной постели и чистят зубы одной щёткой. – Ты слишком строга к ним, – сказал Рэн тихо, выпуская дым в тёмнеющее небо. – Я строга к себе, – ответила она. – Если мы хотим выбраться отсюда, мы должны быть лучшими. Лучшими в этом городе, в этой префектуре, в этой стране. Иначе зачем всё это? – Мы и так лучшие. – Лучшие в этом захалустье? – она усмехнулась, выпуская дым. – Этого мало, Рэн. Я хочу, чтобы о Бласт знали в Токио. Я хочу, чтобы нас слушали тысячи людей и стоять на сцене, зная, что я это заслужила. Не потому что мне повезло. Или, потому что кто-то меня продвинул. А потому что я – это я. Понимаешь? Хондзё посмотрел на неё долгим взглядом. У него были тёмные глаза – глубокие, как омут. Когда он смотрел так, она чувствовала себя одновременно обнажённой и защищённой. Это было странное чувство, которое она не могла объяснить словами. Может быть, именно это и называется любовью. – Понимаю, – сказал он. – Поэтому я и здесь. – Здесь – это на складе, который протекает, когда дождь? – Здесь – это с тобой. Она замерла с сигаретой в руке. Рэн редко говорил такие вещи. Он вообще говорил мало – предпочитал выражать мысли через музыку. Но когда он говорил, каждое слово попадало точно в цель. – Ты стал сентиментальным, – сказала она, но голос дрогнул. – Стареешь. – Я старше тебя лишь на два года, – он усмехнулся. – Целые два года. Древний старик. Он взял её за руку, она не отдёрнула. Они стояли так, пока сигареты не догорели до фильтра, и смотрели, как зажигаются фонари.

***

После репетиции они возвращались домой. Кента и Сато ушли раньше – у них были какие-то дела, какая-то жизнь за пределами склада. У Наны и Рэна жизни за пределами склада не было. Был только склад и они. Квартира, которую они снимали, находилась в старом доме без лифта на четвёртом этаже. Крошечная студия с протекающим краном на кухне и обоями, которые отклеивались по углам. Из мебели – футон на полу, маленький стол, два стула и гитара в углу. Всё остальное пространство занимали провода, ноты, диски и пустые пачки из-под сигарет. – Есть хочу, – сказала девушка, падая на футон. – У нас есть что-нибудь? – Рис, кажется. – Рис, как всегда. Рис – это основа. – Тогда у нас уже есть основа, без ничего. Она застонала и накрыла лицо подушкой. Хондзё сел рядом, стащил с неё подушку и посмотрел на неё. – Устала? – Нет, я ведь никогда не устаю. Я – робот, работаю на батарейках. – Врёшь. У тебя глаза красные. – Это от сигарет. – Это от того, что ты спишь по четыре часа. – Это от того, что я живу с тобой. Он улыбнулся – той редкой улыбкой, которая появлялась на его лице, может быть, раз в неделю. Она любила эту улыбку. Осаки вообще любила его лицо – все его выражения, все его настроения. Даже когда он был мрачным и молчаливым. Даже когда он уходил в себя и она не могла до него достучаться. – Иди сюда, – сказал он и потянул её к себе. Она прижалась к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце. Медленно, ровно, успокаивающе. От него пахло табаком, потом и чем-то ещё – чем-то, что она не могла определить. Может быть, им. – Рэн, – прошептала она. – М? – Ты веришь в нас? В Бласт? В то, что мы сможем? Он долго молчал. Потом положил руку ей на голову и сказал: – Я верю в тебя, этого достаточно. – Недостаточно. Ты должен верить и в себя. – Я верю в себя, когда ты рядом. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Его лицо было близко. Их носы почти соприкасались. Она чувствовала его дыхание на своих губах. – Ты говоришь так, будто я твой воздух, – прошептала она. – Так и есть. Ты мой воздух. Моя музыка. Моя грёбаная жизнь. Она поцеловала его. Медленно. Глубоко. С чувством, которое она не могла выразить словами – только так. Только через прикосновения. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе. Пальцы запустились в его волосы. Он застонал – тихо, почти беззвучно, и она почувствовала, как всё её тело отзывается на этот звук. Они занимались любовью на старом футоне, под скрип половиц и шум дождя за окном. Медленно. Нежно. Как в первый раз. Или как в последний. Она не знала. Она просто чувствовала. Его руки, губы, его дыхание. Он был везде – заполнял её, поглощал, становился частью неё. После они лежали в темноте, прижавшись друг к другу. Дождь барабанил по стеклу. Кран на кухне капал. Где-то вдалеке лаяла собака. – Нана, – позвал он. – Что? – Если когда-нибудь... если что-то пойдёт не так... знай: я никогда не жалел. Ни о чём. Она повернулась к нему. В темноте его лицо было едва различимо, но она знала его наизусть. – Ничего не пойдёт не так, – сказала она твёрдо. – Мы справимся. Всегда справлялись. Хондзё ничего не ответил. Просто обнял её крепче и она заснула, слушая его сердце.

***

Через несколько дней, после очередной репетиции, они возвращались домой поздно. У подъезда их ждала девушка. Невысокая, с золотисто-белокурыми волосами, еще подросток. Прическа – дрилл-керлы, уложенные в аккуратные локоны по бокам лица, с четкой линией челки. И ярко-красная помада, подчеркивающая форму губ. Она была одета в одежду в стиле лолиты, выглядела дорого, продуманно и нарядко, как любимая кукла. У нее был огромный рюкзак за спиной. Она подпрыгивала на месте, пытаясь согреться в холодном осеннем воздухе. – Нана-сан! – закричала она, едва завидев их. – Нана-сан, я пришла! – Мисато? — Нана удивлённо подняла бровь. – Вы... вы запомнили моё имя!? – Конечно, я тебя вижу на каждых наших концертах, но ты чего здесь? Уже поздно, ты должна быть дома. Твои родители знают, где ты? – Я хотела вам кое-что отдать! – Мисато порылась в рюкзаке и извлекла оттуда небольшой свёрток, завёрнутый в газету. – Вот! Откройте, пожалуйста! Нана развернула газету. Внутри лежала пара кожаных браслетов – грубых, явно самодельных, с металлическими заклёпками и выжженными буквами. На одном было написано «Blast», на другом – «Нана». – Я сама сделала, – выпалила Уэхара, краснея. – Ну, с папой, он помог с заклёпками. Я подумала... вам нужно что-то такое сценическое, для образа. Чтобы все знали, что Blast – это не просто группа. Это... это семья. Нана молча смотрела на браслеты. Потом перевела взгляд на Мисато – девчонку, которая приходила на каждый их концерт, вела фан-страницу Blast в соцсетях, которая рисовала их логотип на всех стенах в радиусе десяти километров. Единственный фанат, который верил в них так же сильно, как сама Нана. – Спасибо, – сказала она, и голос дрогнул. – Серьёзно, Мисато. Это... очень ценно. – Правда? – глаза Мисато засияли. – Вы будете носить? – Конечно буду, на каждом концерте. Ты даже не сомневайся. Мисато издала радостный писк, кажется, чуть не заплакала, поклонилась раз десять и убежала в темноту, крича на ходу: – Я завтра тоже приду! Я всегда буду приходить! Рэн усмехнулся, глядя ей вслед: – У тебя уже есть личный фанатский клуб. – Заткнись, – Нана прижала браслеты к груди. – Она просто... верит. Больше, чем все остальные. Больше, чем мы сами иногда. – Может, поэтому мы ещё не развалились. Потому что кто-то верит. Она посмотрела на него. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на убегающую Уехара. Его профиль был резким, но она знала, что за этой резкостью прячется. Знала, каким он бывает, когда никто не видит. – Ты тоже веришь, – сказала она. – Я верю в тебя, это другое. – Бласт это я. Я это Бласт. Одно и то же. – Значит, я верю в Бласт. Опосредованно. Она рассмеялась и толкнула его в плечо. – Идём домой, холодно. Они пошли в подъезд. Нана надела браслет на запястье – «Blast». Он сидел плотно, как влитой. Как будто всегда там был.

***

Прошло полгода. Склад опустел. Кента ушёл первым: – Извините, ребят, но я нашёл настоящую работу, музыка музыкой, а семью кормить надо. – У него заболела мама, и он больше не мог позволить себе играть за бесплатно. Гитарист ушёл следом, даже не попрощавшись – просто однажды не пришёл на репетицию и перестал отвечать на звонки. Остались только двое. Нана и Рэн. – Мы можем найти новых, – говорила она, листая объявления на старом ноутбуке. – В Токио полно музыкантов! Мы переедем, найдём кого-нибудь, начнём сначала. Я уже присмотрела пару вариантов... – С какими деньгами, Нана? – голос Рэна звучал глухо. Он сидел на полу, привалившись к стене, и смотрел в потолок. Его гитара лежала рядом, покрытая пылью. – Мы и так должны за аренду склада, за оборудование. За ту квартиру, из которой нас выселили. Мы на мели, полный ноль. – Мы что-нибудь придумаем! – Что? – он повернул голову, и она увидела его глаза. Пустые. Уставшие. Она никогда не видела его таким, даже в самые трудные времена. – Что ты хочешь придумать, Нана? Мы играли три года. У нас было четыре постоянных фаната. И один из них – школьница. – Не смей. – Её голос стал твёрдым. – Не смей говорить так о Мисато. Она верила в нас! Она до сих пор верит! – Она верила в тебя. Не в нас. – Это одно и то же! – Нет. – Он встал, подошёл к ней и взял за плечи. – Это не одно и то же. Ты талантлива, можешь петь где угодно. Ты пробьёшься. А я... я просто басист. Один из тысячи. Без тебя я никто. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается. – Ты не никто, – сказала она тихо. – Ты Рэн. Ты человек, ради которого я ещё не сдалась. Хондзё закрыл глаза, прижался лбом к её лбу. Она чувствовала, как он дрожит. – Я не хочу быть обузой, – прошептал он. – Ты не обуза. Ты моя причина. Это другое. Они стояли так долго. За окном снова шёл дождь. Кран на кухне всё ещё капал. Браслет на запястье Наны холодил кожу. «Blast». Она не снимала его ни на день.

24 июня, 2022 год. Токио.

***

Осаки не знала, когда это началось. Может быть, тогда, когда они переехали в Токио и поселились в районе, где по ночам было страшно выходить на улицу – район, где наркотики продавали открыто, как сигареты. Может быть, раньше – когда Рэн начал пропадать на несколько дней, а потом возвращаться с мутным взглядом, дрожащими руками и новыми долгами, о которых он не рассказывал. Может быть, это началось ещё в их родном городе, когда первые неудачи Бласт разбили его веру в будущее. Однажды она нашла у него в куртке маленький пакетик с белым порошком. Он лежал во внутреннем кармане, аккуратно свёрнутый, как будто его положили туда специально. Она стояла в прихожей, держа пакетик в руках, и не могла пошевелиться. – Что это? Ты... Ты принимаешь? – спросила она, когда он вошёл. Её голос был спокойным, но руки дрожали. Рэн замер, посмотрел на пакетик. Потом на неё. – Иногда, – сказал он. – Это помогает. – От чего это помогает? – она шагнула к нему. – От чего, Рэн? От меня? От музыки? От жизни? – От всего. – Он отвёл глаза. – От мыслей, страха. От того, что я никто. – Ты не никто! — она схватила его за плечи и встряхнула. – Ты Рэн! Ты басист Бласт! Ты мой человек! Ты слышишь меня?! – Бласт давно больше нет, – сказал он тихо. – Ты сама знаешь. Мы просто ещё не признали это вслух. Она отпустила его, отошла на шаг. Её лицо было мокрым – она не заметила, когда начала плакать. – Я не сдамся, – сказала она. – Даже если ты сдашься. Я найду новых музыкантов, восстановлю Бласт. Буду играть на улице, если придётся. Я не остановлюсь! – Я знаю. – Он грустно улыбнулся. – Ты никогда не останавливаешься. Это твой дар... И твоё проклятие.

***

Она пыталась бороться. Прятала деньги, звонила его старым друзьям, с которыми он давно не общался. Умоляла, угрожала, плакала – ничего не работало. Рэн уходил в темноту, а возвращался всё более чужим человеком. Его глаза становились пустыми. Его пальцы, когда-то летавшие по грифу, теперь дрожали. Однажды он не вернулся совсем. Телефон молчал. Сообщения оставались непрочитанными. Нана обзванивала больницы, полицейские участки, морги. Нигде его не было, никто не видел, никто не знал. «Он просто ушёл, и ты осталась одна. Как всегда, как в детстве, как после смерти бабушки. Все уходят». Она посмотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, красные глаза. Браслет на запястье – «Blast». Она провела по нему пальцами. «Все, кроме меня. Я не уйду. Я останусь. Буду стоять, пока не упаду».