Воспоминание четвёртое

Средиземноморские каникулы закончились. Вернувшись в Лейпциг, я с головой погрузилась в учёбу, и подозрительное чувство, от которого всегда становилось как-то не по себе, перестало меня тревожить. Ведь и вправду: мне шестнадцать, знойное лето, словно сошедшее с кадров «Лолиты», шёпот пальм в темноте украдкой, ароматные апельсины, созревающие прямо на глазах, и весёлые африканки, одной своей сущностью вносившие лёгкую фривольность повсюду, где бы они ни находились — всё это, конечно, подействало на моё и без того воспалённое воображение.«Это заблуждение, блажь… Я заболела, вот и всё… Это пройдёт», — порой утешалась я. Но у Билла появилась девушка. Так бывает — особенно если он сладкий мальчик, живое воплощение фриковатых кумиров девочек-подростков, постеры с которыми висят у них над кроватью; если он когда-нибудь унаследует часть немалого состояния; если он неглупый и с ним интересно. Как по щелчку пальцев это чувство вернулось, и тогда я поняла, что оно однажды, в пыльной спальне далеко-далеко отсюда, оставило неизгладимый след в моём сердце и с тех пор поселилось там навсегда. Внезапно пробудившаяся ревность постоянно твердила мне, доводя до изнеможения: «Посмотри, Билл так хорош! Но уже несвободен. И теперь ты не единственная его подружка…» Сколько себя помню, девчонки всегда влюблялись в моего брата, но он всё-таки не был тем типичным красавчиком, который способен лишь на то, чтобы хвастаться своими победами в личной жизни. Билл хорошо учился и вёл себя равнодушно по отношению к нарядной толпе старшеклассниц, оставляя сотни разбитых сердец, что вступало в резонанс с его экстравагантным внешним видом неформала. Тем не менее, став старше, брат немного зазнался. Казалось, он всё ещё такой же: живой, деятельный, пылкий, но это теперь спрятано, ограждено от других людей. На его лице, в интонации, жестах стало доминировать холоднокровное спокойствие, которое всегда меня раздражало, и мне хотелось взять его за шиворот и смыть к чёрту всю эту спесь и высокомерие, так ему неподходившие. А чего ещё было ждать от семнадцатилетнего юноши, за которым бегает вся школа? «Я не достоин лучшего, это лучшее достойно меня», — всегда говорил его решительный взгляд, стоило только взглянуть на Билла Каулитца. Лучшее явилось в лице Эми — и с тех пор не было ни дня, чтобы дома о ней не говорили. Билл мог часами выслушивать её болтовню по телефону, дарил вкусные конфеты, спешил провожать домой, когда на улице становилось темно, — очевидно, он умел быть обходительным, и я была готова поспорить, что каждая девчонка в школе мечтала оказаться на месте его избранницы. Прошло время, и вот я уже смотрела на него, тщетно пытаясь отыскать что-то настоящее в некогда таком близком человеке, и не могла поверить, что брату вдруг понравилось быть популярным. Мама не могла нарадоваться этой сопливой парочке и при любом удобном случае не преминула упомянуть, что и мне бы стоило связаться с кем-то таким же положительным. Скорее всего, эти отношения действительно не давали Биллу окончательно удариться в субкультуру, но со мной никаких проблем не возникало — ну, или, как мне казалось, не должно было возникать. Я изо всех сил старалась быть лучшей и отчаянно жертвовала своим здоровьем, проводя за учебниками дни и ночи напролёт. Каждый мой день почти ничем не отличался от предыдущего, и позже я начала замечать, что постоянно убегаю от страха того, что меня снова начнут сравнивать со старшим братом. Я думала, что только успехи в учёбе способны спасти меня от маминого недовольства, и в большинстве случаев это было так, но, как бы я того ни хотела, всегда находилась какая-то область жизни, в которой он продолжал меня опережать. Любая оплошность могла надолго меня расстроить, и в такие моменты я ненавидела себя до смерти; я всё время подавляла свои желания, недосыпала и недоедала, боясь даже и мечтать о той насыщенной подростковой жизни, которой наслаждался мой брат. Постепенно я становилась жертвой своих комплексов и затаила обиду: обиду на то, что всё хорошее, что я делала, воспринимали как должное; на Билла, просто потому что ходил весь такой счастливый и влюблённый. Сильная привязанность, которой я успела проникнуться к брату за долгие годы, когда мы то враждовали, то самоотверженно поддерживали друг друга, всегда оставаясь вместе, не давала мне покоя. Словно из моей души грубо вырвали что-то жизненно важное, когда он отдалился, и осталась ноющая рана, постоянно напоминающая об утрате. Как несчастный пациент, сходя с ума от фантомной боли в безлюдной больнице, я всё никак не могла поверить, что потеряла своего Билла, своего защитника, соперника и самого лучшего друга, и от пустоты хотелось кричать. Через время я осознала, как его было много, настолько, что он стал всем. Нет, не наступил конец света, и земля не перестала кружиться; жизнь продолжала идти своим чередом, но стоило мне случайно подслушать телефонный разговор, пестревший любовными признаниями, или заметить, как он берёт её за руку, когда они вместе уходят гулять — и каждый раз обрывалась невидимая ниточка. Всё выпадало из рук, я смеялась невпопад, потом ходила грустная, а на уроках уныло смотрела в окно и думала о нём, пропуская мимо ушей объяснения учителя. Все вокруг заметили, что со мной что-то случилось, вот только Билл вёл себя как ни в чём не бывало. Всё свободное время он без остатка посвящал своей подружке, а я упрямо пыталась удержать крепнувшее чувство, и оно расцарапало моё сердце, мучаясь взаперти. Разве это нормально? Разве нормально, испытывать чувства к человеку, с которым вы выросли вместе? Я не раз задавала себе этот вопрос, но ничего не менялось: даже страх того, что кто-нибудь начнёт догадываться о причинах моего странного поведения, не мог меня одёрнуть, когда я, бывало, на него засматривалась. Я считала себя моральной преступницей, и высшим наказанием, которое я только могла понести за свои позорные мысли, было разоблачение. Если бы хоть один человек понял, в кого я влюблена, мне бы пришёл конец. Я представляла, в какой кошмар превратится моя жизнь, но в глубине души мне даже хотелось, чтобы всё стало известно: ведь только так могла оправдаться моя ничтожная надежда на взаимность. Хотелось подойти к нему вплотную и тихо сказать: «Ты мне нужен», но душу словно судорога свела: очень больно, но не пошевелиться ни на миг. Эми переехала в Лейпциг из Мюнхена, потому что где-то у нас её отец получил руководящую должность и вместе с семьёй был вынужден покинуть родной город. Она собиралась поступать в консерваторию и пришла в музыкальную школу, чтобы продолжить образование. Получилось так, что Эми оказалась в одной группе с моим братом, и с тех пор всё началось. Билл признавался, что не мог оторвать глаз от прекрасной девушки, только она вместе с директором невесомо вошла в их небольшой класс: «У неё глаза… Такие большие, беззащитные. Я видел, что она переживает, но это было так трогательно. Алиса, понимаешь, она ещё ничего не сделала, ничего не сказала, а я уже понял, что влюбился». Но я не хотела ничего понимать, ничего слушать. Вроде бы надо было как-то реагировать, но до чего же сложно улыбаться, когда совсем не смешно. Билл воодушевлённо рассказывал о ней, как о каком-то чуде, а я молча кивала, из последних сил пытаясь делать вид, что меня это не задевает. Я не могла найти других слов, кроме односложных «да» или «нет», часто совершенно невпопад, но я ведь даже не была с ней знакома; так почему меня вообще должна интересовать какая-то девица, по которой сохнет мой брат? Но Билл и не замечал, как режет меня без ножа, заставляя страдать всё сильнее; ему, очевидно, было всё равно — он просто нашёл свободные уши. Я с ужасом представляла, как мне придётся изображать сочувствие, когда они поссорятся, и искреннюю радость, если он вдруг сообщит о страстном примирении. Ведь без этого не обходится ни один любовный сценарий, вот только что делать мне — третьей лишней в этом проклятом треугольнике? — Эй, ты меня слушаешь? — А? Я быстро выключила кран, когда наконец заметила, что вода давно переливалась через край стеклянного графина, пока я стояла, погрузившись в свои размышления. — Билл, прости. Я не помню ничего. Я всё прослушала, — сказала я, не оборачиваясь. — Ну…тогда, — растерянно начал он после недолгого молчания, но быстро спохватился, и в его голосе засквозила знакомая назидательность: — Между прочим, тебя больше всех должно интересовать то, что я сейчас говорю. А ты не слушаешь. Я резко повернулась и, прикоснувшись рукой ко лбу, устало пробормотала: — Знаю я про эту выставку. Ни одна картина ещё полностью не готова. Мне нечего туда везти. Вдруг на лице брата появилась тревога, он даже слегка нахмурился. — Неужели ты за месяц не успеешь хоть что-нибудь закончить? Вот только не вздумай сейчас взять и всё бросить. Что с тобой стало… Даже не мог подумать, что ты когда-нибудь сможешь поступиться своим талантом только ради того, чтобы быть отличницей в школе. Что тебе так не плевать, что скажет какая-то очередная грёбаная училка… Может, перестанешь уже держать планку? Я всё ещё помню этот твой альбом, и если хочешь знать, он прекрасен. — Не говори о живописи так, как будто ты в ней разбираешься. И тем более не думай, что твоё мнение для меня что-то значит, — съязвила я с улыбкой. — И чего ты такая упрямая? Мне действительно нравится, как ты рисуешь. Я не пытаюсь тебя как-то оценивать, хватит уже во всём искать намёки! Я промолчала. Я вдруг поняла, что совсем его не знаю, и чем старше мы становились, тем острее я начинала чувствовать, что мы больше не будем теми, кем были прежде. В моей жизни наступило время, когда я перестала видеть в ней перспективу. «Школа. Экзамены. Потом институт. Там тоже ничего не изменится, всё останется таким же серым, унылым и скучным. Потом придётся выйти замуж и родить детей. А потом всё начнётся сначала… Нет, я больше так не могу! Где мне найти силы, чтобы прожить эту грубую жизнь, в которой бесполезно надеяться хоть на что-нибудь необычное? Кому-кому, а мне уж точно не отыскать рай на земле, даже взглянуть на него не получится, но ведь для чего-то же я здесь? В чём моё предназначение?» , — часто думала я, стоя перед зеркалом в школьном туалете. Но больше всего добивала эта влюблённость, которой только и оставалось что прятаться постоянно и стыдливо опускать глаза, если заметят невзначай. Она поломала меня, когда сделала Билла чужим, связала по рукам и ногам, заставив молчать. Казалось, что меня никто не понимает, и весь этот мир стал бездушной, глухой стеной. Я снова повернулась к умывальнику, как вдруг случайно задела изящную чашку, стоявшую рядом, но она не удержалась на месте и с глухим звоном шлёпнулась на пол. — Чёрт… — глядя под ноги, пробормотала я и опустила голову. Наступила тишина. — До чего же мне надоела твоя неуклюжесть, — процедил Билл сквозь зубы. — Вечно ты всё роняешь! Откуда, твою мать, руки у тебя растут, в конце концов? — в сердцах бросил он и отвернулся. Я стояла потупившись, а на душе с каждым его словом становилось всё тяжелее. Я не могла понять, почему люди всё время стараются сделать больно друг другу, с пристрастием выискивая самое уязвимое место, чтобы попасть туда как можно точнее, ударить с такой силой, чтобы от него и вовсе ничего не осталось — и всё это из-за какой-то чашки? Я наклонилась и принялась тихо собирать мелкие осколки, которые разлетелись по всей кухне. — Прекрати, ты же поранишься! — брат быстро подошёл ко мне и опустился рядом. Несколько первых минут мы убирали молча, упрямо избегая смотреть в глаза друг другу, а когда Билл случайно касался моей руки, я тут же её одёргивала, словно от огня. Он делал это ненарочно, просто так получалось, а внутри всё замирало, что становилось страшно даже сделать лишний вдох, и я в панике старалась скрыть, как хочу, чтобы он ещё раз, пусть даже так легко и ненавязчиво, до меня дотронулся. — А помнишь… Ты разбила вазу? — вспомнил Билл. Я украдкой взглянула на него и заметила, что он улыбается, всё ещё не решаясь поднять глаз. — У тебя какая-то игра ещё была, — заговорил он уже быстрее и не смог подавить смешок, — индейцы, что ли? Я уставилась в пол, делая вид, что продолжаю убирать стекло, а сама лишь с места на место перетаскивала остатки того, что когда-то называлось чашкой. Вдобавок моё лицо приняло такое сосредоточенное выражение, что можно было подумать, словно брат задал мне максимально серьёзный вопрос. — Эй, не индейцы, а разбойники. Разбойник Робин Гуд, — сказала я с явным упрёком, как будто такое нельзя было не знать. — Разбойники так разбойники, — моя принципиальность его смешила, — не помню таких подробностей. — Играл бы с нами, помнил бы, зануда, — я посмотрела на Билла, и мы рассмеялись. — Рассказываю: поднимаюсь по лестнице, а наверху такой шум, только не хватает копов либо неотложки, а может, и всего вместе. Мама ужас какая злая, безутешная — я уже было подумал, что реально что-то страшное стряслось. Вдруг я тихо усмехнулась. Билл прервался, слегка озадаченный моей реакцией, а затем тоже радостно захихикал, хотя мы и сами не могли понять, что тут было такого забавного. — Так вот, эта сидит на полу и ревёт, маленькая, вредная крапива! — Крапива? Не нашёл прозвища поинтереснее? — шутливо воскликнула я. — Крапива, потому что обжигаешь неожиданно, но всегда очень больно. Они так испугались, что даже не заметили, что ты плакала, а слёз не было. — Серьёзно? Вот это я просчиталась… Билл засмеялся, а я снова принялась за разбитую чашку, и пока так с ней возилась, с моего лица не сходила довольная улыбка. — Вообще, я думала насчёт выставки, но мне нужно подготовиться к тесту по математике, — вдруг говорить стало сложно, и как бы я ни пыталась заставить себя успокоиться, моя речь с каждым словом превращалась в нерешительную болтовню, будто я перед ним оправдывалась. — И французский ещё, ты помнишь, я обещала, что поучаствую в конкурсе. Но я постараюсь со всем этим справиться и… Раздался звонок в дверь. Я немного испугалась и быстро пробормотала, что надо пойти открыть, но, не услышав ничего в ответ, посмотрела на брата и замерла. Билл сидел на полу, давно бросив работу, и внимательно смотрел на меня. Это как случайная встреча с преподавателем, чей урок ты весело прогуляла: оправдываться глупо, убегать поздно, и только и остаётся, что надеяться на снисходительность. В его глазах отчётливо проблёскивал интерес, но не к тому, что я говорила (показалось, что он даже не слушал), а к чему-то совсем другому. Я сильно смутилась, но каково было моё недоумение, когда Билл, заметив это, не отвёл свой спокойный взгляд. Домофон уже устал звонить, но мы не смели сдвинуться с места. Вдруг я услышала своё сердце, которое лишь одно не боялось нарушить тишину в этой пустовавшей квартире и отчётливо выводило удары. Одно мгновение — и я перестала чувствовать мир вокруг себя, я словно провалилась в глубокий сон, когда осталась наедине с чёрным омутом безоглядно любимых глаз. Жарко, воздуха не хватало, и я стала чаще дышать, но с чего бы вдруг, если на улице давно уже октябрь пронизывающим ветром грубо срывал кленовые листья… Я первая поднялась и пошла в прихожую. К тому времени звонить перестали, но это было и неважно: лишь бы только скорее спрятаться и притвориться, что ничего не произошло. «Может, это я всё придумала? И он вообще не смотрел… Да нет, как же не смотрел! Разве бы я за такое время не поняла?» Я потянулась к двери и посмотрела в глазок. В подъезде не было ни души; я увидела знакомый кусочек витиеватой лестницы на четвёртый этаж — и больше ничего. Решив не открывать, я уже хотела возвращаться на кухню, как вдруг очередное, но на этот раз очень короткое «дзынь», и озорной смех и топот сразу же за ним, стихшие через секунду. Это стало последней каплей: я быстро повернулась и рывком открыла дверь. — Если вам что-то нужно, то я слушаю, а если нет, то перестаньте звонить и проваливайте отсюда! Из-за перил опасливо выглянула парочка мордашек — им было не больше двенадцати. Увидев меня, «хулиганы» поняли, что бояться нечего, и, раззадорившись ещё больше, стали смеяться, то и дело весело переглядываясь друг с другом. Мне ничего не оставалось, как смириться с унижением, но вдруг я заметила, что дети испуганно затихли, и сначала не поняла, в чём дело. Я оглянулась: Билл тихо подошёл ко мне и теперь стоял, скрестив руки на груди, и спокойно наблюдал за происходящим. Несложно было представить, насколько страшно стало моим обидчикам, стоило им только взглянуть на высокого парня с лохматыми волосами и густым слоем чёрных теней на веках. Один из мальчишек попятился и, тыча пальцем в моего брата, завизжал: — Это же тот монстр! Он приходит на Хэллоуин и превращает людей в вампиров! Он побежал вниз по лестнице, и остальные в панике пустились вслед за ним. В этой пёстрой ватаге я успела рассмотреть двух девочек, и, хотя сама всегда была не из робкого десятка, всё равно удивилась их смелости таскаться с дворовыми мальчуганами по чужим подъездам. Не прошло и минуты, как на лестницу вернулась привычная тишина, и мы снова остались одни. — Я же ещё даже ничего не сказал. «Разве тебя вообще возможно так обозвать — монстр… И как только им в голову взбрело это ужасное, обидное слово!» — не могла я понять, а сама только улыбнулась, глядя на Билла, который стоял возле меня с растерянной усмешкой на лице. Мне казалось, в нём была какая-то напускная угнетённость, та неотъемлемая часть образа подростка, невидевшего ничего, кроме шумного города с его огнями, высотками и ночными закоулками вдали от проспекта, но эта драматичность для меня ничего не значила. Небрежный макияж размазался, а в глазах нет-нет да и проглядывала ещё юношеская неопытность — быть может, будь я помладше, тоже бы испугалась, но тогда он был такой милый и немножко смешной. «Ты мой принц, мой тёмный принц, лорд, падший ангел, но никак, никак не монстр!» — думала я, но продолжала молчать. «Если бы он знал, о чём я думаю», — пронеслось у меня в голове, и я опять застеснялась. Как же это всё-таки противно: с тем, кого так сильно любишь, стоять на расстоянии вытянутой руки и понимать, что вы никогда не будете принадлежать друг другу. Всегда проще сделать вид, что тебе всё равно, проще убегать, надёжно прятать настоящие чувства — но каждый раз что-то ломается внутри, бесцеремонно напоминая о том, что ты не прав. Презрительно отводишь взгляд от собственной души и снова врёшь себе, что стало легче, но, как ни стараешься спастись отрицанием, в конце концов опять приходишь к тому, что всё так же любишь.

***

— Хочешь, я научу тебя играть в бадминтон? Примерно так, совершенно неожиданно, но, без сомнения, наверняка этот безобидный вопрос заставил моё глупое сердце надеяться. Когда выдавалась свободная минутка, я приходила на теннисный корт посмотреть, как Билл играл с друзьями. Я была той самой девочкой, которая всегда стояла в сторонке и молча наблюдала за происходящим, не решаясь подойти ближе, я ни разу не флиртовала с парнями, и мне никогда не протягивали ракетку с предложением поиграть. И поэтому я даже не могла предположить, что Биллу и здесь захочется со мной возиться, когда вокруг него столько девчонок, которые бы с удовольствием составили ему компанию. Они весело подпрыгивали по ту сторону натянутой сетки, их короткие маечки обнажали проколотые пупки — такая демонстрация легко бы снесла голову любому балбесу, но только не моему брату. Кажется, он действительно был влюблён в эту Эми, раз совсем не западал на юных девушек, в отличие от своих товарищей. Не дожидаясь моего ответа, он забрал ракетки, и, с улыбкой бросив «пошли», зашагал к выходу. Пару секунд я постояла в нерешительности, а затем растерянно поспешила за ним. К тому времени корт уже пустовал. Уроки давно закончились, ещё и погода не радовала: пасмурное небо уныло нависло над миром, так что даже заядлые игроки решили разойтись пораньше. — Воу, сегодня всё в нашем распоряжении, — оживился Билл, и я посмотрела на него. Брат вёл себя уверенно и свободно, когда я, оставшись с ним наедине на почти безлюдном стадионе, лишь тихо плелась рядом, начиная забывать, что умею разговаривать. Он сразу занял своё место напротив, а я остановилась, нервно сжимая ракетку в руках. Кажется, я только об этом и мечтала — но вот, нужный момент настал, а я стояла, как истукан, и не знала, что делать. Я никак не могла привыкнуть к происходящему, и, несмотря на то, что всё складывалось как нельзя лучше, мне даже хотелось, чтобы наша тренировка скорее закончилась. — Давай, — сказал Билл, подбрасывая воланчик одной рукой. — Ты даже не будешь ничего объяснять? — удивилась я и скептически подняла бровь. — Хочу посмотреть, на что ты способна, — усмехнулся он и ударил ракеткой по воланчику. — Ай! — я завизжала и обеими руками вцепилась в рукоятку, а потом что было силы ударила по несчастному волану, и он полетел далеко, а куда — я и не смотрела. — Боже, в тебя как будто камни бросают, чего ты так боишься, — смеялся брат, принявшись искать воланчик в траве. — Ты нормальный? Дал бы хоть время подготовиться! — Чего тут готовиться, успокойся, — он подошёл ко мне вплотную. — Зато теперь ты поймёшь, о чём я говорю. Когда бросаешь, всегда помни про две вещи: направление и траекторию. Направление нужно задать, чтобы воланчик летел к тому, с кем ты играешь, а не фиг пойми куда; траектория — это дуга, по которой воланчик падает, пролетает сетку и достигает твоего партнёра… Его всегда слегка охрипший голос, как же он мог сводить меня с ума. Стоило ему произнести несколько слов, и я уже уносилась в облака, в полёте забывая про землю под собой. Нет, невыносимо слушать про траекторию, когда он был так близко, и не прошло и двух секунд, как моя голова напрочь перестала работать, а щёки зарделись. То и дело роняя смущённый взгляд, я всё ещё старалась хоть изредка смотреть ему в глаза, но сконцентрироваться было практически невозможно, и иногда я с ужасом ловила себя на том, что смотрю на ширинку его джинсов. Я знала, что всё прослушала и что позже мне будет стыдно, вот только ничего не могла с собой поделать. — И ты неправильно ракетку держишь, — с этими словами он убрал мои маленькие руки, которые, словно оцепеневшие, всё никак не хотели отпускать ракетку, сделал несколько шагов назад и принялся показывать, как правильно. — Ракетку держишь одной рукой. Подкидываешь воланчик, так? И… — он подпрыгнул и ударил по воланчику, а тот, взлетев ещё выше, сделал плавную дугу в воздухе и приземлился далеко за сеткой, — старайся его подбросить, а то он летит у тебя в землю. Вообще, я люблю подавать снизу, но тебе, наверное, так больше нравится. Билл вернулся ко мне, взял за руку и вручил ракетку. Я почувствовала, какие у него холодные руки, несмотря на то, что он только что играл в бадминтон, но их холод был теплее любого солнца. Сердце стучало, как ненормальное, я вновь стала воображать слишком много, и на миг мне показалось, что всё это так и намекает на свидание. В глубине души я во всей полноте осознавала абсурдность своих догадок, но словами не описать, как же сильно хотелось в них верить. Мы снова стали играть, и я повторила все свои ошибки. В силу своей сообразительности я всё-таки сумела разобраться на ходу, и у меня уже получалась довольно-таки неплохая «дуга». Билл давал советы: допустим, не стоять на месте, а стараться словить воланчик и перебросить его обратно через сетку, а я обвиняла его в том, что иногда он подавал слишком высоко. Над школьным стадионом и над парком вокруг уже сгущались сумерки, но Билл всё не отпускал меня. Наконец, когда мы даже сыграли пару бросков беспрерывно, брат решил, что с меня хватит, и мы стали собираться домой. Когда мы свернули во дворы с их скудным освещением, чувство восторга яркой вспышкой охватило меня всю, стало радостно: неподдельно, правдиво, до приятной, клокочущей дрожи внутри. Вокруг было темно, и только разноцветные окна многоэтажек светились сквозь засохшие кусты, падая на тротуар бордовым и жёлтым. Тут же проснулись знакомые ассоциации: «Жёлтые окна — лимонные окна, бордовые — арбузные, оранжевые — апельсиновые, а там, где света нет, просто живут старушки, которые рано ложатся спать». Фонарь запутался в ветках клёна и, как светлячок, просвечивал украдкой, став единственным свидетелем того, как я робко потянулась к Биллу пальцами, но тут же остановилась, испугавшись взяться за руки. Он эту попытку не заметил, а я только тихо вздохнула. Уже виднелся наш дом, а это означало, что прогулка скоро закончится, и всё снова станет на свои места. — Билл, давай ещё поиграем как-нибудь? Он посмотрел на меня и улыбнулся. — Не задавай глупых вопросов. Я от тебя не отстану, пока не научишься.