Воспоминание пятое

Билл сдержал слово. Каждый вторник мы приходили на то же самое место и начинали тренироваться. Бывало, что к нам присоединялись другие люди, и тогда я играла с ними, уже довольно уверенно чувствуя себя на теннисном корте. Каждый раз были те, кого я видела впервые, но мне было совершенно всё равно, кто из них становился со мной в пару: ощутив вкус игры, я полностью погружалась в неё и внимательно следила за каждым движением, не позволяя себе отвлекаться. Только чудесные карие глаза, глаза, в которых всегда искрился дьявольский огонёк, лишь они порой могли вывести меня из равновесия. Поэтому брат был одним из немногих, кто меня побеждал — правда, к концу месяца я уже обыгрывала и его. Вокруг нас образовалась компания школьников, которые стояли или сидели, с интересом наблюдая за лёгким и ритмичным ходом игры. Когда я играла с кем-то другим, Билл тоже становился возле сетки, доставал сигарету, поджигал её и, прикасаясь к ней губами, жадно затягивался. Я даже и не успела заметить, когда случился тот роковой момент, в который брат начал курить, но как-то сами собой стали проявляться эти «не говори маме», ссоры с родителями, а оттого сильное желание сделать это тайком. Следя за непрерывной цепочкой движениий, в которой воланчик ловко перелетал через сетку и возвращался снова, Билл довольно щурился, и тогда я чувствовала, что брат мной гордился. С тех пор, как прошло наше первое занятие, мы практически не оставалась одни, но я не знала, стоит ли об этом жалеть. Дома — взрослые, под строгим взглядом которых тяжело даже попытаться сказать хотя бы о самой ничтожной части всего, что творилось у меня на душе, а на тренировках, где часто собирались друзья из школы, завязывать настолько сокровенный разговор глупо и подавно. Но в тот вечер, когда вокруг не осталось ни души, или ещё раньше, когда мы сидели на полу и переживали за разбитую чашку, было ещё страшнее: вдали от посторонних глаз скрывать влюблённость сложно, особенно, если она такая сильная. Да и Билл, кажется, начал что-то подозревать — так уж лучше и вовсе держать дистанцию, от греха подальше. Это была одна из таких «тренировок». Игра шла как нельзя лучше: воланчик ещё ни разу не коснулся земли, и наши слаженные движения сплетались в унисоне перед глазами удивлённых зрителей. — Пупсик, ах вот ты где! Через секунду я уже видела, как к моему брату подбежала длинноволосая девушка и со смехом бросилась ему на шею. Продолжая обнимать Билла, она щебетала, как по нему соскучилась, кокетливо заглядывала в глаза, а он стоял, в растерянности опустив руки, и расплывался в тупой влюблённой улыбке. Не знаю, что меня тогда больше разозлило: то ли безупречная игра, которая была так нагло прервана, то ли это примитивное «пупсик», но если бы нас не разделяла сетка, клянусь, я бы повырывала все волосы этой кукле. Я стояла по другую сторону сетки, с недоумением глядя на них, полностью поглощённых друг другом. Осознавать, что достаточно и минуты, чтобы я стала пустым местом, было больно до слёз. От волнения бросило в дрожь, я чувствовала себя забытой и ненужной, словно заноза в сердце попала, и к горлу подступил комок. Влюблённое воркование, которое было всего лишь глупым набором слов, раздражало меня всё сильнее, и наконец моя обида сменилась гневом. Я обошла сетку и приблизилась к ним. — Я вам не мешаю? — в моём вопросе без труда улавливался вызов, хотя и хотелось спросить как можно спокойнее, чтобы не было понятно, что их поведение выводило меня из себя. Девица наконец-то оторвалась от объекта своего безраздельного обожания, посмотрела на меня, и они с Биллом переглянулись. — Это моя сестра. Алиса, — начал брат, чтобы хоть немного разрядить обстановку, ведь я совершенно не собиралась представляться, продолжая сверлить озадаченную девушку недовольным взглядом. Она нежно улыбнулась, опустив длинные ресницы. — Привет, я Эми, — с этими словами она протянула мне руку, на которой блестел браслет из розового кварца. Я посмотрела на браслет и тут же перевела настороженный взгляд на новую знакомую, так и не ответив на её дружелюбный жест. — Пожалуй, хватит на сегодня тренировок, — бросила я, и повернувшись, с ракеткой в руке быстро зашагала прочь со стадиона. Боковым зрением я заметила растерянные лица своих «болельщиков»: ребята явно не ожидали, что игра так быстро закончится, но было уже не до них. Я переходила дорогу, а Билл так и не побежал меня догонять. Слёзы навернулись на глаза, и мне захотелось швырнуть ракетку об асфальт, но я только злобно шмыгнула носом и ускорила шаг. Я зашла домой и уже хотела со всей силы хлопнуть дверью, как вдруг заметила свет из кухни. Оттуда доносился знакомый голос: мама уже вернулась с работы и оживлённо разговаривала по телефону. С разочарованным вздохом я осторожно прикрыла входную дверь и принялась разуваться. Она бы уж точно не оценила мои истерики.

***

— Она расплакалась, а потом приехал какой-то чувак и забрал её. Поэтому я и подумала, что они продолжили сейшен в его спальне, — взахлёб трещала Ингрид, сидя по-турецки на розовой подушке. Она была самой активной девочкой в кружке, и никого, кроме неё, не слушали настолько охотно. Порой я задумывалась, зачем она вообще позвала меня на ночёвку: мы сидели за одной партой и вроде бы были подружками, но мне всегда казалось, что у неё есть своя компания, в которой все друг друга понимают, а я среди них всегда чувствовала себя пришельцем. Было удивительно, как чепуха, которую она несёт, может вызывать живой интерес. Она смело говорила о сексе, более того, это была одна из самых популярных тем, а я каждый раз поражалась тому, как легко ей это даётся. Но как бы то ни было, меня пригласили, и я решила, что наконец наступила и моя очередь попробовать жизнь на вкус. Бутылка розового шампанского уже была наполовину опустошена, но я боялась к ней притронуться. Родители скрепя сердце отпустили меня к девчонкам, но, понятное дело, не так просто: если я вернусь позже десяти и, не дай бог, выпившая — пиши пропало. Папа бы, конечно, меня простил, но вот с мамой шутить было нельзя: она умела сурово наказывать. Поэтому я всё время нервно поглядывла на часы, а потом проверяла телефон, почти не участвуя в оживлённой беседе. Напротив меня сидела смуглая девушка с шикарной копной тёмных волос. Она периодически бросала настороженный взгляд в мою сторону, как будто мимоходом, но тем не менее давая понять, что меня здесь ещё не приняли. Я никогда не видела её раньше, но по тому, что каждое её высказывание встречалось другими со смехом и лёгким восхищением, я поняла, что она была довольно остроумная. И иногда я тоже поглядывала на то, как она осторожно наливала шампанское своими изящными руками, слегка склоняясь над бокалом, и волосы выбивались из небрежной причёски, кокетливо прикрывая красивый профиль. Я сидела молча, растерянно слушая остальных, всё больше и больше осознавая, что я настолько неопытная, что мне даже нечего сказать. Если бы они хоть на минуточку заговорили о живописи, или хотя бы о надоевших учителях — я, определённо, нашла бы чем поделится. Я вспомнила, как иногда мы сидели с братом на кухне и он смешно рассказывал о своём выступлении в баре, в котором подрабатывал музыкантом, и уже начинала скучать в душной комнате, наполненной приторно-сладким парфюмом. — А Стив мне вчера браслет подарил. — Ой, ты что! Покажи, покажи! — в один голос визжали девчонки, когда кто-то начинал хвастаться своим парнем. Я слабо улыбалась, рассеянно держа в руках нетронутый бокал, а сама молилась о том, чтобы так и оставаться незамеченной. И опять завязался один и тот же разговор, казалось бы, на уже давно исчерпанные темы: об отношениях, поцелуях, первой близости… — А ты? Ты когда-нибудь целовалась? Я подняла глаза и сразу же встретилась с внимательным взглядом темноволосой девушки. И кому только в голову взбрело спросить меня об этом! На секунду я задумалась, а потом, усмехнувшись сама себе, просто ответила: — Да я даже за руки ни с кем не держалась. Что тут и говорить о поцелуях… Я ждала, что с меня посмеются, но по сочувствующим лицам своих ровесниц я поняла, что им стало меня жаль. Только загадочная незнакомка оставалась такой же невозмутимой: разве что слегка приподняла брови и вновь потянулась за шампанским. Сделав маленький глоток, она поставила бокал в сторону и снова принялась меня разглядывать. Лёгкий блеск деликатно украшал благородное лицо, губы дерзко улыбнулись и сказали: — Посмотрите, какая редкость: она же девственница. В один миг тишина тяжёлым занавесом опустилась на светлую сцену, и постановка, которая ещё секунду назад шла полным ходом, тут же исчезла на глазах у озадаченных зрителей. Вскоре послышались тихие смешки, и тогда я почувствовала, как к моему лицу уже начал подбираться обжигающий румянец. Я смотрела вниз, на ковёр, но всё равно не могла скрыться от ощущения, будто свет, который был в этой комнате, вдруг собрался в одну большую яркую точку и весь устремился на меня. Это слово прозвучало как обидное клеймо, которого положено стыдиться, но на самом деле я вообще не могла понять, что плохого может быть в непорочности, особенно когда тебе совсем недавно исполнилось шестнадцать лет. — Да, девственница, — тихо выговорила я, пока сама усиленно думала над тем, как не дать этому кругу, в центре которого я так внезапно очутилась, сомкнуться. — Не понимаю, как можно так жить, чтобы ни разу ни с кем не встречаться, — легко подытожила моя соперница, совершенно позабыв о том, что нельзя играться со спичками, потому что это может быть опасно для жизни. Я подняла глаза. Это замечание, примитивное до ужаса, окончательно меня разозлило, и я пожала плечами: — Ты спишь с одноклассником и всё время боишься, что он забудет про тебя сразу после выпускного. Если это все твои достижения, то здесь можно только посочувствовать. — Девочки, давайте не будем ссориться! — испуганно вмешалась Ингрид, которая, вероятно, совсем не ожидала такого поворота событий. Смуглянка ещё несколько секунд пыталась подбрать слова, но потом, кажется, передумала и только злостно прошептала что-то оскорбительное в мой адрес. Было сложно понять, как такой красивый человек может быть настолько мерзким, что способен вызвать отвращение даже к своей чудесной внешности. Вдруг я вспомнила про шампанское, которое по-прежнему стояло передо мной в высоком бокале, и, позабыв о всех предосторожностях, залпом выпила всё содержимое. Во рту стало неприятно и горько, но чуть позже я почувствовала, как невидимый замок, под которым я всегда держала свои подавленные эмоции, начал слетать. Глаза стали мокрыми от слёз, и я поняла, что вот-вот заплачу. Я подорвалась с места и в панике выбежала из комнаты. Больше всего на свете мне не хотелось, чтобы они подловили меня на слезах, чтобы порадовались тому, как моя сдержанность даёт трещину. Как оделась, как мне что-то говорили, как оказалась возле подъезда — этого я не помнила, но стоило мне очутиться на улице в тот слегка морозный осенний вечер, как я тут же опустилась на скамейку от слабости. Сознание оставалось ясным, я не видела объективных причин, чтобы вот так взять и по-настоящему расплакаться, а тем временем мои всхлипы сменялись рыданиями. Казалось, я всего лишь вещь, дешёвая склянка, до краёв наполненная водой, которую просто хотелось вылить как можно скорее. «Неужели я так завралась себе, так заигралась, что теперь невесть где одна и пьяная сижу и реву на этой холодной скамейке?» Постепенно я начала приходить в себя, и осознание того, что случилось, доводило меня до паники. Алкоголь меня не успокоил — он только ещё раз потревожил едва зажившие душевные раны, заставив посмотреть на ту Алису, о которой никто не знает и которой всегда невыносимо грустно. — Эй, Каулитц, ты чего сбежала! — я услышала обеспокоенный голос подруги, а уже через секунду она сидела рядом со мной. — Девочка моя, ну ты чего, — повернув моё лицо к себе, уже тише пробормотала Ингрид. Я смотрела ей в глаза и только тихо шмыгала носом, не собираясь ничего отвечать. — Это из-за Габриэль? Да не обращай на неё внимания, она всех уже достала. Наконец-то её поставили на место! — Заметив, что я вот-вот расплачусь снова, подруга раздражённо воскликнула: — Да забудь ты про эту хрень! Мы сидели молча, и только было слышно, как иногда просыпается ветер, затесавшийся в ветках деревьев или крадётся машина по неровному асфальту. — Ладно, нужно идти, — сказала я наконец, и, легко положив руки на колени, быстро встала. — Не рано ещё? — недоверчиво спросила подруга. — Десять. — Я усмехнулась. — И так опаздываю. Лекция мне уже обеспечена, но если буду задерживаться, глядишь, ещё искать начнут. Ингрид ничего не ответила и, бросив быстрый взгляд в мою сторону, только слегка поморщилась. — Может, тебе такси вызвать? — предложила она с тем же скептицизмом в голосе. — Не надо! Я… я сама дойду, — запротестовала я, а затем быстро добавила: — Ну всё, пока! И с этими словами я почти бегом пустилась по тротуару, до последнего чувствуя на себе изумлённый взгляд подруги. Вдоль дорожки, обсаженной с одной стороны клёнами, тихо горели фонари. Волнение от того, что дома предстоит серьёзный разговор, росло с каждым шагом, и на мгновение мне захотелось исчезнуть. Я как будто находилась в слегка невменяемом состоянии, раз даже не боялась идти по обезлюдевшему району в то позднее время, а страх тихо свернулся клубочком где-то под грудью и лишь изредка давал о себе знать. Я довольно быстро очутилась возле своего дома и, пока подымалась на восьмой этаж, всё не могла перестать думать о том, как меня встретят. «Да пошли они все к чёрту. Мне всё равно», — вдруг решила я для себя, когда двери лифта открылись. В прихожей горел свет — такой холодный и напрягающий. Услышав, что я вернулась, из распахнутых дверей нашей гостиной вышел папа. Он уже был в своей синей осенней куртке, в которой всегда казался ещё крупнее, но в тот момент на его лице замерла пронзительная обеспокоенность и как будто сделала моего отца меньше. По его виду и по куртке я сразу поняла, что он уже собирался отправиться на мои поиски. — Ну, я же говорил тебе, что она вернётся, — громко сказал папа, очевидно, обращаясь к тем, кто был в гостиной. Я опустила глаза и стала нерешительно разуваться. — Алиса, ну нельзя же так. Мама сильно переживает, она и без того не очень здоровая. А ты трубку не берёшь, — покачал головой отец. Я молча поставила обувь, а потом вяло прошла мимо папы, словно его вообще не существовало. У окна стояла мама, а за обеденным столом сидел Билл. Краем глаза я заметила, как оживилось его побледневшее, усталое лицо, стоило мне появиться в дверном проёме. «Что, волнуешься? Вот и поволнуйся. Это всё из-за тебя», — с издёвкой подумала я, не удостоив его даже взглядом. — Где шлялась? — мама не подбирала слова, и этот обрывающий вопрос заставил меня остановиться. Мне не хотелось ни с кем разговаривать, и единственным, в чём я тогда нуждалась, было одиночество. — Я была у девочек, — пробормотала я, не подымая глаз. — И что ж вы там такое делали, с вашими девочками, что ты даже не удосужилась позвонить? Это что, так сложно? Мама стремительно подошла ко мне, но я упрямо молчала. — Ладно. Ты почувствовала себя взрослой, позволила себе не отвечать на звонки и сжечь последние нервы своих родителей — что ж, это твой выбор. Правда, я не понимаю, как можно так поступать с людьми, которые за тебя волнуются. Только больше ни о чём меня не проси, раз такая самостоятельная. Решай свои проблемы сама. И запомни: я никогда не прощу тебе твои выходки. Я чувствовала, как её слова съедали меня изнутри. Если бы только мама просто меня пожалела, и всё то неоправданно тяжёлое, что скопилось у меня на душе, сразу бы ушло со слезами. Как же мне тогда не хотелось, чтобы она делала меня чужой! Но красочные обвинения за обычный проступок отдаляли меня всё больше, и мне показалось, что без отличных оценок, правильной одежды и правильных друзей я здесь и вовсе не нужна. — Мам, — нерешительно сказала я, прервав бесконечную тираду о своей эгоистичности, — замолчи, пожалуйста. Я так больше не могу. — Ишь ты, не может она! А я могу? Могу сидеть тут, как проклятая, и тебя, сволочь малолетнюю, дожидаться! — Нану, чуть спокойнее, — попытался вмешаться папа, но сразу же замолк. Билл не проронил ни слова и вообще выглядел каким-то скучающим. По выражению его лица было понятно, что он не собирался вмешиваться в очередную перепалку, и вскоре я перестала ждать, что он за меня заступится. Брат встал из-за стола, уже собираясь уйти, когда вдруг я, как бы между прочим, сказала: — Когда Билл возвращается ночью, вы ему прощаете. А я всего лишь на несколько минут опоздала. Билл замер и обернулся, вцепившись в меня взглядом. — Не надо наговаривать на брата. Билл подрабатывает, а ты только время тратишь без толку. Я улыбнулась — совсем чуть-чуть, краешками губ, словно задумавшись, и вдруг спокойно произнесла: — Не сомневаюсь, что даже если братик начнёт ширяться, то и этому найдётся благородная причина. Не прошло и секунды, как мама замахнулась и больно ударила меня по лицу. Настолько неожиданно это случилось, что я только вскрикнула и схватилась за тёплую щёку. — Нану, ну нельзя же так! — папа подошёл к нам и остановился. Я смотрела на маму широко раскрытыми глазами, в которых уже успели застыть слёзы. Это был первый раз, когда ко мне так унизительно отнеслись, и моё возмущение разрослось до таких неимоверных пределов, что несколько минут я лишь ошарашенно молчала, не в силах его выразить. — Чтобы больше мне такое не говорила, — грозно обратилась ко мне мама. Пощёчина стала последней каплей, и я взбесилась. — Ненавижу! Ненавижу вас всех! Мама, я всегда считала тебя своим авторитетом. А вышло так, что ты всего лишь старая дура, неспособная чувствовать! Вы никогда, никогда, никогда меня не поймёте! Небывалая смелость играла со мной злую шутку, и я цинично перечёркивала любую надежду избежать скандала. В приступе гнева я ничего не боялась, и даже ясное понимание того, что отношения с мамой испорчены надолго, не могло меня остановить. Только хотелось большего, так сильно, как воздуха, ведь целому морю чёрных эмоций места не хватало разлиться. Это как гонка: ты отчётливо чувствуешь, что в любую минуту можешь погибнуть, но всё равно не сбавляешь скорость в жажде адреналина. Я поднялась по лестнице и громко хлопнула дверью, но вдруг сама испугалась такого выпада и замерла. Вокруг было спокойно и тихо, словно я попала в другое измерение. Шторы оставались открытыми, и неуютный свет с улицы неряшливыми пятнами ложился по всему пространству тёмной комнаты. Осмотревшись, я поплелась к кровати и сразу же упала на неё, уткнувшись лицом в подушку. Я прислушалась к шуму внизу: папа пытался спорить с моей матерью, но её громкий голос, переисполненный клокочущими эмоциями, сразу давал понять, что не стоит ожидать никаких компромиссов. И тогда я заплакала — тихо и горько, от противной беспомощности, когда последнее, что остаётся — это слёзы.