Дом

Он развернул машину, и когда мы повернулись к дому спиной, перед нами открылся вид. Мы были далеко и от Кочари, и от Фуртуны, но могли видеть всю их красоту. — Если ты успокоилась, то ты ко мне пересядешь или мне перейти? — спросил он тихим, но твёрдым голосом, и я перевела взгляд на его повёрнутое ко мне тело. На мне не было обуви, поэтому я, перекинув здоровую ногу вперёд, устроилась на пассажирском сиденье. — Я раньше не была здесь, — сказала я, заворожённо глядя на открывшийся вид. — Я тоже недавно нашёл это место, — ответил он, и я, мельком взглянув на него, быстро снова уставилась на пейзаж. Я подтянула колени к себе на сиденье, укутала голые ноги в кофту, обхватила своё маленькое тело руками. — Ты замёрзла? — спросил он, и я лишь отрицательно покачала головой. — Прости меня. Даже не глядя на него, я знала, что его глаза полны слёз, это было слышно по голосу. — За что ты извиняешься? За то, что сказал правду? Я никогда этого не пойму, — сказала я. Мой голос звучал спокойно, но отстранённо. Он взял меня за подбородок и повернул моё лицо к себе. — Я не сказал тебе правду, Фадиме. Я уколол тебя коркой своих ран, — сказал он. По моему лицу расплылась горькая улыбка. — Приятно повыситься в звании с «Фадиме Кочари» до просто «Фадиме», — сказала я. Он убрал руку с моего подбородка и взял меня за руку, которой я обхватывала ногу. — Я знаю, что тебе тоже нелегко, я это понимаю, — сказал он мягким голосом, и я не могла злиться. — Но для меня… — он замолчал, видимо, ему было трудно говорить. Я крепко сжала его руку, державшую мою, и погладила. — То, что я не могу рассказать тебе некоторые вещи, на самом деле не имеет отношения к тому, кто ты. То есть… я просто не привык. Мои брови нахмурились. Он, видимо, увидел это и вздохнул. — Вот видишь, даже это я не могу объяснить, — сказал он, отворачиваясь к виду. Я посмотрела на него. На его лице были следы от вчерашних побоев от брата Гезепа, но настоящие его раны, казалось, были в глазах, со всеми грузами, которые он годами прятал. Он выглядел очень уставшим, гораздо более уставшим, чем должен выглядеть восемнадцатилетний парень. Я протянула свободную руку и прижала её к его щеке. Он закрыл глаза. — Открой глаза, — тихо приказала я. Он подчинился, и я почувствовала, как он вцепился в мой взгляд. — Постарайся рассказать. То, что не сможешь сказать словами, я прочитаю по глазам, обещаю, — сказала я. Он посмотрел на меня с благодарностью за то, что я дала ему смелости. Это был такой момент, когда, казалось, слова были не нужны. Он сглотнул, и какое-то время молча смотрел в мои глаза. — Мне было пять лет, когда умер мой отец, — сказал он, и боль в его глазах, казалось, была ещё свежа. Я молчала, ожидая, пока он продолжит. — Я, конечно, ничего не понял. Единственное, что я помню о том дне — это как дядя взял моего брата на джаназа-намаз. Меня оставили на руках у какой-то пожилой тёти, и я просто сидел и смотрел на них, — сказал он. У меня перехватило дыхание. Мой отец заставил пятилетнего ребёнка пережить это. Когда в груди стало тесно, я убрала руку с его щеки. Он, видимо, не хотел, чтобы она оставалась без дела, и тут же взял её другой рукой. На этот раз он смотрел на меня с решимостью. Казалось, он понял моё беспокойство. «Ты не виновата, я не виноват, мы вне этого дела», — говорил его взгляд. Или мне просто хотелось так думать. — После того дня я продолжал наблюдать. Как они растили моего брата, как моя мать была одержима деньгами и властью, как моя бабушка никогда не переставала оплакивать своего сына, как мой дядя стал убийцей, — он замолчал, и его взгляд остановился на слезе, упавшей из моего глаза. Боясь, что он перестанет рассказывать, я наклонила голову к плечу и вытерла слезу, стерев её. Сейчас я должна была сосредоточиться не на боли своего отца, а на боли его отца. Он с сомнением посмотрел на меня, и я кивнула. Я хотела, чтобы он продолжал. Раз начал, он не должен был останавливаться. — После смерти отца мать ушла в работу, мы её дома почти не видим. А бабушка до сих пор проводит большую часть времени на кладбище, материнская боль — это нечто особенное, — сказал он. — Можно сказать, что я вырос с невесткой Эсме. Сколько я себя помню, у неё как будто половины души нет. В некоторые дни она с трудом вставала с постели. Когда она стала старостой, то немного пришла в себя. Она же до сих пор и занималась нашим образованием, — на его лице появилась горькая улыбка. — Ты бы видел гордость на лице моей матери, когда мой брат оказался вундеркиндом в школе. Она сразу же присвоила его себе, как будто это не невестка Эсме готовила его в школу каждый день. В средней школе он перепрыгнул через два класса. В последний раз мать приходила в мою школу в тот день. Я говорю «в мою школу», но она пришла ради брата, мы же учились в одной школе, — сказал он. Интересно, ревновал ли он когда-нибудь к своему брату? При таком количестве внимания к нему, он, очевидно, был и академически успешнее. — Знаешь, я никогда не завидовал ему, — сказал он, словно прочитав мои мысли. — Я никогда не злился на него, никогда не желал ему плохого. Потому что, в отличие от матери, он, несмотря на то что сам был ребёнком, так окружил меня заботой, что я всегда хотел, чтобы у него всё было хорошо. Моя проблема была в матери, и до сих пор в ней, — сказал он. Я снова возненавидела эту Зарифе. — У тебя математика тоже отличная, это у вас, у Фуртуна, генетическое? — спросила я, чтобы немного сменить тему. — Наверное, потому что мы у моря, едим свежую рыбу, омега-3 много, — засмеялся он. Я тоже улыбнулась. — Если бы так, то первыми на экзаменах были бы рыбаки, а не пастухи, — сказала я, и он расхохотался, убрав руку и легонько стукнув меня по носу. — Тебе, дочь Кочари, везёт больше, чем мне, — сказал он. Я пожала плечами. Честно говоря, мне было не очень интересно. Он на секунду снова посмотрел на вид и сфокусировался на мне. — Где ты думаешь учиться в университете? — спросил он. Я не ожидала его вопроса. Не знаю, как мы зашли на эту тему, но вопрос был серьёзным. — Я не собираюсь писать куда-то за пределы Трабзона. Вся моя жизнь здесь, работа у брата. Я довольна своей жизнью, — сказала я. Я планировала выбрать факультет в зависимости от набранных баллов, у меня никогда не было особого интереса к какой-то профессии. Я была счастлива со своими животными. — А ты? — спросила я. Мне стало страшно. Уедет ли он куда-нибудь? — Что, если я скажу, что не планирую сдавать экзамены? — спросил он с улыбкой. Мои брови нахмурились. — Что значит «не планирую»? — спросила я. — Вот именно, не планирую. Я уже несколько лет работаю на нашей фабрике, мне скоро восемнадцать, часть акций перейдёт ко мне, буду там работать, — сказал он. — Но с твоими способностями можно даже на медицинский поступить, — сказала я. Он пожал плечами. — В доме уже есть один врач, — сказал он. Я понимала, что у него нет желания, но меня не устраивало, что он так сдаётся. Улыбка, появившаяся на его лице, была ненастоящей. — К тому же, в каждой семье нужен один красивый, бедовый, бесполезный парень. Буду им, — сказал он. Значит, вот как он выкручивался. Шутками, насмешками, не позволяя себе быть серьёзным. — По поводу красоты ничего не скажу. Не знаю, как твоей матери удалось родить такого парня, как ты, но с тем, что ты бесполезен, я не согласна, — сказала я. Улыбка на его лице стала искренней. — Прости меня, — сказал он вдруг. — За что? — спросила я, хлопая ресницами. — Ты плакала из-за меня, — сказал он. Я посмотрела на него с состраданием. Я высвободила руки и потянулась к нему. Он тоже наклонился ко мне, закрывая расстояние, и обхватил меня за талию. — Я плакала не из-за тебя, а за тебя, — прошептала я, и он уткнулся головой мне в шею. Я притянула его к себе, чтобы обнять крепче. Он убрал одну руку с моей талии и, подсунув её под мои ноги, пересадил меня к себе на колени. Я сидела, согнув колени, моё маленькое тело уместилось у него на коленях боком, и я легко обвила его шею руками. Он убрал руку с моей ноги и обхватил меня за спину. Когда мы крепко обнялись, мне захотелось забрать всю его боль. Как тепло, исходящее от его тела к моему, пусть и его боль перейдёт ко мне, а он никогда не расстраивается. Я спрятала лицо у него на шее и оставила пару маленьких поцелуев, и его руки расслабились. Я отстранилась, взяла его лицо в свои ладони. Его глаза всё ещё были красными, но действие алкоголя, казалось, прошло. — Ты в порядке? — спросила я. Он прижал одну руку к моей щеке, и мы коснулись лбами. — Если ты со мной, то в порядке, — сказал он. Я сильнее прижалась лбом к его лбу, желая забрать его боль себе, хотела спрятать его в своей груди и снова вырастить с любовью, как ребёнка. — Завтра в восемь утра встретимся здесь, — сказала я. Он оторвал свой лоб от моего, в глазах было любопытство. — Это зачем? — спросил он. — Буду готовить и приносить тебе, пока не найду твоё любимое блюдо, — сказала я. Он наклонил голову, и я не позволила ему возражать. — К тому же, мне это будет полезно, — сказала я. На его лице появилась озорная улыбка. — Для чего полезно? — спросил он. Я запаниковала. Получилось так, будто я сделала намёк на замужество. — Ну, готовить-то надо уметь, на всякий случай… и для хороших дней, и для плохих, и в болезни, и в здравии… — я продолжала нести чушь, пока он не прижался к моим губам. Он оставил несколько мягких влажных поцелуев и отстранился. — Ты сказала «в болезни и в здравии»? — спросил он, и я поняла, что опять свела разговор к свадьбе. — Нет, это ты сказал, — ответила я. Его рука скользнула с моего лица в волосы, он притянул меня к себе и начал целовать. Я приоткрыла губы, отвечая ему, и его рука, обхватившая мою талию, погладила мою кожу. От внезапной потребности, возникшей во мне, я с силой впилась в его губы и задвигалась. Он подстроился под мой ритм, но, по всему было видно, что он не собирался делать следующий шаг. А я хотела двигаться вперёд. Я была влюблена в него, я хотела его, я так сильно жаждала его… Я убрала одну руку с его шеи на затылок, наклонила голову и, углубив поцелуй, втянула его язык в свой рот. Я переложила руку с его затылка в волосы, и он, выпрямившись, приподнялся мне навстречу. Я начала водить ногтями по его коже головы. Он попытался отстраниться. — Детка, я ещё не совсем протрезвел, — прошептал он мне в губы, тяжело дыша. Я задвигалась у него на коленях. Подтянув одно колено, я раздвинула ноги и полностью устроилась у него на коленях. Он закрыл глаза и откинул голову на спинку сиденья. Я наклонилась вперёд, чтобы отодвинуть сиденье назад, но он остановил меня. Он смотрел на меня прищуренными глазами, откинув голову назад. Я пожала плечами и, слегка отодвинув сиденье, получила немного пространства для движения. Обе его руки были на моей талии, они крепко держали меня, чтобы я не двигалась. Я обхватила его шею руками и начала целовать его губы, он ухватился за мою голую ногу. Нога была холодной, его тёплые пальцы согревали её, блуждая по моей коже. Я наклонила голову и продолжала его целовать, он лишь подстраивался под меня. Когда я укусила его нижнюю губу, он застонал. Застонав мне прямо в рот, я с силой прижалась к его эрекции подо мной. Он обхватил меня за талию и слегка приподнял. Не обращая внимания, я сняла с себя кофту, и он, сглотнув, смотрел на меня. Его глаза скользнули по моим голым ногам и остановились на моём лице. — Фадиме, не испытывай меня, — прошептал он. Я улыбнулась и наклонилась к нему. — Ты тоже меня испытываешь, — сказала я. — Это я тебя когда испытывал? — спросил он. Я поняла, что он неправильно меня понял, но не обратила на это внимания. — Например, то, что ты такой красивый, — сказала я, поцеловала его и отстранилась. Он держал руку на моей ноге. — Тепло твоих пальцев испытывает меня, — сказала я, снова наклонилась, поцеловала его, и когда он ответил, я с трудом оторвала свои губы от его. Хоть его рука и обхватывала меня за талию, я, перенеся весь свой вес, резко опустилась прямо на его эрекцию. От ощущения пустоты внутри и давления я застонала. Он закрыл глаза и откинул голову на спинку сиденья, напрягшись подо мной, я знала, что ему трудно сдерживаться. Чтобы нанести последний удар, я, слегка потеревшись, наклонилась к его губам. — Меня испытывает желание тебя, — сказала я. Когда он открыл глаза, я поняла, что последняя капля его терпения иссякла. Он обхватил меня за талию и прижал к себе. От ощущения давления меня словно выгнуло, но он не позволил, прижал руку к моей щеке и впился в мои губы. Он целовал меня очень сильно. Он убрал одну руку с моей талии и засунул её под мою футболку. Другая рука, касавшаяся моей кожи, крепко обнимала и прижимала меня к себе. Я застонала ему в рот. Наш поцелуй был очень жёстким, мы задыхались. Его грудь подо мной вздымалась и опускалась, и он, время от времени приподнимаясь, не забывал прижиматься ко мне. Я начала тереться о его эрекцию подо мной и почувствовала, что стала влажной. Мои стоны участились, я извивалась на нём, движимая инстинктивной потребностью в облегчении. Когда он оторвался от моих губ, я ухватилась за его руку на моей талии, останавливая его. — Тебе нужно остановиться, — сказал он. То, что он всё ещё думал обо мне, было очень мило, но я не хотела останавливаться. Я хотела прикасаться к нему, хотела исследовать его, хотеть сгореть с ним, хотеть угаснуть с ним. — А я думаю, что тебе пора замолчать, — сказала я, ухватившись за его волосы и приподнимая его лицо к себе. Он сглотнул, увидев выражение моих глаз, и я прижала руку к его груди, начиная медленно опускать её вниз. Его взгляд был взволнован, но он, казалось, знал, куда направляется моя рука. — Не делай того, о чём потом пожалеешь, — сказал он, схватив меня за запястье. Я поняла, что мне нужно отвлечь его, чтобы освободить запястье. Я наклонилась и, касаясь его губ своими, начала говорить: — Я никогда не жалела ни о чём, что было с тобой, — сказала я. Его хватка с каждым моим словом ослабевала, и когда я освободила запястье, я быстро опустила руку вниз и нашла свою цель. Когда я сжала его мужское естество, он застонал и откинул голову назад. — Ты мучаешь меня, — сказал он, и его слова, сорвавшиеся с губ, заставили меня улыбнуться. — Мне это нравится, — сказала я, расстёгивая пуговицу на его брюках. — Ты так накапливаешь меня в себе, наполняй. Придёт время, и мы посмотрим, кто будет наслаждаться, а кто умолять, — сказал он, глядя на меня прищуренными глазами. Когда я расстегнула и молнию, он своей рукой на моей талии отодвинул меня назад, на свои колени. — Ты слишком много говоришь, Фуртунчик, — сказала я, наклоняясь к нему. Он тяжело дышал. Когда я провела рукой по его плоти поверх белья, он втянул живот. — Если так пойдёт дальше, мы оба скоро увидим, большие у меня разговоры или есть кое-что другое большое, — сказал он. Мои щёки запылали, но я рассмеялась. Он посмотрел на мою улыбку и, схватив меня за затылок, притянул к себе. Когда он прильнул к моим губам, моя рука застряла между нами из-за того, что моё тело прижималось к его груди. Его мужское естество, пульсирующее у меня в ладони, было очень твёрдым. Он отпустил руку с моей талии, опустил её вниз и сжал мои ягодицы. Я вцепилась ему в затылок, вонзив ногти в кожу. Он оторвался от моих губ. — Смотри с ногтями, четверть мафии, они нам ещё пригодятся, — сказал он и снова прильнул к моим губам, я не могла отстраниться, и мой смех замер у него во рту. Он прижался к моей руке, и я начала его гладить. Я не знала, что нужно делать, но я просто отдалась потоку. Я хотела прикасаться к нему, хотела исследовать его. Он напрягся, когда я начала гладить, но не остановил меня. Его рука, скользнувшая под мои шорты, сжала мою плоть. Я убрала руку с его затылка и стянула его брюки чуть ниже. Когда я засунула другую руку прямо под его брюки, он снова оторвался от моих губ. — Фадиме... — его стон, похожий на крик боли, разрывал мне сердце. — Я не знаю, что ты пытаешься сделать, но знай, что я на пределе, — сказал он. Я сжала его плоть пальцами поверх нижнего белья.  — Я хочу прикоснуться к тебе, — наклонилась и снова поцеловала, чуть отстранилась. — Я хочу тебя исследовать, — сказала я, и он застонал. Я поняла, что он отдал себя мне, когда он сказал: — Сожми крепче. Я улыбнулась и сжала сильнее, и он глубоко выдохнул через нос. — А дальше? — спросила я, касаясь его рта, но не целуя. Он сглотнул и посмотрел мне в глаза. — Двигай рукой, — прошептал он, и я запечатала его шёпот в своём рту. Я начала двигать рукой, одновременно целуя его губы. Когда он застонал мне в рот, я поняла, что на правильном пути. Поняв, что его бельё мешает мне, я чуть отстранила руку и дотронулась до резинки. Он оторвал меня от губ, схватив за затылок. — Ты уверена? — спросил он, глядя на меня безумными от страсти, но осторожными глазами. Я кивнула. Когда я засунула руку под его бельё, я замерла, почувствовав его твёрдость на своей ладони. Он был намного больше, чем я ожидала. Хотя я и не видела его, я не могла охватить его полностью и сглотнула. Мысль о том, что его твёрдая, большая плоть может войти в меня, на мгновение испугала меня. Он, наверное, заметил моё беспокойство. — Т-с-с, тихо, — сказал он, убирая руку с моего затылка в мои волосы и поглаживая. Думать об этом сейчас было рано, я попыталась сосредоточиться на моменте. — Что мне делать? — спросила я. Когда он направлял меня, мне было легче. — Сожми пальцы... — он застонал, задержался на моих губах и снова отстранился. — ...теперь вниз, — сказал он. Я сделала так, как он сказал, и когда стон сорвался с его горла, я инстинктивно переместила руку вверх. Когда я заставила его повторить то же движение, он застонал подо мной. Хотя влажность и томление между моих ног давали о себе знать с каждым его стоном, моим приоритетом был он. Через некоторое время, когда его стоны участились, он схватил меня за запястье. — Дай мне, — сказал он. Я с любопытством посмотрела на него и убрала руку. Он приподнялся подо мной и стянул своё бельё. Я мельком взглянула на его возбуждённую плоть, возвышавшуюся между нами, и у меня глаза на лоб полезли. — Я же говорил, что ты увидишь, что тут большое, — рассмеялся он. Мне стало стыдно, и я закрыла лицо рукой. Он обхватил моё запястье, убрал мою руку и притянул меня к себе. Его рука была на его плоти, когда он прильнул к моим губам. В отличие от меня, он двигался довольно резко. Когда он начал покусывать мои губы, я поняла, что он близок. Я просунула руку между нами и снова сжала его плоть, он попытался оттолкнуть мою руку, но я не позволила. Я крепко сжала его и продолжила гладить, как он. — Посмотри на меня, — сказал он. Я перевела на него взгляд и увидела, как его лицо исказилось от удовольствия. Он выглядел так завораживающе, что я не выдержала и прильнула к его губам, а моя рука продолжала своё дело. Когда он пару раз громко застонал мне в рот, я поняла, что он кончил, почувствовав влагу на своей руке. Я убрала руку с его плоти и положила ему на живот, он дрожал, тяжело дыша. Видя, что его лицо всё ещё искажено, я другой рукой начала гладить его по щеке. Он открыл глаза и посмотрел на меня. — Я люблю тебя, — сказал он, и я улыбнулась. Я наклонилась и поцеловала его в губы. — Я тоже тебя люблю, — сказала я.

***

Когда мы привели себя в порядок, он откинул своё сиденье назад и уложил меня к себе на грудь. Я смотрела на вид, и мне пришло в голову кое-что. — Чей это дом? — спросила я, поворачивая к нему голову. — Если ты тоже захочешь, он может стать нашим, — сказал он, опуская взгляд на меня. Я удивлённо приподнялась на нём. — В каком смысле? — спросила я. Он снова притянул меня к своей груди. — У меня были другие планы, но, видно, нам не суждено, — вздохнул он. Он приподнялся, и так как я лежала на нём, я тоже села. Он вернул сиденье в вертикальное положение, открыл дверь и, придерживая меня, вышел из машины. Когда мы вышли, холодный воздух пробрал меня до дрожи. Ветер, обдувавший мои голые ноги, заставил меня задрожать. Он обошёл машину и усадил меня на багажник. Открыв заднюю дверь, он накинул мне куртку на колени. Двухэтажный просторный дом выглядел очень красиво, но старовато. — Ему нужен уход, мы не сможем просто так взять и заехать. Но пока ты в университете, я в армии… у нас будет время. Мы потихоньку приведём его в порядок, как думаешь? — спросил он. Я перевела взгляд с осматриваемого дома на него. Он что, серьёзно? Он что, присмотрел для нас дом? Я с волнением притянула его тело к себе и обняла сзади. Он тоже смотрел на дом. Он прислонился поясницей к багажнику и слегка наклонился, чтобы мне было легче его обнимать. Я опустила руки с его плеч ему на грудь и положила подбородок ему на плечо. — Чей это дом, интересно? Как мы его купим? У нас же нет таких денег, чтобы вот так просто взять и отдать, да и хозяина нужно уговорить, — сказала я. Он прислонился головой к моей. — Ты об этом не беспокойся. Он тебе нравится или нет? — спросил он. Я с волнением снова осмотрела дом. Он был не слишком большим и не слишком маленьким. Вид с него открывался и на Кочари, и на Фуртуну, но он не относился ни к Кочари, ни к Фуртуне, будто был расположен специально для нас. Мне даже не нужно было видеть его изнутри — я была в восторге. — «Нравится» — это слабо сказано. Я просто влюблена в него. Что же нам теперь делать? — спросила я. Он рассмеялся и повернулся ко мне, всё ещё в моих объятиях. — Я тоже в тебя влюблён, дочь Кочари, и что, я что-то делаю? — спросил он. Я обвила его шею руками. — Если это ты ничего не делаешь… — сказала я. На его лице появилась озорная улыбка. Он потёрся носом о мою шею. — И половины того, что я тебе сделаю, у меня ещё в голове нет, Фадиме-м. Ты ещё получишь от меня, — сказал он. Я вздохнула и погладила его по волосам. — Я поняла, — сказала я. Он убрал руки с машины, обхватил меня за талию, и я крепко обняла его, положив подбородок ему на плечо, и снова уставилась на дом. — С чего вдруг дом искать? — спросила я. Он оторвал голову от моей шеи и, развернувшись в моих объятиях, снова обвил мою шею руками. — Я подумал, что ты не захочешь жить в Фуртуне. Ты, кажется, не в восторге от особняка, тебе не понравилась его штукатурка, — сказал он, и я рассмеялась, снова положив подбородок ему на плечо и повернув голову. — Я спросил у пары знакомых, нет ли в Ямаче какого-нибудь свободного дома, и он сам нашёлся. Будто всё это время ждал нас, — с волнением сказал он, глядя на дом, словно уже видел нас внутри. Я тоже перевела взгляд на дом и внимательно его осмотрела. Дом, который мы будем делить, который превратим в наш дом. — Я хочу, чтобы ты кое-что пообещал, — сказала я. Он повернул ко мне голову, но я смотрела на дом. — Говори, красавица, — сказал он. — Что бы ни случилось, мы оба сделаем этот дом нашим домом, — сказала я, переведя взгляд на него. — Когда мы войдём в этот дом, ты не будешь Фуртуной, и я не буду Кочари, — сказала я. — Ты говоришь, что нет ни меня, ни тебя, а есть мы, — улыбнулся он. Я кивнула. — Именно это я и говорю. Обещаешь? — спросила я. — Обещаю, мои медовые соты, обещаю, моя любовь, обещаю, жизнь моя, — сказал он, снова развернулся ко мне и поцеловал меня в лоб. — И ещё, раз уж мы об этом заговорили, ты будешь сдавать экзамены, Исо, — сказала я. Он открыл было рот, чтобы возразить, но я продолжила: — Ты будешь сдавать их не для того, чтобы кем-то гордиться, а для себя. Если не захочешь, можешь не выбирать, но экзамен ты сдашь, — сказала я. Он сдался под моим решительным взглядом. — Будь по-твоему, Фадиме-м, и на это согласен, — сказал он. Я улыбнулась и поцеловала его в щеку. — Вот так. Слушайся меня и радуйся, — сказала я. Он рассмеялся и начал щекотать меня за талию. — А может, я съем тебя прямо сейчас? — спросил он. Я пыталась увернуться от его пальцев и одновременно смеялась. — Хватит, сейчас лопну, — едва выговорила я сквозь смех. Он убрал руки и снова обнял меня. Меня подняли с багажника, и я обвила его шею руками и поцеловала в щеку. — Пойдём, сдадим тебя твоей тёте, пока не поздно, — сказал он. Я взглянула на свои ноги в носках и с удовольствием начала болтать ими. Он улыбнулся, глядя на мои болтающиеся ноги. — Ты уже привыкла, чтобы тебя носили на руках? — подколол он меня. — Ага, привыкла, когда нога заживёт, я всё равно буду требовать, — сказала я капризно. — Я всегда буду носить свою жену, — сказал он, посадил меня на сиденье и поцеловал в голову. Я пристегнула ремень, и он занял своё место рядом. Он только что назвал меня своей женой? Моё сердце взволнованно забилось. Скорее всего, он искал дом, потому что хотел жениться. Хотела ли я выйти за него замуж? Хотя перспективы казались пугающими, если отбросить всё, я так сильно хотела, чтобы каждый мой день начинался с него и каждый вечер заканчивался им… Я обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на дом, и улыбнулась. — Можешь не прощаться, красавица, завтра в восемь встречаемся в нашем доме, забыла? — сказал он, и я повернулась к нему. Я сделала это предложение, не зная, что он хочет этот дом для нас, но теперь оно стало ещё более значимым. Я протянула руку и погладила его по щеке. — Кто забудет, тот будет камнем, Фуртунчик, — сказала я. Он убрал мою руку от щеки, поцеловал ладонь и положил нашу сцепленную руку на рычаг переключения передач. — Ты и так уже каменная девушка, Фадиме Кочари, меня это не очень убедило, — сказал он, и я расхохоталась. — Тогда попробуй меня на вкус, Исо Фуртуна, — сказала я. Моя скромность рассмешила его.  — Я к этому и стремлюсь, детка, — ответил он, и я сглотнула. Когда мы снова подъехали к дому Асены, вокруг было довольно тихо. Исо поправил свою куртку, которой накрыл мне ноги, и взял меня на руки. Я заметила, что все окна в доме были тёмными. Асена, боясь темноты, когда оставалась одна, включала свет во всём доме. — Ты отправил Эрена домой? — спросила я. — Честно говоря, я не помню, что я ему сказал, в тот момент я был занят тобой, — сказал он, мельком взглянув на меня. Я улыбнулась тому, что его разум отключается, когда дело касается меня, и постучала в дверь. Никто не открыл. Я постучала снова. Через две минуты дверь всё ещё не открыли. — Наклонись, — сказала я Исо. — Я позвоню в звонок, — ответила я. Он опустил меня немного вниз, и я нажала на кнопку звонка. После того, как он прозвенел в доме, я услышала чьи-то шаги. — Ты тоже слышал? — спросила я, глядя на Исо. — Обувь Эрена у двери, они внутри, — сказал он, показывая рукой. Мне стало любопытно, и я нажала на звонок ещё раз. Когда дверь наконец открылась, я нахмурилась от увиденного. Глядя на растерянное лицо Асены, я заёрзала, чтобы Исо меня опустил. Что опять натворил Эрен?