Последнее обещание

— Куда ты?       Голос Алой Графини настигает его в тот момент, когда Бен уже накидывает рубашку на плечи. Он на секунду медлит, подхватив ремень, а затем безразлично замечает: — У меня дела.       Он никогда не поясняет, куда идёт, а она редко спрашивает. Но на этот раз бледно-голубые глаза Скарлетт сужаются, выдавая спёртое напряжения: — Какие у тебя могут быть дела… ты же временно отстранён от маркетинга Воут. Так куда ты идёшь? — Скарлетт, с хера ли ты меня допрашиваешь?       Бен кривит губы, продолжая одеваться. Их отношения с Графиней всегда были такими: неполноценные, извращённые, едва ли похожие на нечто адекватное. Солдатик был с ней, потому что ему специально подыскали «девушку героя». Скарлетт была красивой, умела широко улыбаться на камеру и петь о любви, потому и стала его Графиней.       Но Бен никогда не обещал ей быть «хорошим мальчиком». Одно время Скарлетт этого и не требовала, но со временем у всех появляется больше жадности, больше жажды. Солдатик, вероятно, по-своему любил её, но более верное слово – он привык к ней. Привык к её присутствию и в редкие моменты сентиментальности был отчасти ласков.       По крайней мере, раньше. Не сейчас. Скарлетт сжимается на кровати, прикрыв алые засосы на груди покрывалом. На секунду кажется, она так и продолжит молчать, но в следующее мгновение Графиня выпаливает: — Когда ты не пошёл на Герогазм, я думала… думала, ты хоть немного заботишься о ком-то, кроме себя. А ты, выходит, просто нашёл себе новую шлюху?       В её голосе звучит неприкрытая, горькая обида. Бен коротко замирает, прежде чем усмехнуться. Блять, его репутация, наработанная годами, даёт о себе знать… Но правду он всё равно не скажет. Не сейчас. Не ей.       Вместо этого Бен хрипло выдыхает: —… смени парфюм. Этот аромат раздражает.       Розы, надменный и резкий запах роз. Маленький Джон морщится всякий раз, когда его чувствует. В тот момент Бен ненароком думает, что заботится о мальчишке куда сильнее, чем обо всём своём окружении. Эта мысль слегка забавляет и, возможно, поэтому он игнорирует потемневший, неестественный взгляд Графини.

***

      Поведенческий эксперимент продолжался довольно длительное время. Солдатик появлялся в лаборатории исправно и Джон, этот маленький, не по годам серьёзный мальчик, нёсся к дверям со скоростью света, едва слышал тяжёлую поступь Бена.       Джон принимался ждать его с утра, почти не слушал учителей и от прежней сдержанности не оставалось и следа. Вот и сейчас он звонко рассмеялся, как только Солдатик пришёл – и раскрутил его на той самой уродливой катапульте. Джон давно научился приземляться на ноги, ему нравится момент, когда мир крутится перед глазами, расплывается – а посреди лёгкого головокружения чётким остаётся лишь профиль Бена. — Мне нравится эта штука! – выдыхает Джон, быстро отряхивая футболку. – Знаешь, они хотели убрать её тайком… но я спугнул техников.       Мальчик сначала улыбается горделиво, но затем его улыбка меркнет, будто трескается изнутри: — До сих пор боятся, что я кого-то убью. Но я же давно этого не делаю!       И, чуть помедлив, Джон вдруг спрашивает: — Бен, ты же… убивал, верно? Я видел фильмы. В них ты говорил что-то о размазанных мозгах нацистов. Что ты… чувствуешь, когда убиваешь?       Солдатик на мгновение вскидывает брови и насмешливо цедит: — Показывать такое семилетке, да тут собрались грёбаные гении…       И, расправив плечи, всё же отвечает: — Убивал. Много раз, если сказать честно.       Он не помнит, когда сделал это в первый раз. Учёные говорили, что он разорвал кого-то на части сразу после того, как сыворотка Ви растворилась в крови. В ту пору Бен чувствовал лишь невыносимую, раздирающую боль. Он себя не контролировал. Совсем.       И, глядя маленькому Джону в глаза, Солдатик неторопливо продолжает: — Не то чтобы я горжусь этим, но совесть по ночам не гложет. Люди подыхают кругом пачками, каждый божий день это случается. А мы, суперы… иногда очень херово контролируем силу. Тяжело существовать, когда любой твой чих может обернуться чьей-то гибелью. — Но почему тогда… мы должны сдерживаться? – спрашивает Джон, склонив голову набок.       Бен понимающе усмехается: — Мне не жаль тех, кто умерли. Но, знаешь… даже у самых отпетых ублюдков, как правило, есть близкие. Те, кто их любят. Родители, дети, кто-то ещё… И вот они обязательно посмотрят в глаза с таким искренним разочарованием, будто ты – убожество, рождённое на свет только для того, чтобы сеять погибель.       Солдатик раздражённо прищуривается, качнув головой: — И это действительно… полная херня. Лучше уж сдержаться в моменте, если можешь. Когда-то я хотел стать героем… теперь же пытаюсь окончательно не превратиться в злодея.       Бен осекается под внимательными глазами мальчишки. Смешно, он сказал Джону то, о чём никогда не говорил с другими. Маленький супер вдруг поджимает губы и за руку его тянет, прямиком в свою личную комнату, устроенную среди безжизненных лабораторных стен. Он колеблется, но всё же достаёт на свет маленькое одеяльце, доверчиво протягивая его Солдатику. Бен касается мягкой ткани и непонимающе хмурится, вскинув брови. — Я не знаю… как утешать других. – бормочет Джон. – Но, когда мне плохо: зарываюсь носом в одеяло. Оно всегда было со мной, с самого детства. Правда, сейчас… меня успокаивает другое.       И Джон осторожно, почти робко прижимается щекой к руке Солдатика. Бен молчит, не двигается, чувствуя, что всё это просто сбивает его с толку. Брошенный ребёнок, одеяло и весь этот странный эксперимент, который буквально вытягивает из него остатки чего-то живого, не до конца сгнившего. — Они говорили, что доктор Фогельбаум мне как отец. – глухо шепчет Джон. – Но я этого не хочу. Если… Если меня создали искусственно, из пробирки, может, я просто могу выбрать себе родителей? Я хочу, чтобы ты был моим папой.       Бен чувствует, как деревенеют его руки. Он хмурится, почти инстинктивно откладывая одеяло в сторону. Джон вскидывается, как потревоженный зверь, нервно спрашивает: — Что не так? Ты не хочешь? — Я… не всё так просто, парень.       Солдатик качает головой, поднимается, чувствуя смутное раздражение. Не на мальчика – на всю эту ёбанную лабораторную клетку. — Мне нужно уехать. На пару месяцев. – наконец, говорит Бен вслух.       Джон бледнеет. Его детское личико показывает настолько беспомощное выражение, что Солдатик поджимает губы. — Нет… нет-нет-нет! Ты хочешь оставить меня? Почему? Что я не так сделал? — Джон…       Солдатик не успевает ничего сказать – из глаз мальчика вырывается лазерный луч. Первое чувство обжигающей боли остывает царапиной на лице. Бен морщится, резко дёрнув подбородком. — Прости! – Джон сдавленно извиняется, почти хнычет. – Не бросай меня… пожалуйста, не бросай!       Он цепляется за руку Солдатика так сильно, что кости слегка трещат. Бен тяжело вздыхает и, наконец, опускается перед ним на корточки: — Послушай, Джон. Мне правда надо уехать. Это чертовски важная миссия, понимаешь? Но я вернусь, и…       Солдатик замолкает. Взвешивает собственные разрозненные мысли и, наконец, говорит: — Я не уверен, что всё получится, но… возможно, после этой миссии смогу прижать кое-кого за горло. В прямом смысле слова, - Бен криво усмехается и поясняет, - я хочу попробовать забрать тебя отсюда. Ты же не можешь вечно расти в лаборатории. Мы с Алой Графиней, возможно… станет твоими приёмными родителями. Всё равно эта рекламная херня не может продолжаться вечно. Слышишь, Джон? Ты просто подожди. Я вернусь и всё будет иначе.       Мальчишка сжимает зубы, цепляется за него ещё сильнее и, растирая слёзы по щекам, глухо отвечает:

—… я подожду, если после этого ты станешь моим папой.

      Солдатик чувствует, как губы изгибаются в лёгкой, немного растерянной усмешке. Пальцы привычно зарываются в светлые, мягкие волосы Джона:

— Это обещание, малец.

… Солдатик думал, что вернётся из той поездки в Никарагуа.

Он не вернулся.