Глава 11

— Мы вызываем в зал Визенгамота первого свидетеля, охранника Азкабана Денниса Криви. Массивные двери зала распахнулись, и Гермиона проводила взглядом Денниса, шагающего по центральному проходу. Он замер перед барьером, дожидаясь, пока кто-то из авроров пропустит его, а затем медленно направился к ложе для свидетелей. Поднявшись на кафедру, располагавшуюся по левую руку от Малфоя, он занял свое место. По тому, как судорожно и торопливо он одергивал на себе мантию, Гермиона безошибочно читала его смятение. Верховный чародей удостоил Денниса откровенно скучающим взглядом и тяжело вздохнул. На короткий миг повисла тишина, нарушаемая лишь торопливым скрипом секретарского пера, пока та не подала знак о готовности начать допрос. — Слово предоставляется вам. Блейз согласился взять на себя допрос Денниса. Они понимали, что отсутствие у них общих точек соприкосновения сыграет защите на руку, создавая иллюзию абсолютной непредвзятости. Эти двое волшебников учились в Хогвартсе не только на разных факультетах, но и на разных курсах, а потому их пути никогда не пересекались. Гермиона переводила взгляд с Денниса на Малфоя, безмолвно пытаясь вселить в обоих уверенность, что все обойдется. На Малфое ее глаза задержались чуть дольше. Прикованный к клетке, он был выставлен на всеобщее обозрение перед толпой, чье пристальное внимание было сосредоточено исключительно на нем. При виде того, каким сломленным и затравленным он казался, в душу Гермионы закралось тихое, гложущее сомнение: а стоила ли эта борьба таких мук? Его утреннее признание в том, что он не хочет больше жить, не стало для нее новостью. Он и прежде делился с ней подобными мыслями, но она неизменно списывала это на страх и последствия столь долгого заточения. Но теперь, видя его в таком состоянии? Угроза обретала леденящую реальность. Блейз плавно поднялся из-за стола и обогнул его, чтобы подойти к Деннису поближе. — Для протокола, назовите, пожалуйста, свое имя и должность, — спокойно попросил он. — Деннис Криви. Охранник Азкабана. — И как долго вы проработали в Азкабане, мистер Криви? — Чуть больше года, — ответил он, нервно прочистив горло. Шаги Блейза были размеренными; он неспешно расхаживал перед кафедрой. — Пожалуйста, объясните Визенгамоту, в чем конкретно заключаются ваши обязанности. — Э-это зависит от дня, — запнулся он. — Обычно меня ставят на обход — это значит, я патрулирую разные уровни и проверяю узников. Или же приставляют охранять конкретные камеры. А в некоторые дни... — он тяжело сглотнул, нервно ерзая на месте. — В некоторые дни я отвечаю за конвоирование. Перевожу их туда, куда предписано расписанием. Давай же, Деннис. Возьми себя в руки. Он слишком сильно запинался, но, честно говоря, она не могла его винить. Гермиона не понаслышке знала, как выматывает душу пребывание на этом самом месте. И дело было даже не в десятках прикованных к тебе глаз, а в колоссальном, удушающем давлении. Каждое брошенное слово будет препарировано. Подвергнуто сомнению. Оспорено. И сколько бы раз они ни репетировали этот допрос с Блейзом, стресс никуда не делся. — За этот год службы в Азкабане приходилось ли вам контактировать с заключенным номер четыреста пятьдесят семь тысяч триста девяносто два — также известным как Драко Малфой? — Да, — ответил Деннис, и его голос снова дрогнул. — Много раз. — И как бы вы оценили его состояние во время этих встреч? — Истощенное. Избитое. Истерзанное пытками. — Пожалуйста, поясните, — подбодрил его Блейз. — При нашей первой встрече у него был сильный дефицит веса на фоне глубокого недоедания. Накануне надзиратели жестоко избили его, и было очевидно, что его не осматривал колдомедик и не оказывал никакой помощи, — произнес он. — Но когда я доложил об этом начальству... мне ответили, что все узники уже получают должный и надлежащий уход, и чтобы я не лез не в свое дело. — Были ли случаи, когда вы лично видели, чтобы заключенному номер 457392 оказывали медицинскую помощь? Деннис поерзал на стуле и кивнул: — Полгода назад во время обхода. Я остановился у камеры заключенного 457392 и обнаружил его на койке, в нескольких мгновениях от смерти. Я отпер камеру и левитировал его в лазарет. — И был ли ему обеспечен надлежащий уход? — Колдомедик залечил раны, угрожавшие его жизни. Но никто не потрудился ни облегчить его боль, ни заняться внешними увечьями. У Гермионы болезненно сжалось сердце, и она тут же оглянулась на Малфоя. Его взгляд был неотрывно прикован к полу, но при словах Денниса он заметно вздрогнул. Она отчаянно пыталась поймать его взгляд, дать понять, что она здесь, рядом, но все было тщетно. — Я изучил медицинскую карту заключенного 457392. В ней нет ни единого упоминания о визитах к целителям. Как вы можете это объяснить? — Их там и не будет, — мрачно ответил он. — Колдомедикам строго предписано не вести записи о состоянии здоровья узников. — И почему же? — Я не знаю. — Сталкивались ли вы во время своих обходов с жестоким обращением по отношению к другим узникам? — Каждый божий день, — произнес Деннис, и теперь его голос разнесся по залу на удивление уверенно. Словно внутри него вспыхнул огонь. — Я документировал каждый инцидент и даже сохранил фотографические доказательства. Легким взмахом палочки Блейз призвал стопку папок. Башня из полусотни дел воспарила в воздухе и плавно опустилась прямо перед членами Визенгамота для ознакомления. — Прошу вас уделить время изучению этих улик, — скомандовал он. Гермиона наблюдала, как каждый из судей берет папку, открывая и вчитываясь в досье, кропотливо собранные ею и Блейзом. Минуты текли в гнетущем молчании, и Малфой нервно заерзал на месте. Прошло около десяти минут, прежде чем он наконец осознал, что ее внимание сосредоточено на нем. Он резко вскинул голову — и его серые глаза встретились с ее. От бури, бушевавшей в этом взгляде, у нее перехватило дыхание, но она не отвела глаз. Вместо этого Гермиона сделала медленный вдох, мысленно вливая в него каждую каплю своей силы и поддержки, отчаянно надеясь, что этого хватит. Она знала: сейчас он нуждался в том, чтобы она была сильной ради них обоих, и она не собиралась его подводить. — Прошу прощения, — громко произнес мистер Гринграсс. — Но ни одна из этих фотографий не движется. Желваки на скулах Денниса напряглись, затем он с шумом выдохнул. — Потому что это магловские фотографии. — Как же мы, скажите на милость, должны понять, что именно происходило в тот момент, если они статичны? — Право слово, Алистар, — раздался сверху звучный голос Нарциссы. — Если ты не в состоянии оценить плачевное положение узников по застывшим снимкам, то, возможно, тебе стоит подобрать новые очки. При звуках материнского голоса Малфой застыл как изваяние. Мелко дрожа, он обернулся через плечо, чтобы взглянуть на нее. Осознав свою оплошность, Нарцисса окаменела, широко распахнув глаза в неподдельном ужасе. Всякая краска схлынула с ее лица: она видела сына впервые за долгие четыре года. Блейз продолжил допрашивать Денниса, но для Гермионы его голос превратился в глухой белый шум. Все ее внимание было приковано к разворачивающейся перед ней немой сцене. Мать и сын не разрывали зрительного контакта, казалось, целую вечность, пока Нарцисса тыльной стороной ладони не смахнула покатившиеся по щекам слезы и не отвернулась, вновь устремив взор на ход судебного заседания. Малфой сидел не шелохнувшись еще с минуту, но когда он наконец повернулся обратно, его глаза снова нашли ее взгляд, лишь затем, чтобы тут же испуганно метнуться в сторону. Гермиона отдала бы все на свете за возможность подойти к нему и даровать хоть толику утешения, но сейчас ей оставалось лишь бессильно сидеть на своем месте. Лишь когда Блейз произнес, что у него больше нет вопросов, она осознала, что на какое-то время совершенно выпала из реальности. Деннис, который за последний час успел немного освоиться, вновь превратился в тугой комок нервов, стоило Блейзу сесть на место, а мистеру Брауну — приступить к перекрестному допросу. — Мистер Криви, — начал он вкрадчиво. — Каким образом вам удалось пронести в Азкабан фотоаппарат? Поправьте меня, если я ошибаюсь, но фотокамеры — даже магловские — весьма громоздкие предметы. — Пленочные камеры, как магловские, так и магические, действительно таковы. Но я использовал маленькую цифровую, сэр. — Ах, да, — протянул мистер Браун, сцепив руки за спиной; напряжение в его плечах спало, словно ответ Денниса был именно тем, что он жаждал услышать. — Цифровая камера. И эти фотографии обрабатываются на... ох, как там маглы их называют? Ком-пью-те-рах? Деннис замялся. — Могут и на них. — Маглы видоизменяют свои снимки, не так ли? Убирают изъяны, улучшают освещение... выставляя себя в лучшем свете, чем они есть на самом деле? — Он замер прямо перед трибуной. — Можно ли сказать то же самое о намеренном ухудшении чьего-либо вида на фотографии? — Ну, э-э... да. Да, полагаю, это возможно... — пробормотал он. — Но эти снимки не подвергались никакой обработке. — Но как нам это проверить? Не будучи магической колдографией, как вы можете гарантировать, что они не были изменены? — Существуют определенные проверки, с помощью которых можно удостовериться в подлинности... — Вы их провели? — с нажимом перебил Браун. — Вы предоставили нам доказательства подлинности этих фотографий? Деннис, застигнутый врасплох, растерялся. — Я... — Мы предоставим их вам, — резко вмешался Блейз. Самообладание Брауна на долю секунды дало трещину; его явно раздосадовало это вмешательство. Но он тут же перевел фокус обратно на Денниса: — Вы обмолвились, что занимались конвоированием заключенных, я правильно припоминаю? — Да, всё верно. Гермиона снова была здесь и сейчас, заставив себя абстрагироваться от Малфоя и его матери, чтобы полностью сосредоточиться на допросе. — Учли ли вы тот факт, что Министерство наделяет Азкабан полномочиями допрашивать заключенных любыми доступными средствами для получения необходимой информации? Как вам известно, многие из узников — бывшие Пожиратели Смерти. Сведения, которыми они располагают, могут носить жизненно важный характер. — Я... — Взяли ли вы в расчет и то, — бесцеремонно перебил он, — что надзирателям разрешено усмирять буйных узников с применением любой необходимой силы? — Да. Но большую часть времени они не делали ничего дурн... — Правда ли, мистер Криви, — снова жестко оборвал его Браун, — что недавно вас уволили из Азкабана? Гермиона резко повернула голову к Деннису. Уволен? Внутри у нее все оборвалось. Она понятия не имела, что он лишился работы. Проклятье. Деннис с трудом сглотнул. — Этим утром меня уведомили, что я больше не занимаю эту должность. — Считаете ли вы себя, в таком случае, затаившим обиду? Свидетельствуете против тюрьмы из-за того, что потеряли работу? — Мое выступление в суде было запланировано задолго до моего увольнения. — Вы не ответили на мой вопрос, мистер Криви. Считаете ли вы себя обиженным? — Нет, я не... — Почему Визенгамот должен доверять вашим показаниям? Я не вижу в списке ни одного другого надзирателя, готового подтвердить ваши слова. Зато я вижу, — продолжил он, потрясая листом пергамента, — что вы были уволены за незаконное оказание помощи заключенному без надлежащей санкции начальника тюрьмы. Мне кажется вполне вероятным, что ваши нынешние заявления продиктованы банальной жаждой мести. — Я дал ему сэндвич! Я же не контрабандой проносил ему оружие! — в отчаянии выкрикнул Деннис. — Он умирал от голода! Вы считаете преступлением то, что я его накормил?! — Ваши показания не могут быть приобщены к делу на основан... — Я готов дать показания под сывороткой правды! Я предоставлю свои воспоминания для Омута Памяти. Делайте что угодно, чтобы проверить мои слова! Потому что все, что я вам рассказал, — это стопроцентная правда! — Мистер Браун, — наконец вмешался Верховный чародей Огден. — Мистер Криви был внесен в список свидетелей еще неделю назад. Я нахожу крайне маловероятным, что сегодняшнее увольнение могло стать его мотивом для дачи показаний о предполагаемых событиях, произошедших ранее. Хотя его слова и должны были принести крупицу облегчения, казалось, будто Огдену физически больно их произносить. Гермиона прищурилась, изучая старого волшебника. От него все так же веяло холодной отстраненностью, словно он заранее знал исход этого процесса, а происходящее было лишь формальностью для отвода глаз. — Я всего лишь указываю на то, что достоверность его заявлений может быть поставлена под сомнение в свете его увольнения, — елейным тоном отозвался Браун. — Вполне возможно, что мистер Криви преувеличивает факты, находясь во власти гнева. Гермиона поднялась с места, упершись ладонями в стол и слегка подавшись вперед. — Если позволите, — вмешалась она, всеми силами стараясь выровнять дыхание. — Наш свидетель предоставил каждую фигурирующую в деле улику задолго до своего увольнения. Все они должным образом задокументированы и датированы. Браун повернулся к ней; в его глазах сверкнула откровенная неприязнь, а голос сочился плохо скрываемой злобой. — Улики — да. Показания — нет. Она встретила его взгляд не менее испепеляющим взором, но в ту самую секунду, когда она открыла рот, чтобы парировать, легкое прикосновение к спине заставило ее замолчать. Гермиона скосила глаза на Блейза: он едва заметно покачал головой, и ей пришлось заставить себя сделать вдох и отступить. — Верховный чародей Огден, если позволите, мы бы хотели запросить пятнадцатиминутный перерыв, чтобы представитель Министерства смог извлечь воспоминания, которые готов предоставить мистер Криви. — Запрос удовлетворен. Зал тотчас потонул в гвалте голосов и суматохе — присутствующие торопливо покидали помещение, — но Гермиона по-прежнему не сводила глаз с Малфоя.

***

Миссис Гермиона Забини-Грейнджер. Это имя безжалостно, раз за разом, прокручивалось в его голове. Миссис Гермиона Забини-Грейнджер. Она поправила этого напыщенного старого волшебника. Ее голос звучал отрывисто, официально и предельно четко. Она ни на мгновение не пошла на поводу у Верховного чародея. Но выкинуть эти слова из головы он уже не мог. Он ясно различал сильный, резкий звук ее голоса, когда она произносила вступительную речь; знакомый спокойный тон Блейза, задающего вопросы... и еще один, низкий голос. Адвокат. Как там его звали? Боуэн? Браун? Да и какая теперь разница? Миссис Гермиона Забини-Грейнджер. Он не мог перестать повторять это про себя. Его самого удивляло, насколько сильно его задела вероятность ее замужества. За все те месяцы, что она навещала его, эта мысль ни разу не пришла ему в голову. А теперь он сидел здесь, пытаясь вслушиваться в ход судебного процесса, но вместо этого гадал, как сложилась ее жизнь. Она вышла замуж? У нее есть дети? За Уизела? Кровь вскипала под кожей, стоило лишь воспоминанию об этих двоих во время Битвы за Хогвартс всплыть в памяти. Он издали наблюдал, как рыжий придурок неуклюже целовал ее, неловко распуская руки. Смотреть на это было столь же жалко, сколь и омерзительно. — Не могли бы вы назвать свое имя? Он знал, что она испытывала чувства к этому ублюдку еще на шестом курсе. Желание придушить Уизли стало лишь острее после того, как однажды ночью в библиотеке он застал ее плачущей из-за него. Он помнил, как ее щеки пошли пятнами, а глаза слегка опухли и покраснели от слез, когда он бережно держал ее лицо в своих ладонях. Она делала вид, что все в порядке, но он понимал, что это наглая ложь. — Эдриан Пьюси. Драко смутно зафиксировал в сознании это имя. Эдриан. Он крепко зажмурился, чувствуя накатывающее головокружение. Он не хотел слушать показания Эдриана. Ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Он не хотел быть здесь. Салазар, как же он не хотел здесь находиться. Он повернул голову, и сердце замерло, когда два спокойных карих глаза уже смотрели на него. Она была здесь. Она была с ним. — Во время вашего заключения в Азкабане контактировали ли вы с другими заключенными? Это должно было принести ему куда больше утешения, чем принесло на самом деле, но он лишь крепко зажмурился и попытался отгородиться от звука ее голоса. Обычно этот звук возвращал ему душевное равновесие — так было уже очень давно, — но сейчас она задавала вопросы, которые он не хотел слышать, чтобы получить ответы, которые он не желал знать. — Меня вытаскивали из камеры в какую-то комнату. И мои воспоминания... мои воспоминания, они... они использовали их против меня. Он попытался мысленно прочесть пять исключений из Закона Гэмпа. Еду нельзя сотворить из ничего. Трансфигурированные предметы не могут... — Миссис Джонс, вы ведь ведьма-медик в тюрьме Азкабан, верно? Его мать. Он видел свою мать. Он думал, что больше никогда ее не увидит. Она выглядела более худой, чем он помнил. Более печальной. И такой же напуганной, как и он сам. Он знал, что это его вина. Ее боль, ее переживания — все это из-за него. — Хотя я не была посвящена в полный масштаб программы и не имела доступа ко всей информации, мне было поручено вводить различные сыворотки разным заключенным. Одни вызывали психоз, другие пробивали ментальные барьеры, воздвигнутые ими в собственном разуме. Я входила в команду целителей, которые трудились над созданием зелья, способного растворять щиты Окклюменции. Заключенные — такие как Заключенный 457392 — обладали настолько мощной защитой, что все наши попытки оборачивались прахом. У него возникло горькое желание рассмеяться. Эта сука была причиной того, что его разум превратился в такую кровавую мешанину! Причиной, по которой он не мог думать. Не мог дышать. Не мог, блядь, разобраться в собственной голове. Они вырвали его Окклюменцию с корнем — а без магии у него не было ни единого шанса выстроить ее заново. Заткнись, заткнись! — И вы понятия не имели, ради чего вас просили делать эти вещи? — Нет. Лишь то, что таков был приказ начальника тюрьмы. В груди болезненно сдавило, и он не мог сделать ни вдоха. Ему нужно было взять себя в руки, но чем усерднее он пытался, тем сильнее ускользала концентрация. Его рука инстинктивно дернулась, чтобы схватиться за грудь, но металлические кандалы резко остановили порыв. Жестокое напоминание. Дыши, Малфой. Останься со мной. Я прямо здесь. Ему казалось, будто она шепчет эти слова прямо ему в разум, подбадривая его. Логически он понимал, что это невозможно — но для него это было абсолютно реально. Грейнджер была реальна. Она была прямо перед ним. Смотри только на нее. Только на нее. — Целитель Эббот, вам было поручено лечение десяти заключенных, вызволенных из тюрьмы Азкабан третьего февраля две тысячи второго года. Не могли бы вы описать нам состояние, в котором находился каждый из узников на момент вашего первого осмотра? Он мог бы ответить на этот вопрос сам — при смерти. По крайней мере, именно так это ощущалось в то время. Почему он должен сидеть здесь и выносить все это? Что произойдет, когда настанет его очередь говорить? — Конечно. У всех десяти заключенных наблюдался сильный дефицит массы тела. Проведенное мной диагностическое сканирование выявило повышенный уровень кортизола, что свидетельствовало о крайнем уровне стресса. У всех заключенных был критически низкий уровень основных витаминов, минералов и питательных веществ, необходимых для нормального функционирования организма. Двое заключенных, Заключенный 457386 и 457389, находились на ранних стадиях отказа внутренних органов и нуждались в интенсивном исцелении и зельях, прежде чем их можно было допустить к допросу в Министерстве. У всех имелись следы застарелых, неправильно сросшихся травм. — Основываясь на вашем профессиональном мнении, что могло послужить причиной столь чудовищного истощения человеческого организма? — Крайняя степень пренебрежения. Жестокое обращение. Драко молился о том, чтобы этот кошмар закончился, умоляя любых богов услышать его и прекратить эти мучения. Одно дело — пережить все это, и совсем другое — слышать, как это вслух обсуждают у всех на виду. В толпе была его мать... его друзья... Он просто устал. Мерлин, как же он, блядь, устал. И это все никак не заканчивалось. — Мракоборец Смит, какие улики вы собрали при обыске Азкабана? — Обнаружили ли вы что-нибудь касательно переписки с заключенными? — Как бы вы оценили количество писем, утаенных от узников? Так много вопросов. Слишком много. Голова снова пошла кругом. Не своди с нее глаз. Смотри только на нее. Только на Грейнджер. Почему здесь так невыносимо шумно? — Мы продолжим завтра в девять утра. Пожалуйста, опустите заключенного обратно в камеры предварительного содержания. А затем он пришел в движение. Земля под ногами дрогнула, кандалы на запястьях и лодыжках лязгнули, когда клетка медленно начала опускаться под землю. Спать. Он хотел спать. Все тело казалось налитым свинцом. Еще мгновение, и его втащили в камеру. Не в то грязное, сырое подземелье, в котором он провел так много времени, а в чистую одиночку с самой настоящей койкой. Он и подумать не мог, что когда-нибудь будет скучать по этому богом забытому звуку капающей воды. Его швырнули на матрас, голова тяжело ударилась о кровать. А затем — лишь пустота. — Малфой. — Малфой. — Малфой. Он моргал до тех пор, пока пелена перед глазами не рассеялась и мир вокруг снова не обрел четкость. Грейнджер стояла по ту сторону решетки. Зрелище, к которому он начинал слишком сильно привыкать. Ее кудри были стянуты в тугой пучок у основания шеи, открывая взгляду две бриллиантовые пусеты в ушах. Она тоже выглядела уставшей, на лице застыла глубокая тревога. — Ты в порядке? — прошептала она, хмуря брови от беспокойства. — Ты уже довольно долго смотришь в одну точку. — Нет, — хрипло выдавил он. Он не был в порядке. — Знаю, эти три дня выдались тяжелыми. Высидеть все это... — она нервно закусила нижнюю губу. — Но сегодня последний день. Остались только показания начальника тюрьмы, твое выступление и мои воспоминания. Три дня? Суд идет уже три дня? В его памяти отпечатался лишь один. Как он умудрился потерять столько времени? Что произошло? Что он пропустил? Ты слаб. Ты зло. Ты ничтожество. — Не думаю, что смогу, — признался он, слегка покачиваясь на ослабевших ногах. Подойдя ближе, он вцепился в решетку, ища опору. — Я... — Вот, — произнесла она, просовывая сквозь железные прутья крошечный фиал. — Выпей это. Его дрожащая рука потянулась к стеклу, их пальцы на долю секунды соприкоснулись, прежде чем он отстранился. Запрокинув голову, он с содроганием проглотил зелье. Разум почти мгновенно погрузился в благословенную тишину. — Успокаивающий напиток, — пробормотала она, убирая руку обратно за решетку и безвольно опуская ее вдоль тела. — Сегодня важный день. Ты не сделал ничего, чтобы помочь ей. Ты стоял там, как трус. Крепко зажмурившись, он продолжал отталкивать от себя этот ядовитый внутренний голос, что скребся в душе. — Мы... — он тяжело сглотнул, — мы побеждаем? — Пока рано говорить наверняка, но думаю, что да. Их линия защиты, мягко говоря, трещит по швам, — честно ответила она. Он открыл глаза, когда она тихонько откашлялась. — Послушай... я не стану тебе лгать и обещать, что сегодня будет легко. Не будет. Но я клянусь, что я прямо здесь, рядом. Я сама буду задавать тебе вопросы, так что просто смотри на меня и отвечай честно. Он смог лишь кивнуть; Успокаивающее зелье помогало ему держаться на ногах. — Осталось посмотреть лишь два воспоминания, и они мои. Как только с ними будет покончено, я допрошу тебя. После этого Визенгамот удалится на совещание и голосование. Он промолчал, снова кивнув. — Что бы ни случилось сегодня, просто знай: я рядом. На случай, если все пойдет наперекосяк, у нас есть запасной план. — Она улыбнулась ему, и эта улыбка озарила ее лицо; она придвинулась еще ближе, и от этого простого движения у него болезненно сжалось сердце. — Будь со мной сегодня, Малфой. Сражайся на моей стороне. — «Я никогда не смогу быть так же счастлив, как ты. Пока я не обрету твой нрав, твою доброту, мне никогда не познать твоего счастья», — тихо процитировал он. — «Тебе не следует ради одного человека менять смысл принципов и честности, равно как и пытаться убедить себя или меня в том, что эгоизм — это благоразумие, а пренебрежение опасностью — залог счастья», — отозвалась она, завершая цитату.

***

Воспоминание подернулось серебристой рябью в Омуте памяти, проецируя изображение на обозрение всего зала. Бурлящее в крови зелье безжалостно заставляло его смотреть на собственную, куда более юную копию, лежащую в больничном крыле Хогвартса: растерзанная грудь всё еще туго стянута бинтами после проклятия, брошенного Поттером. Грейнджер стояла у его кровати, пока он метался и корчился во сне, и тихо за ним наблюдала. — Прости, — пробормотал юный Драко. — Я не хотел. Брови юной Грейнджер сошлись на переносице, изогнувшись в непонимании. — Не хотел чего? — Нет, пожалуйста... не заставляйте меня. — Я не хочу умирать. — Это он заставил меня. Он наконец отвел взгляд, до боли зажмурившись, чтобы отгородиться от проекции. Он и не подозревал, что она приходила к нему в ту ночь, наблюдая, как ядовитые кошмары рвут его сознание во сне. Они даже не разговаривали в то время, когда на него напал Поттер. Он успешно оттолкнул ее — или, по крайней мере, ему так казалось. Он бы в жизни не поверил, что она навещала его в лазарете. Теперь он чувствовал себя полным глупцом. Грейнджер поднялась со своего места, когда воспоминание растаяло в воздухе, и вышла в центр зала; ее голос звучал твердо и уверенно, когда она обратилась к собравшимся: — Последнее воспоминание, которым я хотела бы с вами поделиться, относится ко времени Битвы за Хогвартс. Сразу предупреждаю: некоторые фрагменты могут шокировать. Выбранное ею воспоминание вновь закружилось водоворотом в Омуте памяти, являя суду новую картину. Грейнджер мчалась по коридору, уворачиваясь от людей и каменных обломков, на ходу бросая заклятия через плечо. Пожиратель смерти висел у нее на хвосте. Наконец, в проекции мелькнуло его лицо, и это был тот, кого он знал слишком хорошо. Долохов. — Остолбеней! — выкрикнула она, наконец резко развернувшись к нему. — Диффиндо! — взревел Долохов, и заклятие отскочило от «Протего», которое она успела воздвигнуть в самую последнюю секунду. — Бомбарда! — Флипендо! Оба заклятия сорвались с палочек одновременно, но удар Долохова достиг цели. Ее отбросило назад, с чудовищной силой впечатав в стену, и тошнотворный хруст, с которым ее затылок раскололся о камень, эхом разнесся по залу. Под ней начала стремительно растекаться лужа крови, когда ее обмякшее тело сползло на пол. — Тупая сука, — выплюнул Долохов, пнув ее сапогом. — Теперь ты моя. Он наклонился, протягивая руку — но так и не коснулся ее. — Авада Кедавра, — раздался женский голос. Вспыхнул ослепительный зеленый свет, смертоносный луч ударил его прямо меж лопаток, и он рухнул лицом вниз. Его безжизненное тело всей тяжестью придавило Грейнджер. В поле зрения шагнула фигура в мантии Пожирателя смерти; маска всё еще скрывала лицо, но голос, без малейших сомнений, принадлежал женщине. — О, кровавое, блядь, пекло, — пробормотала она себе под нос. Повинуясь взмаху ее палочки, тело Долохова взмыло в воздух, освобождая Грейнджер, и с глухим стуком приземлилось где-то справа. Та лежала на полу в полубессознательном состоянии; кровь текла медленнее, но всё равно слишком сильно. — Он меня убьет. Он смотрел, как сцена разворачивается дальше. Он знал этот голос. Он знал ее. Вот только никак не мог вспомнить... — Что ты, блядь, натворила?! Драко вскинул голову: его юная копия неслась по коридору; маска на лице, черная мантия развевается за спиной. Его тело было натянуто как струна, в каждом шаге сквозила чистая, первобытная ярость. — Что ты, блядь, с ней сделала?! — истошно закричал он, с силой толкнув ведьму. Она отшатнулась на полшага, но удержала равновесие. — Что я сделала?! Я только что спасла ей ее чертову жизнь! — провизжала она, толкнув его в ответ. — А теперь. Завали свое ебало и помоги мне. Ведьма указала туда, где неподвижно лежало тело Грейнджер. Поначалу он даже не шелохнулся, пока она не отвесила ему подзатыльник, левитируя тело девушки над полом. — Иди открой ту дверь, — властно скомандовала она. Он наконец отмер, отпер пустой класс и распахнул дверь. Они внесли Грейнджер внутрь; Драко резким взмахом руки смахнул всё с преподавательского стола, прежде чем они бережно опустили ее на ровную поверхность. Палочка и губы ведьмы ни на секунду не останавливались; она работала молниеносно, лихорадочно шепча исцеляющие заклинания. Он с леденящим ужасом наблюдал, как тело Грейнджер судорожно дергается прямо перед ним. — А... Она резко вскинула голову, хищно сверкнув глазами. — Только назови мое имя, и посмотришь, что будет, — прошипела она. — Она в сознании, придурок. — Ее рука нырнула в карман и выудила фиал. — А теперь — хватит сидеть сложа руки, помогай. Если хочешь, чтобы она выжила, будешь делать в точности то, что я скажу. — Она умрет? — Умрет, если ты не поможешь! Мы не можем позволить ей умереть. А теперь шевелись! Воспоминание продолжалось, и он смотрел, как берет ее голову в свои ладони, надежно фиксируя, пока спасительное зелье вливалось в ее горло. Эти двое двигались вокруг стола удивительно слаженно, словно в жутковатом танце. Единственными звуками были тихие, полные боли стоны Грейнджер, их приглушенные голоса, бормочущие заклинания, да шарканье ботинок по каменному полу. Было влито еще одно зелье, прежде чем ведьма резко обернулась к нему. — Тебе нужно уходить. — Но... — Уходи. Давай же — убирайся отсюда. — Я не могу... — Уходи! Бросив на Грейнджер последний, полный отчаяния взгляд, он развернулся и вылетел из класса; дверь за ним плотно захлопнулась, и он бросился бежать. Грейнджер наконец пошевелилась. Она сощурилась, поднося подрагивающие руки к лицу, когда зрение начало обретать резкость. Ее глаза в животном ужасе распахнулись. — Что... что случилось? — спросила она надломленным голосом. — Никому ни слова об этом. А теперь иди. Весь зал хранил гробовое молчание, пока сцена медленно растворялась в воздухе. — Я никогда прежде не делилась этим воспоминанием. Но скажите мне, — она обернулась, вглядываясь в потрясенные лица членов Визенгамота, — разве это похоже на поступки человека, сотканного из зла? — Почему вы этого не сделали? — крикнул сверху мужской голос. — Почему не показали его раньше? Она подняла голову; ее лицо по-прежнему оставалось невозмутимым, а голос — непоколебимым. — Потому что долгие годы я не была уверена, что это был Мал... мистер Малфой, — поправилась она, вовремя заметив оплошность. — Пока я не получила доступ к его воспоминаниям, я не могла знать наверняка. И по сей день я понятия не имею, что за женщина мне помогла. Знаю лишь одно: если бы тот человек, кем бы он ни был, не вмешался... я бы умерла у той стены. Или чего похуже.

***

Гермиона сделала глубокий, успокаивающий вдох, медленно втягивая и выпуская воздух, подходя к месту для дачи показаний. Начальник тюрьмы сидел неподвижно, сложив руки на коленях; его редкие каштановые волосы были гладко зачесаны назад. Он выглядел до отвращения безмятежным, самодовольным, а его взгляд намертво вцепился в нее. — Начальник тюрьмы Долиш, — начала она, остановившись прямо перед ним. — Как долго вы руководите Азкабаном? Малфой вздрогнул, и она уловила это движение краем глаза. Она повернула голову ровно настолько, чтобы заметить, как побелели костяшки его пальцев, до хруста вцепившихся в железные прутья. — В июне будет четыре года. С явной неохотой она вновь перевела внимание на Долиша. На его лбу выступила испарина, несмотря на расслабленную позу. Это была единственная трещина на его безупречно спокойном фасаде. — Почему вы согласились на должность начальника тюрьмы? — спросила она, нахмурив брови. — Переход с поста Главы Аврората в начальники тюрьмы больше смахивает на понижение. Его губы изогнулись в ухмылке. — Я не рассматриваю это в таком ключе. После войны Министерство лежало в руинах. Мы пытались вернуть контроль и разгрести оставленный после нее бардак. Азкабан остался абсолютно беззащитным — он нуждался в реорганизации ничуть не меньше, чем весь остальной наш мир. Поэтому я взял на себя смелость выступить вперед и сделать то, что должно было быть сделано. — И что же именно это было, начальник тюрьмы Долиш? Его взгляд сделался колючим, и он едва заметно поерзнул. — Необходимо было установить порядок среди заключенных. Не существовало никакой системы, рассчитанной на то количество Пожирателей смерти, которым выносились приговоры... равно как и на то, каким образом мы будем вытягивать из них информацию о местонахождении оставшихся на свободе Пожирателей. — И эта выстроенная вами система... она требовала избивать узников до полусмерти? Морить их голодом? Отказывать им в медицинской помощи? — Она покачала головой, меряя пространство короткими шагами. — Мне не дано постичь, каким образом столь жестокие и бесчеловечные условия стали наилучшим способом сбора информации, которую вы так отчаянно искали. — Министерство уполномочило меня использовать любые необходимые средства для получения требуемых им сведений. Взмахом палочки она призвала со своего стола свиток пергамента. Ловко выхватив его из воздуха, она ровным, чеканным голосом зачитала вслух: — Здесь сказано, что «Министерство магии Соединенного Королевства не потворствует применению физического насилия, Непростительных проклятий, пыток голодом и иных методов истязания по отношению к заключенным». — За исключением военного времени, — гладко парировал он. — Мы не на войне, начальник тюрьмы Долиш. И не находимся на ней со второго мая девяносто восьмого года. Долиш улыбнулся, и эта улыбка растянулась в угрожающий оскал. — Мисс Грейнджер, у вас, по всей видимости, сложилось ошибочное впечатление, будто в Азкабане пытают заключенных, тогда как в действительности ничего подобного не происходило. — Пытки голодом, физическое насилие, неправомерное использование легилименции, отказ в предоставлении надлежащей медицинской помощи — этот список можно продолжать бесконечно. — Мои сотрудники предоставили отчеты, доказывающие, что заключенные получали медицинскую помощь, чистую воду, трехразовое питание... — Это ложь! — выкрикнул Малфой из своей клетки; его лицо пылало от гнева, а взгляд прожигал начальника тюрьмы насквозь. — Молчать! — прогремел Огден. — Заключенный 457392 обязан хранить молчание на протяжении всего допроса. Улыбка Долиша никуда не делась; он вальяжно откинулся на спинку стула. — Поправьте меня, если я ошибаюсь, мисс Грейнджер... но судят здесь не меня. Вы находитесь здесь, чтобы оспаривать срок заключения узника 457392. — А также несправедливые условия содержания и бесчеловечное обращение в стенах тюрьмы. — Вы ни разу не удосужились упомянуть заключенного 457392. — Я как раз к этому переходила, — процедила она, и в ее голосе явно зазвенел яд. — Если вы позволите мне продолжить... — Мисс Грейнджер, — перебил Огден, глядя на нее поверх очков. — Прошу вас, ближе к делу. — Да, Верховный чародей. — Гермиона взяла себя в руки и вновь повернулась к Долишу. — На протяжении всего своего... — она сделала паузу, собираясь с мыслями, — пребывания в Азкабане мистер Малфой подвергался крайним степеням истощения, жестоким избиениям, а его разум подвергался манипуляциям. Вы только что закончили расписывать Совету прелести созданной вами системы. Скажите мне, хоть что-то из перечисленного кажется вам справедливым или гуманным? — Заключенный 457392 был на редкость строптивым узником. Он то и дело затевал драки с охранниками, сопротивлялся процедурам и отказывался от медицинской помощи. — Когда целитель Эббот осматривала заключенных, у каждого из них были выявлены следы крайнего истощения и преступной халатности. И мистер Малфой не стал исключением. — Если заключенный отказывается есть то, что ему дают, мы не в силах запихнуть в него еду насильно, — сухо отозвался Долиш. — Это исключительно их проблемы. — Заплесневелый хлеб и мутную воду? Полагаю, кому угодно было бы тяжело заставить себя употребить подобное, — парировала она. — Как я уже сказал, — отрезал он, — если заключенный 457392 отказывался от приема пищи... это было его личное решение. — Он также подвергался грубейшему, инвазивному вмешательству в разум... — Банальной легилименции, мисс Грейнджер. Внутри у нее всё клокотало от ярости из-за того, что он смеет ее перебивать. — Эдриан Пьюси свидетельствовал о невыносимой боли от того, что вы сейчас называете «банальной легилименцией», начальник тюрьмы Долиш. Как, впрочем, и остальные. — Многие из заключенных — искусные окклюменты. Нам было жизненно необходимо добыть требуемую информацию касательно тех Пожирателей смерти, что всё еще находились в бегах. — На момент ареста мистеру Малфою едва исполнилось восемнадцать. Весь год, предшествовавший Битве за Хогвартс, он провел в стенах школы. Много ли он вообще мог знать? Согласно документам, Волдеморт практически не привлекал его к делам. — Во время войны дом заключенного 457392 использовался в качестве оперативной базы. Вероятность того, что он утаивает определенный пласт знаний, была крайне высока. — И за те три с половиной года, что мистер Малфой пробыл в Азкабане... вы так ничего и не нашли? — Заключенный 457392 — блестящий окклюмент. Нам пришлось... разработать альтернативные методы, чтобы пробить воздвигнутые им стены. И увидеть, что же он так тщательно прятал. Взгляд Гермионы метнулся к Малфою, которого била крупная дрожь. — Я так понимаю, вам удалось прорвать защиту? — Да. — И нашли ли вы хоть что-нибудь, подтверждающее ваши догадки о том, что мистер Малфой знал, где скрываются остальные Пожиратели смерти? Он презрительно поджал губы. — Нет. Однако он скрывал другие, весьма прелюбопытные вещи. — Например? Ухмыльнувшись, Долиш скрестил руки на груди. — Уж кому-кому, а вам, мисс Грейнджер, об этом должно быть известно куда больше моего. Кандалы Малфоя зловеще лязгнули; звук оказался настолько резким, что она стремительно повернула к нему голову. Он яростно мотал головой, содрогаясь всем телом. Долиш прочистил горло. — Заключенный 457392 был изъят из-под нашей юрисдикции прежде, чем мы успели в полной мере раскопать всё необходимое. Но когда он вернется, — он вновь мерзко ухмыльнулся, — мы непременно продолжим наши поиски. Кровь Гермионы вскипела от той небрежности, с которой Долиш рассуждал о пытках над Малфоем. Ее рука с палочкой едва заметно дернулась от непреодолимого желания проклясть его, и не единожды. На ум моментально пришли двенадцать вариантов сглаза, но она каким-то чудом сумела взять себя в руки. — Мисс Грейнджер, — окликнул Огден, заставляя ее перевести взгляд на него. — Полагаю, нам стоит ускориться. Мистеру Брауну еще предстоит провести перекрестный допрос. — Вопросов больше не имею, — процедила она сквозь зубы, возвращаясь на свое место. — Ты держалась великолепно, — пробормотал Блейз, наклоняясь к ней. — Этого недостаточно, — прошептала она в ответ. Перекрестный допрос, устроенный мистером Брауном, оказался поразительно мягким. Вопросы звучали нарочито безобидно — неприкрытая попытка выставить Азкабан и старания его начальника в благостном свете. Долиш по-прежнему отвечал коротко и по существу. Так, словно весь этот судебный процесс был для него не более чем нелепой, досадной тратой времени. Сидя на своем месте, Гермиона буквально кипела от бессильной ярости. Когда мистер Браун закончил, Огден поднялся, объявляя перерыв. — Мы возобновим заседание через полчаса для допроса заключенного 457392.

***

За время перерыва тревога Малфоя лишь обострилась. Его нога нервно подрагивала, а сковавшее его напряжение казалось почти осязаемым. Конец был уже близок. Ему нужно было выдержать еще всего несколько вопросов, и с этим изнурительным кошмаром будет покончено. — Мистер Малфой, не могли бы вы описать, что происходило с вами, когда вас забирали из камеры для... — она осеклась, и ее губа презрительно изогнулась в сторону начальника тюрьмы, — ...допроса, как изволил выразиться мистер Браун. В отличие от остальных свидетелей, Малфоя допрашивали обе стороны одновременно, поскольку именно он был подсудимым. Было заметно, что под ее расспросами он вел себя куда спокойнее, нежели когда слово переходило к мистеру Брауну. Его кадык судорожно дернулся, когда он сглотнул слюну. — Меня... меня уводили в комнату, — тихо произнес он, и его голос ощутимо дрогнул. — Стражники привязывали меня ремнями к столу, а затем целительница проникала в мой разум, безжалостно продираясь сквозь воспоминания... заставляя проживать их заново. Но она перекручивала их, меняла. — Что вы имеете в виду? — спросила она, неотрывно глядя ему прямо в глаза. — В самих воспоминаниях я слышал ее голос. Она твердила... что я сделал не так... или извращала чьи-то слова. Порой воспоминания становились совершенно непохожими на то, что происходило в действительности. — Она переписывала вашу память? — с нажимом спросила Гермиона. — Пыталась, — признался Малфой. — Но у нее не всегда получалось. — Если она меняла ваши воспоминания, мистер Малфой, то откуда вам знать, что из этого реально, а что нет? — с плохо скрываемым подвохом поинтересовался мистер Браун. — Я знаю, что произошло, — ответил он. Его голос прозвучал куда увереннее, чем он чувствовал себя на самом деле — Гермиона знала это наверняка. — У меня больше нет вопросов, — произнесла Грейнджер, разворачиваясь, чтобы вернуться на свое место. Верховный чародей благосклонно кивнул, переводя взгляд на второго адвоката: — Мистер Браун? — Вопросов нет. Огден натужно прокашлялся. — Суд удаляется на совещание. Стража, верните заключенного 457392 в камеру содержания. Слушатели, прошу вас пройти в коридор до окончания совещания. Вас пригласят обратно для голосования. По толпе прокатился глухой ропот, пока люди потянулись к массивным дверям. Блейз методично собрал свои вещи и, мягко положив ладонь ей на поясницу, увлек за собой в коридор. Ее дыхание было прерывистым, адреналин все еще бешено циркулировал в крови, когда до нее наконец начал доходить весь масштаб произошедшего. Все закончилось. Самая тяжелая часть осталась позади. Теперь им оставалось только ждать. Стоило им переступить порог зала, как силы окончательно оставили ее. Гермиона привалилась к стене, запрокинув голову и отчаянно пытаясь выровнять дыхание. — Ты была великолепна, — негромко произнес Блейз. — Чертовски великолепна. Она одарила его измученной улыбкой. Последние четыре дня выдались невероятно изнурительными, а поспать ей толком так и не удалось. — Ты и сам справился ничуть не хуже. — Что ж, теперь нам остается только ждать. И они ждали. Они опустились на одну из скамей, и время потянулось томительно долго, словно вечность. Она совершенно потеряла счет времени, а ноги уже начали неметь. Гермиона всем сердцем рвалась проверить, как там Малфой, но не могла позволить себе уйти, рискуя пропустить начало голосования. Насколько бы истощенной она ни была, сдаваться сейчас было нельзя. Им нужна была только победа. Они просто обязаны были победить. Тяжелая дверь в зал Визенгамота отворилась, и на пороге показалась секретарь: — Пора. Гермиона глубоко вдохнула и поднялась с места.