Воспоминание третье

Каждое лето мы отправлялись в гости к бабушкиной сестре, которая владела небольшим домиком на каталонском побережье. Сладкое ожидание ещё не начавшегося отдыха, когда в разгар летней жары мы очутимся у кромки Средиземного моря, вселяло в меня волнующее предчувствие праздника. Я начинала собираться раньше всех, ведь мне казалось, что приятные хлопоты приближают долгожданные испанские каникулы. Дом тёти Клавы, как все её называли, представлял собой небольшой особнячок, утопающий в пышной зелени ветвистых деревьев и обильно цветущих кустарников. Узкая дорожка из гравия вела к просторной веранде со стеклянной крышей, на которой был уютно расположен ансамбль плетёной мебели, состоявший из овального столика и кресел с закруглёнными спинками. Вся веранда была увешана и заставлена разнообразными растениями, от гибискуса в горшке до изящных орхидей, отчего она напоминала мне оранжерею. Немного в тени всего этого цветочного благородства скрывалась светлая дверь из цельных сосновых досок с полированным кнокером, приглашающая посетителей внутрь. Шли годы, а здесь ничего не менялось. По центру стола стоял глазированный кувшин со знакомым пасторальным узором, старый куст чайной розы продолжал ронять свои лепестки, и в вечернем окне виднелась всё та же непритязательная люстра, как и несколько лет назад. Тут было уютно и приветливо как в сказке — под шум прибоя мы просыпались и засыпали, пили чай с абрикосовым джемом и отправлялись на местный рынок за посудой и безделушками. Вечерами мы вместе с братом частенько привязывались к компании африканок, которые неспешно прогуливались вдоль морского берега и пели с сильным акцентом на своём ломаном английском. Южанки, укутанные в пёстрые платки, с побрякивающими браслетами и серёжками, которые подчёркивали их природную подвижность, быстро приняли нас в своё общество, и во многом благодаря тому, что Билл очень красиво играл на гитаре. Он уже заканчивал музыкальную школу и успел неплохо освоить этот инструмент, раз умело подбирал сопровождение как под напевные колыбельные испанского фольклора, так и под американские шлягеры. Ему даже советовали поступать в музыкальную академию, но Билл никогда всерьёз не увлекался творчеством, что нельзя было сказать обо мне, ведь я всё так же, как и прежде, обожала рисовать. Лучи заходящего солнца ещё очень долго освещали небо, окрашивая его в ярко-оранжевый цвет, и становилось светло, как днём. Пологие волны с новой силой бросались на берег и щекотали босые ступни, а мы шли весёлым табором, наслаждаясь вечерней прохладой после июльского зноя. Я охотно подпевала голосистым женщинам, а Билл, с гитарой наперевес и подобранными до колен штанами, лёгкой походкой ступал на мягкий, уже остывший песок, играя очередную мелодию. Его длинные пальцы медленно перебирали струны, но эти непринуждённые движения создавали самую прекрасную музыку на свете. Романтическая и успокаивающая одновременно, она всегда мне напоминала о сиесте, когда на улицах спокойно и тихо в солнечный летний день. Иногда мы делали привал и там же, на берегу, рассаживались у костра. Африканки переходили на родной язык, и их притихшая болтовня лилась под блуждающую музыку, ведь брат и тогда наигрывал что-то: очевидно, его руки вспоминали произведения из школьной программы. Он сидел, чуть склонившись над своей гитарой, и аккуратно придерживал её за гриф, весь погружённый в поиски правильного звучания. В такие моменты я хватала в руки альбом, который всегда таскала с собой, и энергично набрасывала новую зарисовку, стараясь запечатлеть эмоции на его сосредоточенном лице, пока они не исчезли. Я пыталась уловить настроение и сохранить при этом особенные, неповторимые черты, чтобы получился максимально достоверный образ. Я мельком поглядывала на брата, а когда он замечал, то очаровательно улыбался, и его счастливые глаза искрились, словно в них поселилась тысяча солнечных зайчиков. От такого мягкого и в то же время прямого взгляда я сразу как-то терялась, это было именно то чувство, словно делаешь что-то секретно, и вдруг тебя разоблачают. Звяканье посуды и ароматный дымок от свежесваренного кофе, моментально заполнивший всю кухню, предвещали скорое наступление завтрака. Обычно он начинался поздним утром, когда все окончательно выспались и были готовы насладиться разными вкусностями. Тётя Клава рассказывала о светской жизни, которую ей пришлось оставить после того, как она окончательно перехала в Испанию, а после бокала отличного просеко отпускала гаденькие, но весьма удачные анекдоты. Эта женщина жила жизнью старой девы со своим уникальным укладом: рано ложилась спать, с нездоровым пристрастием выискивала у себя признаки неизлечимых заболеваний, ссылаясь на то, что её прадед умер от рака поджелудочной железы, и тем не менее тратила большие деньги на пополнение коллекции своего винного погреба. Тётя с презрением относилась к покойному дедушке и постоянно критиковала старшую сестру за то, что та в своё время вышла замуж за толстокожего эгоиста. Тётя Клава обладала отнюдь не лёгким характером, ревностно оберегала установившийся порядок в своём доме и разговаривала абсолютно со всеми окружающими людьми с присущей себе язвительностью. Почему-то только я была на особом счету у тётушки: она возилась со мной, задаривала дорогой одеждой и закрывала глаза на самые очевидные проступки, за которые от бабушки мне бы давно досталось. Она твердила, что замужество — зло, а все мужчины вокруг наглецы и слюнтяи. Тётя Клава медленно расхаживала по дому, высокомерно вздёрнув подбородок, и совсем не замечала, что над ней подсмеивались. — Алиса! Позови Билла. Завтрак скоро, а этот соня и не думает вставать, — мама обернулась ко мне, доставая тарелки из навесного шкафчика. Я побежала вверх по лестнице, полная решимости собственноручно выволочь его из уютной постели, ведь если бы он не опаздывал, я бы ещё повертелась на кухне возле тёти Клавы. Она как раз выпекала мои любимые ватрушки со сгущённым молоком, остатками которого я всегда могла полакомиться. — Билл, ну сколько можно дрыхнуть, там ватрушки, а я должна за тобой бе… — открывая дверь, довольно громко начала я, но вдруг осеклась. Из распахнутого балкона лился яркий солнечный свет. Он нагревал белоснежную простынь, притаился в складках лёгкого пододеяльника, который сполз так низко, что обнажил подвздошную ость и едва-едва прикрывал всё остальное. Небрежно задёрнутая штора оставляла лицо в карамельной тени, словно отодвигая его на второй план и давая прекрасную возможность полюбоваться освещённым телом. И как только я раньше не замечала, что он изменился, что в его сухой фигуре появилась эта мальчишеская подтянутость, которая способна привлекать, которая заставляет захотеть. Остолбеневшая, я с лихорадочным блеском в глазах рассматривала своего брата, который тихо спал в утренней неге, совершенно не подозревая о том, что стал обьектом моего непроизвольного и жадного внимания. Ноги стали ватными, а мысли путались во внезапно помутневшей голове то ли от летнего зноя, то ли от нарастающего возбуждения. Я ещё только знакомилась, узнавала, но уже успела почувствовать досаду оттого, что неспособна перенести на бумагу пробегающие мгновения, которые больше никогда не повторятся. Чтобы ещё хоть на секундочку продлить своё бесстыжее подглядывание, я осторожно притворила дверь, ограждаясь от шума внизу и вместе с ним от целого мира. Билл лениво открыл глаза, и его губы расползлись в довольной улыбке. — М-м-м, и чего ты сюда припёрлась? — сонно пробормотал он. Я испугалась, что он может заметить моё замешательство, и торопливо надела маску негодования, хотя никогда не умела хорошо притворяться — разве от злости так краснеют? Но ведь нужно же было как-то спрятать столько чувств, которые бушевали внутри. — Посмотрите, какие мы нежные! Куда хочу, туда и иду, чтоб ты знал, «Аполлон Бельведерский». — Я подошла ближе. — Ну, вставай, тебе говорят! — Может, ты и идёшь, куда хочешь, — медленно приподнимаясь на руках, вкрадчиво заговорил он, продолжая нахально ухмыляться, — но подсматривать всё-таки плохо. Когда прозвучали последние слова, мне показалось, что меня окатили ледяной водой. Я застыла перед ним, с ужасом осознавая, что он всё видел. Видел и не подал даже знака, чтобы теперь посмеяться надо мной. Я снова вспыхнула. — Ах, ах ты! — слов не хватало, чтобы выразить своё возмущение. Билл начал смеяться, а я совсем растерялась, сгорая от удушливого стыда. — Ты бы видела сейчас своё лицо, — заметил он, умирая от смеха. Я нащупала подушку на соседнем кресле и от бессильной злобы швырнула её в брата, но он ещё больше расхохотался, а я вылетела из комнаты, хлопнув дверью. Я прислонилась к ней, и, тяжело дыша, бездумно смотрела перед собой, а мысли о случившемся всё никак не выходили из головы. Я зажмурилась, пытаясь успокоиться, и вдруг услышала, как сильно стучит моё сердце. Стало жарко, но не прошло и минуты, как я начала мёрзнуть; меня посетило какое-то совсем новое, очень сильное чувство, настолько чистое, что в нём не было ни единого намёка на пошлость. Оно выглянуло как яркий лучик солнца в безнадёжно дождливый день и в один миг осветило всё вокруг, стремительно добираясь до самых укромных уголков моей души. Я не понимала, что со мной происходит, ещё ни с кем и никогда раньше я не чувствовала чего-нибудь хоть на капельку похожего. Меня охватила паника: я попросту не знала, что делать с этим нагрянувшим чувством, а потому продолжала стоять и ждать, когда же оно само наконец утихнет. В зале царило домашнее оживление: все уже собрались за длинным столом и весело беседовали. Завтрак ещё не начался, но его предвкушали, говорили друг с другом, смеялись, звенели стеклянными стаканами. Посередине на скатерти красовался брусничный пирог, над которым растерянно возвышалась мама, а тётя Клава экспрессивно советовала, как лучше его разрезать. Я молча наблюдала за тем, как свет ложился на мамины гладкие плечи, слегка пополневшие и оттого аристократически красивые. Мне нравилось не столько принимать участие в общем празднике, сколько видеть его со стороны, постоянно узнавая в каждом человеке что-то новое, неразгаданное до этого момента. Я любила отвлекаться на других людей, упрямо игнорируя себя. Зачем считаться со своими эмоциями чувствами, если они только навредят? В мире, где так важно стать успешным, лучше и вовсе про них забыть, законопатить, как старое окно в дряхлой развалине, чтобы не повторять ошибки детства. «Делай то, что надо, — и тогда получишь то, что хочешь», — примерно так звучал девиз той новой жизни, о которой я грезила на крыше несколько лет назад. Билл в пушистом белом халате вальяжно зашёл в зал, и я напряглась. Я сразу приосанилась и стала внимательно следить за каждым его движением. Наверное, утреннее происшествие подняло ему настроение — он весело здоровался со всеми и шутил. — О, явился, не запылился, — проворчала тётя, всё ещё недовольная неудачно разрезанным пирогом. — Эй, тётя Клава, — всё так же широко улыбаясь, обратился к ней Билл, — не нужно так переживать из-за выпечки, сколько её у тебя ещё будет! А печаль вам, тётушка, совсем не к лицу, — с этими словами Билл чмокнул её в щеку, и все за столом рассмеялись, оживившись ещё больше. — Ну вы посмотрите на него, — тётя Клава шутливо отмахнулась, но по её лицу сразу стало понятно, что она растаяла. — А ты чего такая кислая? — сказал брат, направляясь ко мне. — Если хочешь меня развеселить, то номер с тётушкой не прокатит. — Размечталась. На тебя это не подействует. — Он подошёл ближе и коварно улыбнулся. — Но я знаю, чего ты боишься, — и с этими словами он принялся щекотать меня. — Ха-ха-ха-ха, Билл, отвали! — завизжала я, и было смешно до слёз. Несмотря на то что я сильно изменилась, брат знал меня так же хорошо, как и тогда, когда я была ещё той непоседливой, жизнерадостной Алисой. Он помнил, что я ненавижу изюм; что сильно расстраиваюсь из-за допущенных ошибок, даже если это неправильно посчитанное уравнение; плачу в кино над сентиментальными фильмами, как и все остальные девчонки; на самом деле почти не слушаю классическую музыку, хотя вру маме, что мне нравится ходить вместе с ней на камерные концерты для фортепиано, на котором она сама иногда играет дома. И поэтому конечно, он не мог не знать, что я боюсь щекотки. Билл ловко опустился на соседнее место, и я вновь почувствовала тревогу. Мы часто так дурачились, и в этом не было ничего особенного, но почему-то в то утро, когда я прикасалась к нему, пытаясь оттолкнуть, по телу прошли мурашки. Он, как обычно, сидел рядом, но я впервые заметила, что мне немного неловко. Было приятно просто чувствовать его присутствие, дышать одним воздухом вместе с ним, даже если это продлится недолго, завтрак закончится, и все разойдутся по своим делам. Билл разговаривал с кем-то, и я заметила, что в его голосе чаще стала появляться небольшая охриплость. Было что-то соблазнительное в этой приглушённой быстрой речи, граничащей с шёпотом, и её хотелось слушать, не стараясь понимать смысл. Рассудок притупился, и я в каком-то оцепенении смотрела на подтаявшую глазурь, которая медленно стекала с ватрушек. Мне казалось, что я в волшебном сне, настолько сладком, что не хватит никаких сил, чтобы проснуться.