Понятие счастья

Джон не знает, что такое «счастье».

      Нет, конечно, ему не раз объясняли значение этого слова. Учителя показывали цветные слайды и красочно расписывали каждую картинку. Они показали ему Америку и сказали, за что следует её любить. Они объяснили ему, что такое «патриотизм», «Бог» и «справедливость». Каждое объяснение становилось установкой на грядущее, ступенькой будущего героя.       И всё же, Джон не понимает счастья. Почему он должен улыбаться и радоваться чему-то извне? Какое оно на вкус? И как звучит счастье?       Джон был умным. Умнее многих детей в его возрасте. Белокурый мальчик с пронзительными глазами схватывал всё на лету (в прямом и переносном смысле), но никак не мог уловить главного. Оно вечно ускользало за рассеянными улыбками учителей.       Это злит. Они как будто знают что-то особенное, недоступное Джону и в такие моменты он хочет слегка сжать им рёбра до победного хруста.       Ещё есть учёные. Они наставляют, наказывают, устало вздыхают. Они говорят, что доктор Фогельбаум ему «как отец», но Джон слишком хорошо понимает оттенок слова «как».       Ненастоящее, искусственное, пустое – ни капли настоящей близости.       И всё же, Джон нуждается в их одобрении. Поэтому нетерпеливо листает книжки с картинками, будто пытается вырвать все пугающие противоречия, что рождаются глубоко в нутре. А затем случается Э-Т-О. Доктор Спаркс приводит Солдатика.       У Джона потеют руки, в голове что-то щёлкает, он почти не дышит – лишь бы не спугнуть наваждение. Странно. Он представлял это сотни раз: как Солдатик выпрыгивает из телевизора, приветливо ему машет и приглашает вместе спасать Америку. Джон, конечно, всегда соглашался, потому что иначе никак.       Реальность оказалась другой. У Солдатика грубое, тяжёлое, мощное сердцебиение. Его походка твёрдая настолько, что стены будто содрогаются. Джон с благоговейным восторгом смотрит на знаменитый щит и вдыхает запах… горький аромат дыма, дурмана, чего-то недоброго и особенно острого, но, знаете что?       Реальность во сто раз круче вымысла. Маленький Джон, кажется, теперь знает, как звучит и пахнет счастье, потому что сейчас он до безумия счастлив. Мальчик хватается за ладонь супера, едва ли не трётся о горячую кисть носом, потому что все инстинкты в нём кричат: наконец-то кто-то подобный, сильный, тревожно-жёсткий, кто от лазера не от-ле-тит, тихо сползая по стене!

Это счастье. Самое настоящее. Впервые в жизни Джона.

***

      Солдатик не умеет общаться с детьми. Не умеет настолько, что ему даже не стыдно в этом признаться. Он смутно вспоминал племянников… маленькие говнистые спиногрызы, идеально повторяющие повадки старшего брата. Они никогда, блять, ему не нравились.       А сейчас ситуация складывается так, что его привели в эту ебаную психушку – и Спаркс свалил, прежде чем Солдатик успел хоть как-то сориентироваться. И Бен этого совсем не ожидал. Он, признаться честно, думал, что ему придётся подбодрить мелкого, сфоткаться с ним и… всё. А на деле его оставили рядом с голубоглазым пришельцем, который похож на ожившую фирменную куклу из магазина.       Солдатик издаёт тяжёлый вздох, ищет, куда бы опустить щит. Край его ботинка наступает во что-то липкое и едва ли приятное. Что-то вроде смеси крови и мозгов, сиротливо оставленных в углу… — Что это за херня? – морщится Солдатик и в тот момент до него с опозданием доходит.       Он. Выругался. При ребёнке. Вот же блять… Бен испытывает призрачную надежду на то, что шкет не станет повторять, но… — Хер-ня. – тихо, почти с придыханием говорит Джон. – Что такое… херня?       Солдатик спинным мозгом чувствует возмущённые взгляды учёных, которые, очевидно, прямо сейчас наблюдают за их общением. Тогда Бен ухмыляется: — Что-то непонятное, неприятное и крайне отталкивающее. То, о чем в приличном обществе не говорят, кстати.       Джон кивает и глаза его блестят: —… значит, вам не нравится пятно, сэр?        Он срывается с места быстро. Подлетает маленькой юркой стрелой, чем сильно напоминает Бомбсайта. Бен невольно фыркает. Как же, блять, ему не нравятся летающие суперы… Но мальчишка возвращается с ковриком, коротким и пушистым, после чего прикрывает то самое место. Солдатик закатывает глаза, резко опустив туда щит: — Это ты сделал?       Джон кивает. — За что? – Бену правда интересно. Мальчишка, очевидно, маленький неуравновешенный монстрик… С большим, просто чудовищным потенциалом. Хоть в этом Воут не схалтурили.       Джон отвечает не сразу. Он колеблется, мнётся, и признаётся: — Они… лгали. Мне не нравится, когда лгут. Зачем говорить, что останешься, если собираешься уйти? Зачем постоянно врать мне?       Солдатик понимающе усмехается, качнув головой: — Потому что люди – те ещё мешки с дерьмом, Джонни. Большая часть людей именно такие. — Тогда я могу их убрать. – уверенно, даже как-то расслабленно говорит Джон, словно для него в тот момент всё приходит к логическому заключению. — Можешь. – Солдатик опускается перед ним на корточки, насмешливо склонив голову набок. – Только это… та ещё херня, парень. Когда убиваешь других – это показывает твой чертовски слабый самоконтроль. Я понимаю, иногда хочется сломать парочку костей… Сжать их до хруста. Смять в порошок. Но если можешь сдержаться и не добивать – лучше уж сдержись. Это, считай, твоё неоспоримое милосердие. Не слабость. Сила.       Бен упирается указательным пальцем в солнечное сплетение мальчика. Несильно, но ощутимо, тычок наставления. Джон смотрит на Солдатика заворожённо, чуть дыша. Ещё никто не говорил ему такое, все… Все учили быть хорошим. Правильным. А Солдатик говорит ужасные вещи, которые бы ни за что не одобрили учителя, но Джону просто… Нравится его слушать.       Он вновь тянется к ладони героя Америки. Джон шмыгает носом чуть слышно и, наконец, кивает, давая беззвучное обещание. У Солдатика резкий, хриплый смех, горячая ладонь и опасные глаза.       Джон вновь и вновь вплетает его образ в своё новоприобретённое понятие счастья.