Нехватка

Я осторожно, стараясь не задеть руку, накинула кофту и встала. Капельница уже закончилась, и хотя «бабочку» из вены мне ещё не вынули, капельницы больше не было, так что я могла свободно передвигаться. Надела обувь и тихонько направилась к брату. В последний раз проверив, что он крепко спит, я бесшумно вышла из палаты. Не успела я закрыть дверь, как меня подхватили на руки. — Ты что делаешь? — спросила я. Из-за раны на руке я не могла обхватить его, но он и так держал меня довольно крепко. Он ответил, хотя и был зол: — Я тебя несу, чтобы ты не уставала раньше времени. Когда мы шли к концу коридора, дежурная медсестра посмотрела на нас вопросительным взглядом. — Мне просто нужно немного размяться, сестра, — сказала я, мило ей улыбнувшись. Она понимающе кивнула, мол, делайте, только чтобы вас не нашли, и сделала большой глоток из своей кружки. Когда мы повернули направо в конце коридора и подошли к двери какой-то палаты, он сказал: — Открывай дверь. — Чья это палата? — спросила я. Он не ответил. Я вздохнула и открыла дверь. Когда мы вошли, он ногой толкнул дверь, закрывая её. Я оглядела пустую палату. На спинке единственного кресла я увидела свитер и пиджак Исо. Рюкзак в углу тоже был его. — Ты что, снял палату в больнице? — спросила я, глядя на него удивлёнными глазами. Он усадил меня на кровать. — Твой брат-гора не пускает меня в палату по ночам, вот я и снял её, — сказал он. — Мог бы пойти домой, Исо, — сказала я сочувственным голосом. — Ты уже несколько дней тут маешься. В моём голосе слышалась вина. Из-за меня он не ходил ни в школу, ни домой. Ему, наверное, нужно было немного отстраниться от меня, чтобы успокоиться. Он стоял у окна палаты и смотрел на улицу. Хотя он был зол на меня, он сказал с укоризной: — Я и так дома. Моё сердце взволнованно забилось. Зная, что он сейчас злится, я промолчала. Я ожидала, что этот разговор состоится, но не думала, что так рано. Он вдруг повернул ко мне взгляд. — Почему твоя жизнь для тебя ничего не значит, дочка Кочари? — спросил он. От его вопроса я выпрямила спину. — С чего это вдруг? — спросила я. Он в два шага подошёл ко мне и сел на единственное кресло передо мной. — Сколько я тебя знаю, ты всё время бегаешь от одной драки к другой, то с рогаткой, то с пистолетом, не разбирая дороги. Я никогда не видел, чтобы ты пыталась себя поберечь или защитить. Ладно, защитить — но каждая драка, в которую ты ввязываешься, кроме драк со мной, вообще не имела к тебе никакого отношения. Ты бросаешься вперёд, чтобы защитить или Асену, или брата, или Гепеза, или кого-то другого из Кочари. Я слушала его, нахмурившись, но ничего неправильного в его словах не видела. — Что в этом неправильного? Я пытаюсь защитить людей, которых люблю. И хотя тебе это не нравится, ты тоже в этом списке. Если речь пойдёт о твоей жизни, я и тебя защищу, — сказала я. Его лицо исказилось. — А ты, Фадиме? Кто защитит тебя? Или давай я спрошу по-другому: почему никто не смог тебя защитить? Почему тебя ранили? — спросил он. Я не могла понять, к чему он клонит. — Если ты думаешь, что я пожалею о том, что похитила того пса из-за того, что он сделал с Асеной… — начала я, но он перебил. — Сейчас не об этом. Ты хотела отомстить, хотела заставить заплатить — ладно, я понимаю. Я спрошу тебя кое о чём другом, Фадиме. В тот день, там, когда твой брат сказал тебе «иди ко мне», почему ты его не послушалась? — спросил он. Я опустила глаза в пол и задумалась. Потому что на моего брата были наставлены не один, а два ствола, и если бы я спряталась за его спину, я бы не смогла его защитить. Я бы не смогла броситься на пулю, если бы понадобилось. Мой язык не поворачивался дать ответ. Он склонил голову, пытаясь поймать мой взгляд. — Раз у тебя нет ответа на это, задам другой вопрос. Почему ты не попросила помощи у меня? Когда я бежал за вами, почему ты не взяла меня с собой? — спросил он. Потому что он мог пострадать. Если бы кто-то узнал, что он помогал похищать своего же односельчанина, я боялась, что ему что-нибудь сделают. Я не ответила. — Фадиме Кочари, которая ни разу в жизни не отступила, в тот день заставила всех опустить оружие, потому что этот пёс наставил на меня пистолет. Даже Гепеза. Хотя ствол Гепеза был наставлен в того подлеца Темеля, который решил выстрелить в тебя. Если бы ты не заставила его опустить пистолет, может быть, Гезеп выстрелил бы в Темеля раньше, чем тот успел бы выстрелить в тебя. Почему ты заставила их опустить оружие? — спросил он. Я сделала это потому, что ствол Эюпхана был наставлен на него. Если бы я не уговорила всех, Эюпхан не опустил бы пистолет. Вместо ответа я прикусила губу. — Может, мне дать ответы? — спросил он. Он встал с места и опустился передо мной на колени. Мой взгляд встретился с его сердитыми синими глазами. — Потому что ты испугалась, Фадиме. Ты боишься. Ты безумно боишься потерять тех, кого любишь. В отличие от всех остальных, когда ты боишься, ты не убегаешь, а бросаешься вперёд, пытаясь отрицать свой страх, — сказал он, прижав руку к моей груди. — Но он здесь, от него не убежать. И ты, зная это слишком хорошо, каждый раз готова пожертвовать собой. У меня на глаза навернулись слёзы. Он хотел убрать руку, но я схватила её и прижала обратно, не давая ему. — У меня и так достаточно потерь, Исо. Моих близких осталось всего горстка. Если я потеряю хоть кого-то из них, я просто умру. Да, они дороже моей жизни. Если ты об этом спросил — ответ очевиден. Да, ты дороже моей жизни. Да, я готова пожертвовать собой тысячу раз, чтобы ты мог дышать, — сказала я. Глядя на текущую слезу, я увидела, что в его глазах разразилась буря. Он вырвал свою руку из моей и встал. — Забудь это. Нет, никто, ни один из нас не стоит даже одной твоей слезинки, Фадиме. Заруби себе это на носу. Если нужно, повторю сто раз, тысячу раз. Я не позволю тебе жертвовать собой ради кого бы то ни было, — закричал он в гневе. Я закрыла глаза. Я думала о том, что я могла бы сделать, чтобы с Исо ничего не случилось. Отказалась бы я от своей жизни, например? Да. Какой смысл жить без него? Но он не мог требовать этого от меня. Я тоже встала со злостью. — А тебе какое дело? Это моя жизнь, хочу — прикрываю ею, кого хочу. Хоть ори, хоть кричи, хоть бей, но и ты вдолби себе в свою упрямую голову: я отдам за тебя жизнь, я закрою собой, не задумываясь, чтобы ты жил, — сказала я. Он в ярости повернулся ко мне и покачал головой. В его глазах была ледяная злость. — Я никогда не прощу тебя, Фадиме. Если ты хоть волосом пожертвуешь, чтобы защитить меня, я никогда в жизни тебя не прощу. А уж если ты подставишь свою жизнь — я пойду за тобой следом, а потом и в ахирате не прощу, — сказал он. Я со злостью подступила к нему и ткнула указательным пальцем ему в грудь. — Ты что, угрожаешь мне собой? — спросила я, прищурившись и вглядываясь в его напряжённое лицо. Его напряжённый вид казался мне невероятно привлекательным, но я старалась это игнорировать — сейчас нужно было сосредоточиться на разговоре. Он посмотрел на мой указательный палец и насмешливо усмехнулся. — Ты что, оставила мне другой выход? — спросил он. Я опустила палец и скрестила руки на груди. — Тогда раскрой уши и слушай внимательно. Я не хочу дышать в мире, где не дышишь ты. С тех пор как эта любовь стала для меня важнее собственной жизни, прошло уже много времени. Я это приняла — и тебе бы лучше тоже принять, — сказала я, привстав на цыпочки и глядя ему прямо в глаза с вызовом. — Если ты ещё раз попытаешься угрожать мне собой, пеняй на себя, Исо Фуртуна, — сказала я ледяным голосом. Он обхватил меня рукой за талию и резко притянул к себе. Наши тела столкнулись, мои руки разжались, и я одной рукой ухватилась за его плечо. Это прикосновение взволновало меня. — Что ты сделаешь, Фадиме Кочари? Убьёшь свою любовь? — спросил он. Мой взгляд на мгновение скользнул к его губам. Я сжала зубы и глубоко вздохнула. Меня бесило, что он так на меня действует. Я с трудом перевела взгляд на его глаза, упрямо пытаясь скрыть своё волнение. Глубоко вздохнув, я попыталась посмотреть на него с угрозой. — Я сделаю так, что будет хуже, чем смерть. Не испытывай меня, Фуртунчик, — сказала я. Он насмешливо усмехнулся. Наклонил ко мне лицо. — Ты сначала освободись от моего влияния на себя, а потом делай что хочешь, — сказал он. Я попыталась успокоить своё взволнованно бьющееся сердце. Он всё понял. Но я могла обернуть эту ситуацию в свою пользу. Если я поддаюсь его влиянию, то он — в десять раз сильнее. Я улыбнулась и подняла к нему лицо. Когда я провела губами по его губам, он напрягся и с ожиданием закрыл глаза. Когда он потянулся вперёд, чтобы поймать мои губы, я твёрдо встала на ноги и увернулась от поцелуя. — Не забывай, что это влияние не одностороннее, — сказала я. Мой голос был похож на шёпот, но прозвучал очень чётко. Он открыл глаза. Я оттолкнула его руку с моей талии и бросила на него недовольный взгляд. Я уже собралась развернуться и уйти, но не успела сделать и двух шагов, как он оказался передо мной, схватил одной рукой за лицо и впился в мои губы. От внезапного натиска я пошатнулась назад, но он другой рукой крепко обхватил меня за талию и притянул к себе. Я подняла одну руку к его лицу, приоткрыла губы и с яростью ответила на его поцелуи. Когда я привстала на цыпочки, он обхватил меня и второй рукой за талию. Он склонил голову набок и углубил поцелуй. Его поцелуи были жёсткими, будто он пытался выпустить через мои губы весь свой гнев. Он осторожно, стараясь не задеть мою раненую руку, снял с меня мою слишком свободную кофту и небрежно бросил её на стоящий рядом трёхместный диван. Когда он навалился на меня, я прикусила его нижнюю губу. Его поцелуи были одновременно и яростными, и невероятно страстными. Обхватив меня за талию, он приподнял меня, и я положила руки ему на плечи. В одной руке у меня была рана, в другой — всё ещё торчала «бабочка» от капельницы, так что поднять руки выше я не могла. Он оторвался от моих губ и в два шага, тяжело дыша, уложил меня на кровать. Чтобы не давить на меня всем весом, он опёрся на локти, зависнув надо мной. Его нетерпеливые поцелуи скользнули на подбородок, на шею. Я запустила левую руку в его волосы и погладила. Когда он добрался до шеи, давление его жёстких и влажных губ заставило меня сжаться внутри. Он оторвал одну руку от того места, на которое опирался, и провёл ею вниз по моей груди. Я возбуждённо вцепилась в его волосы. Когда я подняла его голову, наши взгляды встретились. — Ты хочешь меня? — спросил он, запыхавшись. Я сглотнула, но ответила только кивком. От волнения я даже говорить не могла. Получив ответ, он снова начал целовать мои губы, а его пальцы уже скользнули внутрь моих штанов. Он сместился на кровати, придвинувшись ко мне. Теперь он наполовину лежал на мне, и я полностью находилась во власти его рук. Его поцелуи на моих губах стали мягче. Я в панике вцепилась ему в волосы, и он, просунув язык мне в рот, снова сделал поцелуй жёстче. Когда его горячие пальцы поверх белья нашли моё лоно, я застонала ему в рот. Он оторвался от моих губ. — Хочешь расслабиться? — спросил он. Я смотрела на его синеву потемневшими от страсти глазами. Вцепившись ему в затылок, я припала к его губам. В перерывах между поцелуями я сказала: — Хочу, — я задыхалась. Он улыбнулся над моими губами. Его пальцы начали ласкать меня, и я застонала. Вся его рука была у меня внутри штанов, но ласкали меня всего два пальца. Я чувствовала, что уже намокла даже от этого прикосновения. Он заговорил шёпотом, но голос был низким и чётким. — Раздвинь ноги, — сказал он. Я подчинилась команде, произнесённой прямо в мои губы. Он поднял руку чуть выше и проскользнул уже под бельё. Когда он прижал свою тёплую ладонь ко мне, я прикусила губу, пытаясь подавить стон. — Ты уже мокрая, — сказал он, касаясь моих губ вперемешку со своим сбивчивым дыханием. Это заводило меня ещё сильнее. Я снова начала его целовать. В животе у меня росла тяжесть. В ушах зашумело. Я никогда так остро не ощущала эту пульсирующую боль внутри. Я заворочалась под ним от потребности. Когда он начал медленно двигать пальцами, проводя по моей влажности, я застонала. Моё напряжение всё нарастало, я ворочалась от необходимости разрядки, это было невыносимо. — Быстрее, — простонала я ему прямо в губы. Он улыбнулся и ускорил движение пальцев. Я была настолько мокрой, что они скользили легко. Когда он двумя пальцами ласкал меня, а большим надавливал на клитор, из меня вырвался беззвучный крик. Задыхаясь, я прижалась к его губам, и он проглотил мой крик. Он просунул язык мне в рот, заполнив его, и мои стоны стали ещё глуше. Теперь мои всхлипы шли прямо ему в горло. Когда он скользнул горячими жёсткими пальцами ещё ниже и начал кружить у входа, меня затрясло. Я будто взбиралась на край пропасти, меня словно уносило в полёт. Он вытащил язык из моего рта, давая мне возможность вдохнуть, но не отрывая губ от моих. Наши полуоткрытые губы касались друг друга, мои стонущие вдохи срывались с моих губ и просачивались сквозь его приоткрытые губы. Почувствовав, что сжимаюсь, я одной рукой крепко вцепилась ему в плечо. — Расслабься, детка, — скомандовал он, и я сжалась ещё сильнее. Моё лоно, раздавленное под его пальцами, пульсировало. Дрожь усилилась. — Ещё… ещё немного, — едва выдавила я сквозь стоны. Пальцы вдруг остановились. Ярость от того, что меня не довели, исказила моё лицо. Я посмотрела на него. — Почему ты остановился? — спросила я, пытаясь отдышаться. Он с серьёзным видом посмотрел на меня. — Пообещай, — сказал он. Я смотрела на него нахмурившись. Внутри меня всё ныло и пульсировало. Сейчас я могла думать только о разрядке. Даже если голова была не в порядке, я спросила, сглотнув: — Какое обещание? Я сделала бы всё, что он попросит, лишь бы он закончил начатое. Какое бы обещание ни попросил — дала бы, лишь бы продолжил. Его синева была настороженной. — Ты не будешь прикрывать меня собой. Обещай, — сказал он. Я пару секунд тупо смотрела в его глаза, пытаясь осознать услышанное. Когда я поняла его серьёзность, я зло рассмеялась. Увидев мою усмешку, он надавил большим пальцем на клитор, напоминая о себе. Пульсирующая боль внутри дала о себе знать, лицо исказилось, я застонала от потребности. Я была готова умолять его снова начать двигать пальцами, но упрямо стиснула зубы. — Я не дам обещания, которое не смогу сдержать, — сказала я. Он вздохнул, наблюдая за выражением моего страдающего лица. Он снова начал водить пальцами. Я застонала и крепко зажмурилась. Его горячие пальцы были слишком жёсткими, движения грубыми и быстрыми — он снова быстро поднял меня, но опять остановился, не давая кончить. Я застонала от невыносимой пульсации внутри. — Ты хочешь вырвать у меня это обещание пытками? — спросила я плачущим голосом. Он запечатлел короткий, но жёсткий поцелуй на моих губах. — Ты дашь мне обещание, а я дам тебе то, что ты хочешь, детка, — сказал он. Я со злостью посмотрела ему в глаза и впилась в его губы, покусывая. — Ты же знаешь, что месть за это будет очень жестокой, да? — спросила я. Он сглотнул. Осторожно шевеля пальцами, он сказал: — Я знаю, Фадиме-м. Я снова застонала и вцепилась ему в плечо. Моя грудь взволнованно вздымалась и опускалась, я больше не могла выносить давление на моём ставшем невероятно чувствительным лоне. Когда его пальцы снова замерли на самом сладком месте, я не выдержала и выдохнула. — Ладно, обещаю… обещаю… продолжай, я не могу больше, — сказала я. Он победоносно улыбнулся, быстро впился в мои губы, снова начал жёстко тереться пальцами, одновременно кружа большим пальцем по клитору. Время от времени он надавливал и отдёргивал палец — меня снова начинало уносить. Когда я начала стонать плачущим голосом, он понял, что я близка. — Посмотри на меня, любовь моя, — прошептал он. Я посмотрела на него, и он сильно надавил на ту самую точку. Крик, готовый сорваться с моих разомкнутых губ, он заглушил, втянув мои губы в свой рот. Трясясь, я отпустила себя в эту пропасть. Когда судороги внутри начали стихать, моя напряжённая спина снова опустилась на кровать. Я оторвалась от его губ, тяжело дыша. Моё тело всё ещё дрожало, но я расслабилась. Облегчение длилось несколько минут. Исо осторожно убрал руку и смотрел на меня, другой рукой откидывая упавшие на моё лицо волосы. Когда я медленно пришла в себя, я перевела на него свои влажные от удовольствия глаза. — Ты очень жестокий, — сказала я едва слышным голосом. Он ухмыльнулся, наклонился к моему лицу и оставил крошечный поцелуй на губах. — Но это не я просил «быстрее», — сказал он. Я столкнула его с себя и села на кровати. — Смейся-смейся, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним, — сказала я. Стараясь не задеть руку, я спустилась с кровати и направилась в ванную в палате. Он развалился на кровати во всю ширь. Я посмотрела на него злыми глазами. Он улыбнулся и облизал пальцы. От этого зрелища мои глаза расширились. Он ухмыльнулся, глядя на меня. Осёл, он меня дразнил. Я повернулась к нему спиной и сделала шаг к ванной. — Я своё получил, своё отдал, дочка Кочари. После такого мне всё равно, кто смеялся первым, кто последним, — сказал он. Я бросила на него через плечо строгий взгляд. Он вытер руку салфеткой у изголовья и лежал на спине, сложив обе руки на затылке. По его лицу расползлась озорная улыбка. Я посмотрела на него, прищурившись, а он послал мне воздушный поцелуй. Я закатила глаза и вошла в туалет. Когда я сделала свои дела и вышла, он уже уснул. Я тихонько, чтобы не разбудить, подошла к нему. Наклонилась над кроватью и осторожно поцеловала его в щёку. На его лице было умиротворённое выражение. Наблюдая за тем, как он дышит, я почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Данное мной обещание ничего не значило в моём сердце. Чтобы он мог дышать, даже если бы у меня была тысяча жизней, я отдала бы все тысячу, ни секунды не колеблясь. Я вытерла глаза тыльной стороной ладони. Обойдя кровать с другой стороны, я сняла обувь. Стараясь не задеть руку, я осторожно забралась к нему под бок. Когда я прижалась головой к его груди, он, должно быть, почувствовал моё присутствие — убрал руки из-за головы и обнял меня за талию. Сквозь сон он пробормотал: — Я не задеваю твою руку? — я улыбнулась. Даже во сне он думал обо мне. — Не задеваешь, любимый, спи, — тихо сказала я. Он вздохнул и поцеловал меня в макушку. Как я могла не пожалеть этого сорванца, который даже во сне не перестаёт меня любить? Я вздохнула и прижалась щекой к его груди. Слушая его сердцебиение, я с миром закрыла глаза.

***

От боли в животе я открыла глаза. Уже рассвело. Я протёрла глаза свободной рукой и подняла голову с того места, на котором лежала. Исо всё ещё спал. Мне нужно было вернуться в палату, пока брат не проснулся, но и расставаться с ним не хотелось. Я оставила едва заметный поцелуй на его щеке и попыталась встать. Когда я убрала его руку, обнимавшую меня за талию, он беспокойно заворочался. Я с трудом убрала его руки. Села на кровати, собираясь встать, и стала ждать, пока боль в животе утихнет. Через несколько минут, когда боль прошла, я попыталась осторожно слезть. Он схватил меня за руку, которой я опиралась на кровать. — Куда ты, Фадиме-м? — услышала я его только что проснувшийся голос и посмотрела на него через плечо. Лучи только что взошедшего солнца падали на его волосы, делая их и без того светлые ещё ярче. Он едва открыл один глаз и сонно смотрел на меня. Моё сердце в очередной раз замерло от его красоты. Я наклонилась и поцеловала его в щёку. — Я пойду в палату, пока брат не проснулся, а ты спи, — сказала я. Не дав мне выпрямиться, он свободной рукой обхватил мой затылок и поймал мои губы. Его поцелуи были очень мягкими, но от них у меня всё ныло внутри. Даже сонный, он думал только о поцелуях и обнимашках. Плохо было то, что сегодня я тоже проснулась чересчур возбуждённой. Я пыталась выбросить из головы мысли, которые казались мне ещё соблазнительнее, чем обычно. Я с трудом оторвалась от его губ, хотя совсем не хотела этого. — Эй, мог бы сначала сказать «доброе утро», — сказала я. Он сел на кровати и откинулся спиной на изголовье. Лучи солнца из окна падали прямо на его лицо. Ему было в глаза, и он прищурил свою синеву. — Доброе утро, Фадиме-м, — сказал он с милой улыбкой. Ради всего святого, с чего это он с утра такой красивый? Он всегда был таким красивым, или он сегодня кажется мне слишком привлекательным? — Чего уставилась, как кошка на печень? — спросил он, пытаясь свободной рукой загородиться от солнца. Я продолжала на него смотреть и сказала, не задумываясь: — Ты сегодня кажешься мне слишком красивым. Если не хочешь, чтобы я на тебя набросилась, не маячь перед глазами. Когда до меня дошло, что я сказала, мои глаза расширились. Услышав, как он рассмеялся, я в панике отвернулась. Я хлопнула себя свободной рукой по лбу и встала с кровати. Что это со мной с утра? Щёки горели от стыда, я была уверена, что покраснела как рак. Спотыкаясь, я надела обувь и направилась к двери, не мешкая. Он успел к двери раньше меня и встал у меня на пути. От стыда я смотрела в пол. — Отойди, я выйду, Исо, — сказала я едва слышно. — Подойди и убери меня с дороги, Фадиме-м, — сказал он. Я вздохнула. — Ты не можешь не доводить меня с утра пораньше? Что ты за парень такой? — сказала я, закатив глаза и сделав шаг к двери. Он встал у меня на пути. Я шагнула вправо — он вправо, влево — он влево. Было ясно, что он не отпустит меня, не подшутив. Я вздохнула и посмотрела ему в лицо. Он насмешливо рассматривал меня. — Вот такой я парень, Фадиме-м, — сказал он, нарочно жалобно. — Который по утрам просыпается слишком красивым, так что красивые девушки с трудом сдерживаются, чтобы на него не наброситься. Моя челюсть от злости сжалась, я смотрела на него в упор. — Ты не можешь не смутить человека, тебе обязательно выжать все соки, — сказала я. Он оскалился и шагнул ко мне. Наклонившись, он цокнул языком. — Я не могу успокоиться, пока не выжму все соки. Может, я люблю, когда мокро, — сказал он. Я покраснела ещё сильнее, если это было возможно. Он стоял очень близко к моему лицу, и его тёплое дыхание касалось меня. Его губы, несмотря на то, что он только что проснулся, были припухшими. Перед моими глазами на мгновение промелькнуло всё, что я хотела бы с ним сейчас сделать, и я сглотнула. Видимо, я так и не пришла в себя после вчерашней ночи. — Ты… знаешь что… ох… я пойду, — сказала я, толкнула его, проскользнула мимо и вышла за дверь. Как же хорошо этот бродяга умеет переводить разговор в нужное ему русло. Когда я пошла по коридору, он шёл за мной. Обе мои руки были ранены, поэтому он осторожно взял меня за руку, остановил и развернул к себе. Я перевела взгляд с его глаз на шею. Я снова заметила отсутствие его подвески. Мои брови невольно нахмурились, и я посмотрела ему в глаза. Я бросила вопросительный взгляд в его синеву, в которой смешались насмешка и нежность. — Где твоя подвеска? — спросила я. Насмешка в его глазах сменилась серьёзным выражением. Он закинул одну руку за голову и почесал затылок. — Порвалась, — сказал он. Я продолжала смотреть на него в упор, потому что не поверила в эту ложь. — Честное слово, порвалась, Фадиме-м, надо верёвочку заменить, — сказал он. Мне он не показался убедительным, но я сказала: — Пусть будет так, Исо Фуртуна. Он сжал обеими руками мои щёки. — Ой-ой-ой, Исо Фуртуна, да буду я жертвой твоей любви, — сказал он, тиская меня, будто маленького ребёнка. Я не смогла сдержать улыбки. Он обнял меня и прижал к своей груди. Я тут же обхватила его за талию и прижалась головой к его груди. — Из-за Кочари мы прямо-таки истосковались, — проворчал он. Я закатила глаза. — Какая тоска? Мы же вчера ночью вместе спали, — сказала я. Он отстранился и посмотрел на меня с укоризной. — Что значит «какая тоска», Фадиме-м? Мне тебя не хватает. Днём я вижу — ночью скучаю, ночью вижу — днём скучаю, — сказал он. Я закатила глаза. — Знаешь что? Положил бы меня в карман и носил с собой целый день, и всё, — сказала я. Ему понравилась эта идея, он кивнул. — О, дай я поцелую твой ротик, вот что значит точно сказала, — он взял меня под руку и повёл в сторону палаты. Когда Исо поцеловал меня в макушку, я улыбнулась. Внезапно резкая боль пронзила живот, я скрючилась и остановилась. Он тоже остановился и в панике посмотрел на меня. Убрал руку с моего плеча и наклонился. — Фадиме-м? Рука? У тебя что-то болит? — спросил он. Боль внизу живота перехватила дыхание, похоже на менструальные спазмы. Я с трудом сглотнула и ухватилась за его руку. Глубоко вздохнув, я попыталась улыбнуться. — Ничего страшного, не паникуй сразу, — сказала я. Когда я сделала ещё пару шагов, крепко держась за его руку, меня пронзила ещё более сильная боль. От боли у меня навернулись на глаза слёзы, я схватилась за живот. Исо заметил, что я снова остановилась, посмотрел на моё лицо на пару секунд и сказал встревоженным голосом: — Я позову врача, садись сюда. Он попытался усадить меня на кресло в коридоре, но я, сжав челюсть, с трудом заговорила: — Я же сказала, ничего страшного нет. Отведи меня в палату. У меня ничего с собой не было. У кого я теперь попрошу? Мне стало не по себе. У меня никогда не было возможности поговорить с братом на эту тему. Я вздохнула. Он смотрел на меня с осторожным видом. — Ты уверена? — спросил он. Я только кивнула. Когда боль начала распространяться по низу живота, я окончательно убедилась — у меня начинались месячные или уже начались. Стало понятно, почему вчера у меня были такие перепады настроения и почему сегодня утром я вела себя так странно. Я медленно пыталась дойти до конца коридора, боль внутри живота перехватывала дыхание. Обычно у меня так сильно не болело — либо лекарства подействовали с обратным эффектом, либо я замёрзла. Когда я согнулась пополам, Исо не выдержал и поднял меня на руки. Я собиралась возразить, но он сказал: — Если не скажешь, что случилось, я прямо сейчас отведу тебя к врачу, — его лицо было встревоженным. Я вздохнула и положила голову ему на плечо, крепко зажмурившись. — Похоже на менструальные спазмы. Теперь мы можем пойти в палату? — мой голос прозвучал тихо и смиренно. Моё объяснение, видимо, удовлетворило его, потому что он молча отнёс меня в палату. Когда мы подошли к двери, я собиралась сказать ему, чтобы он меня опустил, но дверь внезапно открылась. Увидев брата, я, несмотря на боль, в панике выпрямилась. Исо прижал меня крепче, не давая спуститься. Брат не обратил внимания на то, что он меня несёт, и с тревогой посмотрел на меня. — Фадиме-м, что случилось, сестренка? Откуда ты идёшь? Только что проснулся — тебя нет, — сказал он, отодвигаясь в сторону и пропуская Исо, чтобы занести меня в палату. Если бы не выражение боли на моём лице, он бы уже набросился на него за то, что он носит меня на руках. — Я вышла просто прогуляться, у меня закружилась голова, Исо испугался, брат, ничего страшного, — сказала я, но внутри живота у меня всё скребло так, будто кто-то царапался. Меня начала прошибать холодная испарина. Мне нужно было в туалет, прокладки у меня не было, у кого просить? Я вздохнула с досадой. Исо опустил меня на кровать, и я прошептала ему: — Не мог бы ты позвать мне одну из медсестёр? — меня задела боль от того, что мне не у кого было попросить. — Что-то нужно? — спросил он тоже шёпотом. Мне было стыдно, и я отвела глаза. — Просто позови, — сказала я. Я знала, что здесь нечего стыдиться, но ничего не могла с собой поделать. Он кивнул и вышел из палаты. Если бы сейчас рядом со мной была моя мать, мне не пришлось бы стесняться. Я снова ощутила отсутствие матери всем своим существом. К боли добавилась тоска по ней, она сжала мою грудь, и слёзы хлынули из глаз. Брат подошёл ко мне, я корчилась от боли. Он положил руку мне на лоб. — Сестра, это не похоже на головокружение, что с тобой? — спросил он, с беспокойством глядя на меня. — Тебя бьёт холодный пот, лицо белое как мел, у тебя явно что-то болит. Что болит, сестренка? — спросил он, но я даже не пыталась вытереть слёзы, текущие по щекам. Я не хотела ему говорить. Я не хотела обсуждать это с братом. Не потому, что что-то могло случиться или он бы отреагировал странно — я просто не хотела. Сейчас рядом со мной должна была быть мать, которая сказала бы брату: «Не лезь ты в женские дела, иди-ка выйди». И брат с глупым выражением лица посмотрел бы на меня и вышел. А когда мы с матерью остались бы одни, я рассказала бы ей о своих болях, о том, что мне нужно… Лёжа у неё на коленях, я могла бы рассказать о причине своей боли, не стесняясь и не смущаясь. А она сказала бы мне, что делать. Может быть, накинула бы на меня кофту и поругала бы, что я замёрзла. А может быть, не ругалась бы, а просто погладила бы меня по голове. Я не знала, что бы она сделала. Я разрыдалась от боли от того, что я никогда не знала своей матери. Брат с тревогой сел на кровать. Проводя рукой по моим волосам, он сказал: — Сестренка, не пугай меня. А я и не хотела его пугать. Просто сейчас мне нужен был не он. Не кто-то — мне нужна была мать. Я начала плакать навзрыд, боль усилилась, я обхватила рукой живот. Я поджала ноги к себе и закрыла лицо, беззвучно вздыхая и плача, одновременно ожидая, когда боль утихнет. Вошедшая медсестра, увидев моё состояние, видимо, поняла всё. — Не могли бы вы нас ненадолго оставить? — спросила она. Брат в последний раз погладил меня по волосам и встал с кровати. Когда дверь закрылась, медсестра подошла ко мне. — У тебя всегда такие болезненные? — спросила она, пытаясь усадить меня. Я отрицательно покачала головой. У меня не было матери, которую я могла бы попросить, поэтому я шмыгнула носом и спросила с отчаянием: — Не могли бы вы достать мне прокладку? — я посмотрела на неё заплаканным лицом. Она сунула руку в карман и протянула мне прокладку. — Твой парень сказал, что тебе может понадобиться, пойдём, я провожу тебя до туалета, — сказала она. Опираясь на неё, я вошла в туалет. Я захватила свою сумку, с трудом переоделась, приняла необходимые меры, умылась. Ноги дрожали, я чувствовала, что не устою, еле вышла из туалета. Умывшись, я немного пришла в себя. Я ухватилась за медсестру, которая ждала у двери. — У меня никогда не было таких сильных болей. Может, это из-за лекарств? — спросила я. Ведя меня к кровати, она ответила: — Тебе делали переливание крови, ты принимаешь разжижающие кровь препараты, а кроме того, если ты замёрзла в реанимации — всё это вместе дало эффект. Сделаем укол обезболивающего — через пять минут как рукой снимет. Когда она уложила меня в кровать, в дверь постучали. Брат, видимо, не выдержал, просунул голову в палатку. — Ей лучше? — спросил он у медсестры. У меня снова навернулись слёзы. Я зря его напугала. Медсестра посмотрела на мои мокрые глаза и повернулась к брату. — Да, но, кажется, ей нужно немного побыть одной, — сказала она. Я не могла остановить слёзы, но мне было невыносимо, что брат будет ещё больше волноваться из-за меня. — Нет, не надо. Иди сюда, брат, — сказала я дрожащим голосом. Он, видимо, ждал от меня этих слов, потому что быстро вошёл в палату и подошёл ко мне. Медсестра улыбнулась нам и ушла за обезболивающим. Брат взял мою руку в обе свои. Глядя на слёзы, текущие из моих глаз, он был убит горем. — Что мне сделать для тебя, скажи, сестренка? Всё, что захочешь, сделаю, только не плачь больше, — сказал он. В его встревоженном взгляде я искала свою мать, не нашла и разрыдалась. — Если бы ты мог вернуть нашу маму, брат, — сказала я, и снова начала трястись от рыданий. Брат пытался быть и матерью, и отцом, но на самом деле он был просто братом. Не отцом и уж точно не матерью. Мне нужна была мать, не брат, не отец — мать. Мне нужна была мать, с которой я могла бы говорить обо всём без стыда и смущения, которой могла бы рассказать все свои потребности, от чьих рук и глаз исходила бы нежность. Капля его слезы упала на мою руку. Мне стало ещё больнее от того, что я его расстроила. — Прости, — тихо сказала я. Он вытер слезу тыльной стороной ладони и снова схватил меня за руку. — За что ты извиняешься? — спросил он. Я с грустью посмотрела в его покрасневшие глаза. — Я и тебя расстроила. Ты не заслуживаешь этого. Ты делаешь всё, что может быть сверх возможного, но… — начала я дрожащим голосом, но он перебил: — Я знаю, сестренка, что не смогу быть тебе матерью, как бы ни старался. Может быть, я могу быть тебе отцом, но я не могу заменить тебе маму, как бы ни хотел. От боли правды, произнесённой вслух, меня обожгло изнутри. Меня охватила такая боль, будто моя мать умерла сегодня. Эта боль никогда не проходит. Просто иногда её легче задавить, игнорировать. А иногда она, как горячий уголь, падает на сердце в самые неожиданные моменты. Я поймала влажный взгляд своего любимого, который молча стоял, прислонившись к двери, и смотрел на нас. Его глаза наполнились безысходностью, казалось, он тоже горел в моей боли. Когда медсестра снова вошла, он отошёл от стены и вытер глаза тыльной стороной ладони. — Ну-ка, я выведу и вас, господа, пусть наша девочка немного отдохнёт, — сказала она. Брат поцеловал мою руку. — Я буду у двери, если что-то понадобится — позови, — сказал он. Я кивнула. Боль в животе начала отдавать в поясницу и вниз. Я закрыла глаза, не вытирая катящихся слёз. Когда она сделала укол обезболивающего через «бабочку» в моей руке, рука немного заболела, но я не издала ни звука — по сравнению с пожаром в моём сердце, это было ничто.