Часть 4: «Предыстория Комацу. Мечта о принце и суровая реальность».

21 сентября, 2021 год. Город Уцуномия.

***

Осень в том году выдалась тёплой. Солнце ещё грело, но листья уже начали желтеть, и в воздухе пахло дымом – где-то жгли опавшую листву, хоть это и было запрещено. В парке у станции было почти пусто: старушка, пара школьников, спешащих домой, и две девушки. – Ты опять влюбилась. Это был не вопрос. Дзюнко Саотомэ сидела на скамейке, закинув ногу на ногу, и смотрела на подругу с выражением бесконечного терпения на лице. Высокая, смуглая, с длинными чёрными волосами – она выглядела старше своих семнадцати, и характер у неё был под стать внешности. Комацу сидела рядом, обхватив колени руками, и смотрела куда-то в небо. Там, в вышине, плыли облака – пушистые, ленивые, как огромные куски сахарной ваты. – Я не влюбилась, – сказала Нана тихо, но её голос дрогнул, выдавая ложь. – Просто... он играл на гитаре. В переходе у станции. И у него были такие пальцы... – Пальцы, – повторила Дзюнко с каменным лицом. – Длинные! – девушка оживилась, повернулась к подруге, её глаза загорелись. – И он смотрел на меня, когда пел! Прямо на меня, Дзюн! Как будто в целом переходе никого больше не было! Как будто я была единственным человеком в мире! – Там наверняка было ещё человек двадцать, если не больше. Переход у станции в час пик – это тебе не храм. – Но он смотрел на меня! – Комацу прижала руки к груди, словно пытаясь удержать рвущееся наружу сердце. – Я тебе клянусь! Его глаза встретились с моими, и он улыбнулся! Прямо во время песни! Дзюнко вздохнула и поправила помаду – достала маленькое зеркальце, провела по губам кончиком пальца, убирая невидимый изъян. – Нана, – сказала она наконец тоном учительницы, которая в сотый раз объясняет таблицу умножения, – Ты его видела один раз. Ты даже имени его не знаешь. Он мог быть кем угодно – студентом, безработным, женатым мужчиной с тремя детьми. Ты уже, готова поспорить, придумала, как назовёте ваших детей. Нана покраснела – медленно, неотвратимо, как закат. Краска залила щёки, поползла к ушам. – Я не придумывала! – она замотала головой, но тут же сдалась. – Ладно, может, чуть-чуть. Просто... если бы у нас была девочка, я бы назвала её Сацуки. В честь месяца, когда мы встретились. Дзюн закрыла глаза. Шумно выдохнула через нос. – Сацуки, – произнесла она, и в её голосе было что-то среднее между смехом и отчаянием. – Красивое имя, серьёзно. Но ты понимаешь, что только что спланировала ребёнка от человека, чьего имени не знаешь? – Ну и что! – Нана вздёрнула подбородок. – Разве любовь не для того, чтобы мечтать? – Любовь это про то, чтобы знать человека дольше пяти минут. Они замолчали. Ветер шевелил волосы Дзюнко – длинные, темные и прямые. Нана смотрела на неё и думала о чем-то. – Дзюн, – вдруг сказала Нана, меняя тон, – А ты когда-нибудь влюблялась? Ну, по-настоящему? Так, чтобы земля уходила из-под ног? Саотомэ помолчала. Её лицо стало задумчивым, взгляд устремился куда-то вдаль, за деревья, за станцию, за горизонт. – Не знаю, – сказала она наконец, и это было неожиданно. Дзюн всегда знала всё. – Может быть. Или мне показалось. – А как ты поняла? Что это оно? – Не поняла, просто почувствовала. – Она повернулась к Комацу, и в её глазах было что-то, чего Нана раньше не видела. Нежность? Грусть? – Это не как в твоих книжках, Нана. Не фейерверки и не принц на белом коне. Просто человек, без которого ты не хочешь жить. Нана задумалась. Человек, без которого не хочешь жить. У неё таких было штук пять за последний год. Может, она какая-то неправильная? Её сердце устроено иначе, чем у других? – Не забивай голову, – Дзюн встала и отряхнула юбку от невидимой пыли. – Ты просто ещё не нашла своего. – А если не найду? – спросила Нана, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. – Найдёшь. – Саотомэ протянула ей руку. – Ты упёртая. Такие всегда находят. Пойдём, холодно. И уроки надо делать. Комацу взяла её за руку и встала. Они пошли по аллее, усыпанной жёлтыми листьями. А Нана думала о человеке с гитарой и о песне, которую она никогда не слышала раньше и, наверное, никогда не услышит снова.

***

17 марта, 2023 год. Город Уцуномия.

Два года пролетели как один миг – или как целая жизнь, смотря с какой стороны посмотреть. Школа закончилась. Аттестат лежал в ящике стола, никому не нужный. Дзюнко поступила в художественное училище и строила планы на будущее – она всегда знала, чего хочет. Нана не поступила никуда. Оценки были слишком низкими, она никогда не была прилежной ученицей, а денег на платное образование у семьи не было. Отец потерял работу и пил, мать плакала по ночам. Нана подрабатывала то тут, то там, – но нигде не задерживалась надолго. Она была из тех людей, которые начинают с энтузиазмом, а через неделю теряют интерес. В тот день Дзюн позвала её в кафе. Нана пришла первой, села за столик у окна, заказала дешёвый чай. Она нервничала – подруга редко звонила первая в последнее время. Через десять минут появилась Дзюнко – и не одна. Рядом с ней шёл парень. Высокий, намного выше Саотомэ, а она была не низкой. Стройный, с дредами, собранными сзади. Он был в солнцезащитных очках, хотя солнца на улице не было – день был пасмурным и серым, и в какой-то нелепой ковбойской шляпе. Выглядел он при этом не смешно, а... стильно. Как человек, которому плевать, что о нём думают. – Это Кёсукэ, – сказала Дзюнко, садясь напротив. – Мой парень. – Очень приятно! – Комацу вскочила так резко, что чуть не опрокинула чай. Она поклонилась слишком низко, как кланяются перед учителями или важными гостями. – Я Нана Комацу! Лучшая подруга Дзюн! Мы с ней с самой средней школы! Она, наверное, вам рассказывала? Нет? Ничего? Совсем ничего? – Я знаю, – Такакура улыбнулся, и его улыбка была такой же, как он сам. – Дзюн много о тебе рассказывала. – Правда?! – Нана просияла и села обратно, чуть не промахнувшись мимо стула. – А что именно? Только хорошее, надеюсь? – Что ты влюбляешься по три раза в неделю, плачешь над рекламой корма для собак и что ты самая добрая дурочка из всех, кого она знает. – Кёсукэ! – Дзюнко стукнула его по плечу ладонью, но удар вышел не сильным. – А что? – он пожал плечами с совершенно невозмутимым видом. – Это же комплимент. Я бы хотел иметь такую подругу. – У тебя есть я, – заметила Дзюн. – Ты другое. Ты не плачешь над рекламой корма для собак. – И слава богу. Нана засмеялась – искренне и открыто. Ей понравился Кёсукэ. Он был спокойным, расслабленным – полная противоположность ее лучшей подруги, которая всегда была на взводе, как сжатая пружина. Они просидели в кафе два часа. Кёсукэ рассказывал про художественную академию, где они с Дзюнко учились. Про живопись – он любил романтизм и писал маслом. Дзюнко предпочитала постмодернизм: – Это когда ты можешь приклеить к холсту стул и назвать это искусством. – Объяснила она Комацу. Кёсукэ спорил с ней, но без злости. В них вообще злости не было – были как люди, которые уважают друг друга. – Ты бы видел её последнюю работу, – сказал Кёсуке, кивая на Саотомэ. – Она назвала её «Автопортрет в жёлтом». Там вообще всё желтое. – Жёлтый это цвет свободы, – отрезала Дзюнко. — Радости и солнца. – Там даже волосы жёлтые. Ты брюнетка, Дзюн. Нана смотрела на них и чувствовала укол зависти – острый, неожиданный, но не злой. Вот как это должно быть. Вот как выглядит настоящая любовь. Спокойная, без страха, что тебя бросят. – Вы как пожилая пара, – сказала она задумчиво, даже не заметив, что произнесла это вслух. – Что? – Дзюнко поперхнулась чаем и закашлялась. – Но это правда! Вы сидите, обсуждаете искусство, смотрите друг на друга... Как старички, которые прожили вместе сорок лет и до сих пор не надоели друг другу. Такакура расхохотался – громко, открыто, запрокинув голову. Его шляпа чуть не слетела. – Старички! — повторил он, всё ещё смеясь. – Мне нравится. Слышишь, Дзюн? Мы старички. Я буду рассказывать это нашим внукам. – Заткнись, – Саотомэ покраснела, но в уголках её губ пряталась улыбка.

***

Через несколько месяцев Дзюнко позвала Комацу в парк. В тот самый, где они сидели в семнадцать. Осень снова красила листья в золотой. Пахло дождём, который должен был начаться с минуты на минуту. Всё было как тогда – и в то же время совсем по-другому. Они сели на ту же скамейку. Дзюнко молчала долго, смотрела на деревья. – Мы уезжаем, – сказала она без предисловий. Она никогда не умела ходить вокруг да около. Слова падали, как камни. Нана замерла. Ветер донёс запах дождя – прелых листьев, мокрой земли, близкой зимы. – Что? Куда? – спросила она, хотя уже знала ответ. – В Токио. Мы с Кёсукэ подали документы в университет. Он хочет учиться у профессора Такахаси, это легенда в мире живописи. А я... я просто хочу выбраться отсюда. Если поступим уедем через месяц. Тишина, лишь вороны кричат. Ветер трепал волосы Дзюнко – теперь уже не прямые, а завитые в крупные кудри. Она сменила причёску после выпуска, и Нана до сих пор не могла привыкнуть. Ей казалось, что с новой причёской Дзюнко стала ещё более чужой. Ещё более далёкой. – На сколько? – голос Комацу был тихим, почти шёпотом. Она сама не узнала его. – Навсегда, наверное. Если всё получится. Если мы найдём работу, квартиру, если я закончу учёбу... – Навсегда!? – повторила Нана, и слово было чужим, холодным, как камень, который положили на грудь и не дают дышать. – А как же я? А как же мы? Саотомэ посмотрела на неё. В её глазах – тех самых, что когда-то сверкали в школьных драках, а теперь смотрели с усталой нежностью, была грусть. Но и решимость. – Нана, – сказала она, и её голос был мягче, чем обычно. – Я люблю тебя. Ты мой самый близкий человек. Но я не могу остаться. Понимаешь? Не могу. У меня тоже есть мечты и планы на жизнь. – Почему? – Комацу уже плакала. Слёзы текли по щекам, и она не пыталась их вытирать. – Почему все уходят?! Дзюн, прошу, не уходи! – Я не ухожу, – перебила Дзюнко. – Я не бросаю тебя. Просто... строю свою жизнь. – А как же моя жизнь? – голос Наны сорвался. – Что мне делать без тебя? Я не знаю! Я бесполезна, Дзюн! Я пустое место! – Заткнись, – сказала Саотомэ резко, и это «заткнись» прозвучало как пощёчина. Нана замолчала. – Не смей так говорить. Ты не пустое место. Ты — человек, у которого самое большое сердце из всех, кого я знаю. Просто ты ещё не научилась им пользоваться. Но научишься. – Когда? – прошептала Комацу. – Когда поймёшь, что ты достойна любви не меньше, чем те, кого ты любишь. – Дзюн взяла её за плечи и развернула к себе. – Посмотри на меня. Ты сильнее, чем думаешь. Ты пережила отца-алкоголика, мать в депрессии, сестер, которые тебя не замечают. Ты пережила всё это и всё ещё улыбаешься. Это не слабость – это сила. – Я не сильная, – Нана вытерла нос рукавом. – Плачу из-за всего, это слабость. – Плакать это не слабость, – тихо сказала Дзюнко. – Это значит, что тебе не всё равно. Что ты живая. А это и есть сила. Она обняла Нану. Так крепко, как никогда раньше. Нана уткнулась лицом в её плечо и плакала долго-долго, пока слёзы не кончились. А потом они сидели молча, и дождь наконец начался – мелкий, осенний, почти невидимый. Через месяц Дзюнко уехала в Токио с Кёсукэ. Нана провожала их на вокзале, махала рукой и улыбалась сквозь слёзы. Кёсукэ подарил ей свой платок – старый, выцветший, с вышитой буквой «К». – На удачу, – сказал он. Поезд тронулся. Дзюнко стояла у окна и смотрела на Нану, пока перрон не скрылся за поворотом. Нана стояла на платформе, прижимая к груди платок. «Я приеду к тебе. Обещаю. Я обязательно приеду. Чего бы мне это ни стоило».

***

Она копила почти год. Бралась за любую работу: официантка в закусочной у вокзала, кассир в круглосуточном магазине, промоутер в торговом центре – стояла с образцами сыра и улыбалась прохожим, хотя ноги гудели, а спина ныла. Она откладывала каждую монету. Но деньги таяли быстрее, чем она успевала их заработать. Кредиторы приходили почти каждую неделю – стучали в дверь, требовали отца, угрожали. Отец прятался в спальне или уходил через чёрный ход. Мать делала вид, что ничего не происходит, и молча мыла посуду. Нами, младшая сестра Комацу, заперлась в своей комнате и почти не выходила, а старшая, Нао, вовсе переехала ещё месяц назад. Однажды вечером Нана стояла у двери в гостиную и не решалась войти. Отец снова кричал, его голос гремел так, что стёкла дрожали в старых рамах. – Ты что, продаёшь своё тело?! – орал он, и каждое слово било, как хлыст. – Шляешься по ночам, приходишь под утро! Думаешь, я не знаю, чем ты там занимаешься?! – Папа, ты старый извращенец! – голос Нами звенел от ярости. Так звенит стекло перед тем, как разбиться. – Я работаю в караоке-баре! Пою! Мне платят честные деньги! – В караоке-баре?! Петь перед пьяными мужиками?! Это называется честные деньги?! Ты позоришь семью! Ты позоришь моё имя! – Ты сам позоришь семью! – голос Нами сорвался на крик. – Сидишь без работы, орёшь на всех, пропиваешь последнее! Мы с Наной работаем, чтобы оплатить твои долги! И это ты называешь позором?! Звук пощёчины. Нана вздрогнула, как будто ударили её саму. Наступила тишина – такая глубокая, что было слышно, как на кухне капает вода из крана. Потом топот ног, хлопанье двери. И тихие рыдания матери Нацуко где-то в глубине дома – тонкие, жалобные, как плач раненой птицы. Нана стояла на пороге, вцепившись в косяк, и не могла пошевелиться. Ей хотелось войти, хотелось заступиться за Нами – хоть и та всегда была сильнее, всегда могла постоять за себя. Но она боялась, её ноги будто приросли к полу. Дверь распахнулась. На пороге стоял отец – красный, взъерошенный, тяжело дышащий. От него пахло сакэ и яростью. – Тебе что-то нужно? – спросил он хрипло, глядя на неё мутными глазами. Нана смотрела на него и долго думала, высказаться ли. – Нет, пап, – сказала она тихо. – Ничего. Она развернулась и вышла. На улице шёл дождь. Она стояла под козырьком и смотрела на серое небо. Вода стекала по водосточной трубе. «Я не могу здесь больше. Не могу. Я уеду! Поеду к Дзюн! В Токио! Она точно меня примет...» На следующий день она пошла в банк. Маленькое отделение у станции, где пахло старой бумагой и хлоркой. Сотрудник – молодой парень в очках, – долго смотрел в её документы. Перелистывал, хмурился. – Комацу-сан, – сказал он наконец, – У вас нет постоянной работы. Ваш доход... как бы это сказать... нестабилен. Банк не может одобрить вам кредит. Мне очень жаль. – Но мне нужно, – прошептала она. – Мне очень нужно! Я всё верну, честное слово! – Мне очень жаль, – повторил он, и она видела, что ему действительно жаль. Но правила есть правила. Она вышла из банка и села на ступеньки. Солнце пекло голову. Хотелось плакать, но слёз не было. Она, кажется, выплакала всё за последние несколько лет. – Эй, девушка, – раздался голос. Она подняла голову. Рядом стоял мужчина. Лет сорок, в дешёвом костюме, который сидел на нём мешковато. Лицо самое обычное, непримечательное, но в глазах что-то цепкое. – Я случайно услышал ваш разговор. Банк отказал, да? Ну, бывает. А вам очень нужно? – Очень, – сказала она, не успев подумать. – Сколько? – Тридцать тысяч йен. На билет и на первое время... Он кивнул, почесал подбородок. – Тридцать тысяч – это немного. Я могу дать. Но не просто так, сами понимаете. Под расписку с процентами. Вы же понимаете, что такое проценты? – Понимаю, – она кивнула, хотя на самом деле не понимала ничего. Она просто хотела уехать. Просто хотела, чтобы этот разговор закончился. Он достал из кармана мятый листок бумаги и ручку. Написал что-то быстро, корявым почерком. – Вот. Тридцать тысяч. Вернёте через месяц с процентами. Проценты – 20 процентов в неделю. Стандартные условия. – 20 процентов в неделю? – она моргнула. – А это сколько? – Ну, через месяц будет чуть больше. Сложный процент, сами понимаете. Она должна была спросить, посчитать. Должна была отказаться. Но она видела только билет, Токио. Только Дзюнко, которая ждёт её где-то там, в огромном городе. – Я подпишу, – сказала она. – Вот и умница. – Он протянул ей ручку. Она подписала, не читая. Буквы прыгали, строчки расплывались. Через двадцать минут у неё в кармане лежали тридцать тысяч йен, а в сумке – мятая копия расписки, которую она не читала. Она не сказала родителям, просто купила билет в один конец. Собрала вещи в старом чемодане, который мать хранила на антресолях с тех пор, как вышла замуж. И села в поезд. За окном проносились рисовые поля, залитые осенним солнцем. Маленькие станции с деревянными платформами. Горы в тумане – синие, призрачные, как декорации к старому фильму. Сердце колотилось где-то в горле. Но она улыбалась. Потому что впереди был Токио. Город, где всё возможно, где можно начать всё сначала, найти свою любовь. Она прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Поезд мчался вперёд. А позади оставались её дом, её семья, её прошлое. «Ты сильнее, чем ты думаешь. Может быть. Однажды я в это поверю».