Жаркое соперничество

Элексир бессмертия и женские игры День начался обычно. Лили сидела за своим столом, перебирая бумаги. Гарри, как всегда, устроился в кресле у окна с книгой «Теория трансфигурации для начинающих» — он перечитывал её уже в четвёртый раз, находя новые нюансы. За окном моросило, министерские дубы стояли мокрые и чёрные. Настроение было спокойным, почти меланхоличным. А потом вошли они. Эмма и Кларисса ворвались в кабинет без стука, как всегда — громкие, смеющиеся, пахнущие ванилью и корицей. Но сегодня в их глазах было что-то другое. Какой-то лихорадочный блеск, которого Лили раньше не замечала. Зрачки расширены, движения чуть резче обычного, улыбки — шире. — Доброе утро! — пропела Эмма, плюхаясь на диван. — Доброе утро, Гарри! — Кларисса подлетела к его креслу и чмокнула в макушку. — Ты сегодня особенно красивый. Новое мыло? — Мама купила шампунь с дыней, — ответил Гарри, не поднимая головы от книги. — Боже, опять эта дыня, — Кларисса закатила глаза. — Ты как фруктовый салат. — Мне нравится, — сказала Эмма, потягиваясь на диване. Её зелёное платье задралось, открывая кружевную резинку чулок. — Запах дыни и банана — это секси. Правда, Гарри? Гарри промолчал. Он научился не отвечать на провокационные вопросы. — Девочки, у меня много работы, — сказала Лили, не поднимая головы от пергамента. — Если вам нечего делать, идите в свой отдел. — У нас перерыв, — отмахнулась Кларисса. — Мы посидим тихо. Не будем мешать. — Тихо — это не про вас, — буркнула Лили. Но спорить не стала. В конце концов, Гарри улыбался, когда эти две дуры его обнимали. А улыбался он редко. Пусть тискают. Лили заставила себя сосредоточиться на отчёте. Она не видела, как Кларисса вытащила из кармана маленький пузырёк с мутной розоватой жидкостью. — Эй, — шепнула она Эмме. — Помнишь, что нам дал тот парень из отдела экспериментальных зелий? — Ага, — Эмма пододвинулась ближе. — Сказал, что это чистая эйфория. Типа эликсира бессмертия, но без бессмертия. Просто дикий прилив сил и желания. — Ну, желания у нас и так полно, — Кларисса усмехнулась, откупоривая пузырёк. — А вот сил… Глотнём? Они отпили по маленькому глотку, зажмурившись от сладости — зелье пахло клубникой и почему-то мятой. Лили ничего не заметила — она вышла в соседнюю комнату за новой папкой. Гарри почувствовал неладное, когда Кларисса вдруг оказалась у его колен. Она опустилась на корточки, заглянула в глаза. — Ты такой хороший, — сказала она, и голос её стал низким, тягучим. — Такой красивый. Ты знаешь, что я о тебе думаю, когда ложусь спать? — Нет, — Гарри попытался отодвинуться, но кресло стояло у стены. — Я думаю о том, как ты вырастешь. Как станешь высоким, сильным. Как будешь меня обнимать. Как мы будем делать разные вещи… взрослые вещи. — Кларисса, вы… вы странно говорите. — Это зелье, — шепнула Эмма, подходя сзади и кладя руки на плечи Гарри. — Мы выпили чуть-чуть. Чтобы стать смелее. Чтобы показать тебе, как мы тебя любим. — Не надо, — Гарри покраснел, почувствовав, как ладони Эммы скользят по его плечам, шее, зарываются в волосы. — Мама сейчас вернётся. — Мама занята, — Кларисса встала и села на подлокотник кресла, оказавшись вровень с его лицом. — А мы тебя никому не отдадим. Даже ей. Она наклонилась и поцеловала его. В губы. Сразу, без предисловий — прижалась своими губами к его, и Гарри почувствовал влажное, тёплое прикосновение. А потом язык Клариссы скользнул между его губ, и мир перевернулся. Гарри не знал, что так бывает. Он читал о поцелуях в книгах, но думал, что это метафора. Оказалось — нет. Язык Клариссы был мягким, настойчивым, он исследовал его рот, касался нёба, зубов, его собственного языка, который замер в шоке. Гарри не отвечал. Не мог. Он просто сидел, открыв рот, и позволял себя целовать, чувствуя, как сердце ухает в пятки. Эмма не отставала. Она откинула его волосы с шеи и припала губами к коже — прямо ниже затылка, где билась тонкая голубая жилка. Гарри вздрогнул, когда её губы начали двигаться — медленно, влажно, оставляя дорожку поцелуев. — Ммм, — промурлыкала Эмма ему в шею. — Ты пахнешь так вкусно. Я хочу тебя съесть. — Не надо меня есть, — прошептал Гарри, но голос его сел. Кларисса отстранилась на секунду, посмотрела на него затуманенными глазами. — Тебе нравится? — спросила она. — Я… не знаю. — Сейчас узнаешь. Она поцеловала его снова — глубже, настойчивее. Её язык играл с его, заставляя отвечать. Гарри, сам не понимая, что делает, приоткрыл рот шире и позволил ей всё. Это было странно, непривычно, но… не противно. Наоборот. Где-то в животе разгорался огонь — не ледяной, как его магия, а настоящий, горячий. Эмма тем временем спустилась ниже — к ключицам, которые виднелись из-под ворота водолазки. Она оттянула чёрную ткань пальцем и поцеловала кожу под ней. — Вы с ума сошли, — прошептал Гарри, когда Кларисса на секунду отпустила его губы, чтобы вдохнуть. — Да, — согласилась та. — Сошли. По тебе. — Поменяемся? — спросила Эмма, поднимая голову от его шеи. — Давай. Они поменялись местами с какой-то жуткой синхронностью. Теперь Эмма села на подлокотник и взяла лицо Гарри в ладони. — Смотри на меня, — приказала она. — Когда буду целовать — смотри мне в глаза. Она поцеловала его. Медленно, почти нежно сначала. Потом язык скользнул внутрь, и поцелуй стал глубоким, влажным, почти неприличным. Эмма умела целоваться — она водила языком так, что Гарри терял нить реальности. Он слышал только её дыхание, чувствовал её вкус — мяту и клубнику, — и его руки, которые до этого беспомощно лежали на подлокотниках, сами собой поднялись. А Кларисса тем временем прижалась к его спине, обняла за плечи и начала целовать шею с другой стороны — там, где только что была Эмма. Её губы скользили по коже, язык рисовал влажные круги, и Гарри выгнулся дугой, не в силах сдержать тихий стон. — Тише, — прошептала Эмма ему в губы. — Тише, котик. Сейчас мы тебя расслабим. Она взяла его правую руку и положила себе на грудь. Прямо туда — на мягкую ткань блузки, под которой угадывался кружевной бюстгальтер. — Держи, — сказала она. — Не бойся. Гарри хотел отдёрнуть руку, но пальцы не слушались. Они легли на грудь Эммы, чувствуя её тепло, её упругость, и — о, Мерлин — она была такой мягкой. Он замер, не зная, что делать дальше. — Шевелись, — подсказала Эмма. — Ты же гладишь нашего паука? Вот так же гладь меня. Гарри, словно в трансе, провёл ладонью по её груди. Неумело, дрожа, но — провёл. Эмма выдохнула и прикрыла глаза. — Хорошо, — прошептала она. — Очень хорошо. Кларисса тем временем взяла его левую руку и положила себе на… ягодицу. Прямо на то место, где юбка обтягивала округлость. — А сюда можно? — спросил Гарри, и его голос сорвался на писк. — Можно, — Кларисса сжала его ладонь своей, заставляя ощупать себя. — Всё можно. Мы тебе разрешаем. Гарри сидел между ними, красный как помидор, с руками, которые женщины сами положили на свои тела, и не понимал, как это вообще происходит. Он должен был отстраниться. Крикнуть. Выбежать. Но его тело словно налилось свинцом, и единственное, что он мог — это дышать и чувствовать. Эмма снова поцеловала его. Теперь её язык двигался медленно, почти лениво, дразня. Кларисса водила его рукой по своей ягодице, сжимала пальцы Гарри, заставляя их чувствовать ткань юбки, тепло тела под ней. — Какая у тебя рука, — прошептала Кларисса ему в ухо. — Сильная. Нежная. Я хочу, чтобы ты меня трогал везде. Везде, понимаешь? Гарри не понимал. Или понимал, но боялся себе признаться. Эмма издала тихий стон — прямо в его рот. Гарри почувствовал вибрацию на своих губах и вздрогнул. — Какой он сладкий, — сказала Эмма, отрываясь от его губ. — Я сейчас растаю. — Не тай, — Кларисса усмехнулась. — Мы ещё не закончили. Она взяла Гарри за подбородок, повернула его голову к себе и поцеловала — так же глубоко, с языком. Гарри уже не сопротивлялся. Он просто закрыл глаза и позволил. Её язык был горячим и настойчивым, он заставлял отвечать, и Гарри, сам не зная как, начал двигать своим языком в ответ. — Вот так, — прошептала Кларисса, отстраняясь на секунду. — Учишься быстро. Эмма тем временем водила его рукой по своей груди — вверх-вниз, круговыми движениями. Гарри чувствовал, как под тканью твердеет сосок, и это его пугало и завораживало одновременно. — Ещё, — попросила Эмма. — Не останавливайся. Гарри не останавливался. Его пальцы двигались сами — по груди, по шее, по плечам. Он гладил её так же, как гладил своих ледяных пауков — нежно, осторожно, почти ласково. Кларисса стонала ему в ухо — тихо, протяжно, заставляя краснеть ещё сильнее. — Ты даже не представляешь, как хорошо, — шептала она. — Когда ты касаешься. Твоя магия, наверное, в этом помогает? Ты гладишь — и тепло разливается. Гарри не знал про магию. Он знал только, что его тело горит, а внизу живота стало тесно и горячо, и это было новое, пугающее ощущение. — Пожалуйста, — прошептал он. — Не надо больше. — Надо, — сказали они хором. — Надо, котик. Ты должен привыкать. Должен учиться. — Учиться чему? — Как доставлять удовольствие женщинам. Они снова поцеловали его — одновременно. Эмма в губы, Кларисса в шею, с двух сторон, как в тисках. Гарри застонал — не от боли, от переполнявших его ощущений. Его руки, которые всё ещё лежали на их телах, сжались сами собой. — Осторожнее, — выдохнула Кларисса, когда его пальцы впились в её ягодицу. — Не так сильно. Нежнее. Мы не железные. — Извините, — прошептал Гарри, ослабляя хватку. — Ничего, — она поцеловала его в плечо. — Научишься. Они ещё несколько минут тискали его, целовали, заставляли гладить себя. Гарри уже не соображал, где его руки, где чужие тела, где заканчивается он и начинаются они. В голове шумело. Сердце колотилось как бешеное. — Девочки, — раздался голос Лили от двери. Все трое замерли. Лили стояла на пороге с папкой в руках. Её лицо было белым, потом красным, потом снова белым. В глазах — шок, гнев, и ещё что-то, что Гарри не смог распознать. — Что. Вы. Делаете. — каждое слово она произносила отдельно, с нажимом. — Мы… — начала Эмма, убирая руку Гарри со своей груди. — Мы просто… — Просто? Просто?! — Лили бросила папку на пол, и та разлетелась листами. — Вы целуете моего сына! В губы! С языком! Вы кладёте его руки себе на… на… Вы что, совсем охренели?! — Лили, мы выпили зелье, — попыталась оправдаться Кларисса. — Просто зелье для поднятия настроения. Мы не хотели ничего плохого. — Вы хотели его изнасиловать! — закричала Лили. — Нет! — в один голос воскликнули девушки. — Мы его любим! Мы просто… переборщили. — Переборщили?! Вы чуть не совратили ребёнка! Ему одиннадцать лет, чёрт возьми! Гарри сидел на диване (когда его туда переместили — он не помнил) с красным лицом, растрёпанными волосами и прикушенными губами. Его руки дрожали. Он не смотрел на маму. Стыд заливал его с головой. — Мам, — тихо сказал он. — Они правда не хотели ничего плохого. Просто… просто это зелье. — Заткнись, — Лили повернулась к нему. — Не защищай их. Они перешли все границы. — Но мне было не противно, — вырвалось у Гарри, и он сам испугался своих слов. Лили замерла. — Что? — Я говорю, — он поднял голову, и в его глазах, мокрых от слёз, горело что-то упрямое. — Мне не было противно. Я… я даже не знаю. Я не хотел, чтобы они останавливались. — Гарри! — Вы спросили — я ответил. — Он вытер глаза рукавом водолазки. — Я не знаю, что со мной происходит. Но мне было приятно. Даже когда они целовали меня с языком. Даже когда я трогал их… там. Мне было приятно. Лили посмотрела на него, потом на девушек, которые стояли бледные и испуганные (эффект зелья уже прошёл, сменившись паникой). — Уходите, — сказала она тихо. — Обе. И больше никогда не приближайтесь к моему сыну. Никогда. Поняли? — Лили, мы… — Поняли?! — Да, — кивнули они и выбежали из кабинета, спотыкаясь на пороге. Когда они ушли, Лили закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. — Гарри, — сказала она, закрывая лицо руками. — Что мы будем делать? Что с тобой делают эти женщины? Что они с тобой сделали? — Они меня поцеловали, — ответил Гарри, глядя в потолок. — Я трогал их грудь и задницу. И мне это понравилось. Теперь я извращенец? — Нет, — Лили убрала руки от лица. — Ты не извращенец. Ты… ты просто рано начал. — Мама, а вы ревнуете? — спросил он вдруг. Лили подняла на него глаза. — Что? — Вы ревнуете к ним? Потому что они меня поцеловали, а вы — нет? Потому что я трогал их, а вас — нет? Лили открыла рот, закрыла, снова открыла. — Не говори глупостей. — Я не говорю глупостей. Я видел, как вы смотрите на меня, когда они меня обнимают. У вас глаза горят. Не добрым огнём. Злым. Ревнивым. Лили встала, подошла к дивану, села рядом с сыном. Взяла его за руку. — Да, — сказала она после долгого молчания. — Ревную. Безумно. Потому что ты мой. И я не хочу ни с кем тебя делить. Даже если это… неправильно. — А если я хочу, чтобы вы меня поцеловали? Как они? И положили мои руки туда, куда они положили? Лили посмотрела на него. В его глазах — серых, как утренний туман — не было похоти. Было любопытство, доверие и огромная потребность в любви. — Не сейчас, — сказала она. — Не сегодня. Ты слишком мал. И я слишком напугана. — Когда? — спросил Гарри. — Не знаю. Может быть, никогда. Может быть, когда ты вырастешь. Она обняла его, прижала к себе, и Гарри уткнулся носом в её плечо. Он больше не плакал. Он просто дышал — ровно, глубоко, успокаиваясь. — Мама, — прошептал он. — Вы лучше их. — Знаю, — ответила Лили. — Я знаю. Они сидели так до вечера. А когда стемнело, Лили взяла Гарри за руку и повела домой, не сказав ни слова секретаршам, которые жались в коридоре, не решаясь подойти. Дома она налила ему горячего какао, укутала в плед и села рядом. — Я не сержусь на тебя, — сказала она. — И на них — тоже. Немного. Но если они ещё раз посмеют… — Не посмеют, — перебил Гарри. — Они испугались. — И правильно. Потому что если кто-то посмеет тронуть моего сына без его согласия — я этому человеку голову оторву. Гарри улыбнулся — устало, но тепло. — Спасибо, мама. — За что? — За то, что вы есть. Она поцеловала его в лоб, но в губы — не стала. Слишком свежи были воспоминания. Слишком много всего произошло. А ночью, когда Гарри уже спал, Лили сидела у окна, смотрела на луну и думала. «Что мы делаем? Куда мы катимся? Почему моя единственная радость — это мой собственный сын? Почему я ревную его к другим женщинам? Почему я хочу быть на их месте?» Ответа не было. Была только луна — холодная, далёкая, такая же серая, как лёд Гарри. «Инцест — дело семейное», — снова подумала Лили и горько усмехнулась. Она легла в свою кровать (не в его, сегодня она решила спать отдельно) и долго ворочалась, прежде чем сон пришёл. А где-то в коридоре, на потолке, сидел серый паук и смотрел на неё восемью глазами. Гарри спал. Но его магия не спала никогда.Засосы, танцы и утренний кофе Гарри проснулся от того, что шея болела. Не сильно — так, неприятно, будто кто-то целый час сосал кожу. Он потянулся, сел на кровати и по привычке пощупал место, которое саднило. И замер. Под пальцами — шершавая, чуть припухшая поверхность. Гарри сполз с кровати, подошёл к зеркалу, висевшему на дверце шкафа, и присмотрелся. На шее, чуть ниже левого уха, красовался тёмно-фиолетовый засос. Размером с небольшую монету. Края немного желтоватые, в центре — почти чёрные. — Что за… — прошептал Гарри, проводя пальцем по отметине. Память услужливо подсунула картинку: вчера, министерский кабинет, Эмма, которая целовала его шею сзади. Да, она была там. И Кларисса. И их губы, языки, руки. Гарри покраснел, но не от смущения — от злости. «Они оставили след, — подумал он. — Как клеймо. Как будто я их собственность». Он попытался прикрыть засос воротником ночной рубашки, но рубашка была с широким вырезом, и фиолетовое пятно выглядывало, как позорное тавро. — Чёрт, — выругался он тихо. — Чёрт, чёрт, чёрт. Надо было что-то делать. Мама скоро проснётся. Если она увидит… Лили увидела. Она вошла на кухню, когда Гарри, надев футболку с высоким воротом (единственную, какая нашлась), пытался сделать вид, что ничего не случилось. Но воротник всё равно сползал, и когда Гарри потянулся за кружкой, фиолетовое пятно мелькнуло перед глазами Лили. — Гарри, — голос её был спокойным. Слишком спокойным. — Да, мам? — Подойди. Он подошёл, чувствуя, как внутри всё холодеет. Лили взяла его за подбородок, повернула голову в сторону и… замерла. — Это что? — спросила она, разглядывая засос. Её пальцы дрожали. — Ничего, — попытался соврать Гарри. — Просто укусил кто-то. Комар. — Комар в декабре? — Лили прищурилась. — Комар, который оставляет засосы? Гарри, ты меня за дуру держишь? Он молчал, опустив глаза. — Это Эмма? — спросила Лили, и её голос стал тихим, почти шёпотом. — Или Кларисса? Они вчера тебя целовали в шею. Я видела. Я думала, что остановила их вовремя, но… они успели оставить эту гадость? — Мама, я… — Отвечай! — она почти крикнула, но тут же взяла себя в руки. — Извини. Я не хотела кричать. Просто… боже, Гарри, как они посмели? Ты ребёнок! — Я не ребёнок, — тихо сказал он, поднимая глаза. — Мне почти одиннадцать. И я разрешил. Я не отталкивал их. Так что это и моя вина. Лили смотрела на него долго. Потом взяла за руку, отвела в ванную, усадила на край ванны, а сама достала из шкафчика баночку с мазью — заживляющей, для синяков. — Сиди смирно, — сказала она, открывая баночку. — Я сейчас уберу это безобразие. — Не надо, — Гарри отстранился. — Пусть остаётся. — Что?! — Пусть остаётся, — повторил он. — Это память. — Гарри, это след от чужой женщины на шее моего сына! Ты понимаешь, как это выглядит? Что обо мне подумают? Что я не смотрю за ребёнком? Что я позволяю тебе… — А вы и не смотрите, — перебил он. — Вы работаете. А они меня целуют. И мне нравится. Простите, но мне нравится. Лили опустила руку с баночкой. В её глазах мелькнуло что-то — боль, гнев, обида. — Нравится? — переспросила она. — Тебе нравится, когда чужие женщины тебя лапают? Когда оставляют на тебе свои метки? — А вы хотите оставить свои? — спросил Гарри, глядя ей прямо в глаза. Тишина повисла в ванной. Слышно было только, как капает вода из крана и бьётся сердце Гарри — тяжело, медленно, но с каждым ударом всё громче. — Что ты сказал? — прошептала Лили. — Я спросил, хотите ли вы оставить свою метку. Вместо их. Чтобы я знал, чей я. Лили поставила баночку на полку. Медленно, как во сне, подошла к сыну, встала между его коленями (он сидел на краю ванны, так что их лица оказались на одном уровне). Взяла его лицо в ладони. — Ты уверен? — спросила она. — Уверен, — ответил он, и его голос не дрожал. — Тогда смотри на меня. И не отводи глаз. Она наклонилась и поцеловала его шею — с другой стороны, не там, где был старый засос, а справа, где кожа была чистой, бледной, почти прозрачной. Гарри почувствовал её губы — мягкие, тёплые. Потом язык — влажный, настойчивый, который начал рисовать круги на его коже. Потом лёгкое посасывание, от которого по телу разлилась волна мурашек. — Мама… — прошептал он. — Молчи, — сказала она, не отрываясь от его шеи. — Молчи и не двигайся. Она целовала его долго. Не грубо, как Эмма, а нежно, почти ласково, но с такой собственнической силой, что Гарри чувствовал — она не просто ставит засос. Она отмечает территорию. Она говорит всему миру: «Это мой сын. Только мой. И никто не посмеет его трогать». Когда она отстранилась, на шее Гарри красовался свежий, ярко-фиолетовый след — больше и насыщеннее, чем тот, что оставили девушки. — Вот так, — сказала Лили, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Теперь ты знаешь, чей ты. — Ваш, — выдохнул Гарри, проводя пальцами по новому засосу. Он был горячим и немного саднил. — А старый уберём. — Давайте. Лили снова взяла баночку с мазью, нанесла толстый слой на ватный диск и приложила к фиолетовому пятну слева. Гарри поморщился — мазь холодила и щипала одновременно. — Потерпи, — сказала Лили. — Через час исчезнет. — А этот? — он показал на новый засос. — Этот останется. На несколько дней. Чтобы ты помнил, кому принадлежишь. — Я и так помню, — Гарри улыбнулся. — Я всегда помню. --- Остаток дня прошёл странно. Лили работала из дома (взяла отгул, сказав, что «ребёнок плохо себя чувствует»). Гарри сидел в гостиной, делал уроки по магловской математике, но то и дело ловил на себе её взгляд — изучающий, тёплый, немного виноватый. — Ты на меня обижаешься? — спросила Лили, когда он отложил тетрадь. — За что? — За то, что я… поставила тебе засос. Как животное. — Нет, — он покачал головой. — Вы не животное. Вы… вы просто меня любите. — Слишком сильно, — она вздохнула. — Ненормально сильно. — А мне нравится, — он встал, подошёл к ней, сел на пол у её ног и положил голову ей на колени. — Мне нравится, когда вы меня любите слишком сильно. Лили запустила пальцы в его волосы, начала гладить. — Гарри, мы должны поговорить. — О чём? — О том, что происходит между нами. О поцелуях. О засосах. О… о том, куда это может завести. — А куда это может завести? — он поднял на неё глаза, и в них была такая детская искренность, что Лили стало больно. — Не знаю, — честно ответила она. — Но я боюсь. Боюсь, что мы перейдём черту. Боюсь, что я не смогу остановиться. Боюсь, что ты вырастешь и возненавидишь меня за то, что я… — Никогда, — перебил он. — Я никогда вас не возненавижу. Даже если мы перейдём все черты. Все, какие есть. Лили наклонилась, поцеловала его в макушку. — Ты слишком хороший для меня, — прошептала она. — Слишком хороший для этого мира. — Это вы хорошая, — ответил он. — Самая лучшая. Они сидели так долго. Потом Лили сказала: — Помнишь, я обещала научить тебя танцевать? — Помню. — Пойдём, — она встала, протянула ему руку. — Сейчас самое время. Музыку включим магловскую, старую. Ту, что я любила в юности. Гостиная преобразилась. Лили сдвинула кресла, освободила середину комнаты, колдованным движением зажгла свечи в канделябрах (хотя было ещё светло, но для настроения). Магнитофон — старый, ещё джеймсовский — заиграл что-то медленное, с тягучим женским вокалом. — Иди ко мне, — сказала Лили, раскрывая объятия. Гарри подошёл. Она взяла его за руку, положила другую ему на талию. Он положил свою ладонь ей на плечо. — Держи спину прямо, — учила она. — Не смотри в пол. Смотри мне в глаза. — Я выше вас? — спросил он, замечая, что их рост почти сравнялся — его 160 сантиметров против её 165. — Почти, — она улыбнулась. — Через год догонишь. А через два — перегонишь. Они задвигались. Сначала неуклюже — Гарри наступал на ноги, сбивал ритм, считал про себя «раз-два-три». Но Лили была терпеливой. Она кружила его по комнате, шептала счёт на ухо, смеялась, когда он путал шаги. — Ты как мой маленький медвежонок, — сказала она, когда Гарри наконец перестал смотреть на ноги и расслабился. — Неуклюжий, но милый. — Я не медвежонок, — насупился он. — Я почти мужчина. — Мужчины умеют танцевать, — парировала Лили. — А я учусь. — Учись быстрее. Она ускорила темп, закружила его так, что у Гарри закружилась голова. Он вцепился в её плечи, чтобы не упасть. — Держи, — крикнула она сквозь смех. — Держи меня! — Держу! Он поймал ритм. Ноги пошли сами — раз-два-три, раз-два-три. Гарри повёл — нет, не повёл, но хотя бы перестал быть бревном. Лили прижалась к нему ближе, положила голову ему на плечо. — Хорошо, — прошептала она. — Очень хорошо. — У меня получается? — спросил Гарри, чувствуя тепло её тела через тонкую ткань блузки. — Получается. Ты быстро учишься. — Как и всему, — сказал он, сжимая её талию чуть крепче. Они танцевали, пока не стемнело. Потом Лили зажгла ещё свечи, поставила другую песню — более медленную, почти колыбельную. — Теперь просто стой, — сказала она, обнимая его за шею. — И качайся. Не надо сложных па. Гарри обнял её за талию. Они стояли почти неподвижно, лишь слегка покачиваясь в такт музыке. Лили водила пальцами по его спине, он — по её. — Ты пахнешь дыней, — сказала она. — Это вы пахнете цветами. — Я люблю твой запах, — она уткнулась носом в его шею, туда, где красовался новый засос. — Я люблю всё, что связано с тобой. Гарри не ответил. Он просто прижался щекой к её щеке и закрыл глаза. — Мама, — прошептал он. — Ммм? — Вы самая красивая женщина, которую я видел. Лили отстранилась, посмотрела на него. В свете свечей его лицо казалось вылепленным из мрамора — бледная кожа, чёрные кудри, золотые очки. Красивый. До боли красивый. — Ты тоже, — ответила она. — Ты самый красивый мужчина в моей жизни. — Я не мужчина. Мне почти одиннадцать. — Для меня — мужчина. Самый главный. Она наклонилась и поцеловала его. В губы. Не по-матерински, а по-настоящему — взрослым поцелуем, с языком. Гарри замер на секунду, а потом ответил. Неумело, но искренне. Его руки скользнули с её талии на спину, прижали ближе. — Вот так, — прошептала Лили, отрываясь от его губ. — Вот так целуй женщину, которая тебе нравится. — А вы мне нравитесь? — спросил Гарри, тяжело дыша. — Очень, — она снова поцеловала его, на этот раз короче. — Слишком сильно для матери. Но мне всё равно. Гарри прижался к ней — всем телом, уткнувшись лицом в её шею. Его дыхание щекотало кожу. — Я вас люблю, — сказал он. — Больше всех на свете. — И я тебя, — Лили гладила его по спине, по волосам, по плечам. — Идиотски сильно. Болезненно сильно. — Это не болезнь, — возразил Гарри. — Это просто любовь. — Просто любовь, — повторила Лили, чувствуя, как сердце сжимается от нежности и страха. — Если бы она была простой. --- Они ещё долго танцевали, пока свечи не догорели почти до конца. Потом Лили сказала: — Тебе пора спать. Завтра рано вставать. — Я не хочу спать, — капризно сказал Гарри. — А надо. Растущему организму нужен отдых. Она проводила его в спальню, помогла раздеться (Гарри покраснел, когда она стянула через голову его футболку, оставив в одних штанах), укрыла одеялом. — Спокойной ночи, — сказала она, наклоняясь, чтобы поцеловать в лоб. — Мама, — Гарри перехватил её руку. — Оставайтесь со мной. Пожалуйста. — Я ненадолго, — она легла рядом, поверх одеяла, и Гарри сразу прижался к ней, как котёнок к тёплой печке. — Только пока не уснёшь. — А если я не усну? — Тогда я уйду. — Не уходите, — он обнял её за талию и зарылся носом в её плечо. — Вы пахнете так вкусно. И тёплые. — Ты тоже, — Лили погладила его по голове. — Спи. Гарри уснул быстро — дыхание выровнялось, рука ослабла. Лили поцеловала его в макушку, осторожно высвободилась и вышла из комнаты. Но спать не пошла. Сначала приняла душ (долгий, почти обжигающий, пытаясь смыть с себя странное, липкое ощущение греха), потом выпила стакан воды, потом села у окна и долго смотрела на луну. «Что я делаю, — думала она. — Я целую сына взрослыми поцелуями. Я ставлю ему засосы. Я ревную его к двадцатилетним девкам. Я… я хочу его. Не как мать. Как женщина». Она закрыла лицо руками и заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы не разбудить Гарри. «Я монстр, — подумала она. — Я хуже Тёмного Лорда. Он убивал. Я развращаю собственного ребёнка». Но даже сквозь слёзы она чувствовала тепло в груди — то самое, которое появлялось каждый раз, когда Гарри прижимался к ней. Она не могла от этого отказаться. Не хотела. «Инцест — дело семейное», — снова пронеслась глупая фраза. Лили вытерла слёзы, усмехнулась и пошла спать — в свою кровать, а не в его. Хотя очень хотелось лечь рядом. --- Утро наступило слишком быстро. Гарри проснулся от того, что солнечный свет бил прямо в глаза. Он сел, потянулся — мышцы приятно ныли после вчерашних танцев. Засос на шее всё ещё был — фиолетовый, яркий. Гарри прикоснулся к нему пальцами и улыбнулся. «Мамина метка, — подумал он. — Никто её не сотрёт». Он огляделся. Лили не было — она спала в своей комнате. Гарри тихонько, чтобы не разбудить, выполз из-под одеяла, натянул домашние штаны (чёрные, как и всё, что он носил) и, поскольку в комнате было тепло, остался без футболки. Тело у него было красивое. Не качковское, не перекачанное, но жилистое, сухое, с рельефом, который делал его похожим на статуэтку античного бога — только маленького. Мышцы на руках, на прессе (кубиков не было, но проступали очертания), на спине — всё это было результатом ежедневных тренировок, на которые Гарри никогда не жаловался. Он подошёл к зеркалу, критически оглядел себя. — Ничего, — сказал он себе. — Расти дальше. Он спустился на кухню, тихо, стараясь не шуметь. На кухне было прохладно, за окном серел рассвет. Гарри включил свет, достал мюсли, мёд, корицу, молоко. Кофемашина загудела, выпуская струю чёрного кофе в большую кружку (себе — с молоком и сахаром, маме — чёрный). — Ты проснулся? — раздался голос от двери. Гарри обернулся. Лили стояла на пороге в коротком халатике — шёлковом, персикового цвета, который едва прикрывал бёдра. Волосы растрёпаны после сна, глаза сонные, но уже блестят. — Я решил сделать завтрак, — сказал Гарри, отводя взгляд от её длинных ног. — Думал, вы ещё спите. — Проснулась от запаха кофе. — Она подошла ближе, положила руки ему на плечи. Он стоял к ней спиной, нарезая банан в тарелку с мюсли. — О, Гарри, ты без футболки. — Тепло, — ответил он, чувствуя, как её пальцы скользят по его плечам, по спине, по лопаткам. — Ты такой сильный, — прошептала она, прижимаясь грудью к его спине. — Такие мышцы. Откуда? — Тренируюсь каждый день, — он замер, когда её губы коснулись его плеча. — Мама, вы… — Я просто смотрю, — она поцеловала его в плечо, потом в шею (но не там, где засос, а выше). — Ты красивый, Гарри. Очень красивый. Иногда я забываю, что ты мой сын. — А кто я? — спросил он, положив нож. — Мужчина, — она развернула его к себе. Теперь они стояли лицом к лицу. Лили смотрела на его грудь, на живот, на ключицы — везде, где кожа была бледной и гладкой. — Мой мужчина. Она потянулась к его губам и поцеловала. Мягко, нежно, без языка — так, как целуют любимых. Гарри ответил, обнимая её за талию. Халат был тонким, и он чувствовал тепло её тела. — Доброе утро, — прошептала она, отрываясь. — Доброе утро, — ответил он. Она снова поцеловала его. Теперь дольше, чуть настойчивее, но всё ещё нежно. Потом отстранилась и провела пальцем по его губам. — Ты хочешь есть? — Да, — он кивнул. — Но сначала… можно я вас поцелую сам? — Можно, — она улыбнулась. Гарри наклонился и поцеловал её. Неловко, но старательно. Лили расслабилась в его руках, позволяя вести. Он целовал её так, как умел — неглубоко, но искренне, вкладывая в поцелуй всю свою детскую, почти отчаянную любовь. — Хорошо, — сказала Лили, когда он закончил. — Очень хорошо для начинающего. — Я учусь, — он покраснел. — У вас. — У меня плохой учитель. Я слишком тебя люблю. — Это не плохо, — он обнял её, прижал к себе. — Это лучшее, что есть в моей жизни. Она обняла его в ответ. Они стояли на кухне, среди мисок и кофемашины, обнажённые по пояс (Лили — в халате, который сползал с плеча), и чувствовали, как мир замирает. — Гарри, — сказала Лили, отстраняясь. — Нам нужно завтракать. Иначе всё остынет. — Да, — он отпустил её, но нехотя. Они сели за стол. Гарри налил кофе, подвинул тарелку с мюсли. Лили смотрела, как он ест — аккуратно, маленькими ложками, — и улыбалась. — Ты такой взрослый, — сказала она. — Сам завтрак приготовил. Сам кофе сварил. — Я часто так делаю, — ответил Гарри, жуя. — Вы просто не замечали, потому что спали. — Буду замечать теперь. Она доела, отставила тарелку, облизнула ложку — и Гарри снова покраснел. — Что? — спросила она невинно. — Ничего, — он уткнулся в кружку. Лили встала, обошла стол, села рядом с ним — не напротив, а рядом, на тот же стул, прижавшись бедром к его бедру. — Ты не выспался? — спросила она, гладя его по спине. — Выспался, — он положил голову ей на плечо. — Просто… много всего. — Много всего, — повторила она, целуя его в макушку. — Это наша жизнь теперь. Много всего. Они сидели так, пока кофе не остыл. Потом Лили встала, взяла его за руку. — Пойдём. Я научу тебя готовить яичницу. Настоящую. С помидорами. — Я умею. — Мою — не умеешь. Я покажу. Она повела его к плите, встала за спиной, обняла за талию, положила подбородок на плечо. — Бери сковородку. Ставь на огонь. Масло. Гарри выполнял команды, чувствуя её дыхание на своей шее. Её грудь прижималась к его спине, и это отвлекало. — Мама, я не могу сосредоточиться, — пожаловался он. — А не надо сосредотачиваться, — она поцеловала его в плечо. — Надо чувствовать. — Чувствовать что? — Меня, — она повернула его голову к себе и поцеловала в губы. Коротко, легко, но так, что у Гарри подкосились ноги. — Я сейчас уроню сковородку, — прошептал он. — Не уронишь, — она взяла его руку в свою и помогла разбить яйцо. Яичница получилась отличной. Гарри съел две порции, Лили — одну. Потом они выпили ещё по чашке кофе, и Лили сказала: — Гарри, мне нужно на работу. Всего на пару часов. Ты побудешь один? — Не хочу один, — он надул губы. — Пойду с вами. — Сегодня не надо. Я быстро. А ты почитай, отдохни. — Нет, — он упрямо мотнул головой. — Без вас скучно. Лили вздохнула, но улыбнулась. — Ладно. Одевайся. Только быстро. Гарри пошёл одеваться, но передумал — вернулся, обнял её сзади, пока она мыла посуду, и поцеловал в шею. Легко, почти невесомо. Потом — ещё раз, чуть ниже, там, где билась жилка. — Что ты делаешь? — спросила Лили, замирая. — Отвечаю, — он поцеловал её в шею в третий раз — и на этот раз не просто поцеловал, а прикусил. Не больно, скорее щекотно. Сосал недолго, секунды три, но когда отстранился, на бледной коже Лили остался маленький розовый след — не засос даже, а так, лёгкое покраснение. — Вот, — сказал Гарри с гордостью. — Теперь вы тоже с меткой. Лили повернулась, посмотрела на него. В глазах — удивление, нежность, и капелька того самого огня, который она пыталась спрятать. — Ты… — начала она. — Я вас пометил, — перебил он. — Как вы меня. Теперь вы моя. Она хотела сказать что-то строгое, но вместо этого рассмеялась — звонко, по-девчоночьи, как не смеялась давно. — Гарри Поттер, — сказала она, качая головой. — Ты неисправим. — Это вы меня таким сделали. — И правильно сделала. Она поцеловала его в лоб, взяла за руку и повела одеваться. А на шее у неё розовело маленькое пятно — метка, которую оставил её сын. Метка собственности. И Лили, как ни странно, была счастлива.Ревность на снегу Лили Поттер окончательно потеряла голову. Она понимала это, когда просыпалась и первым делом искала взглядом Гарри. Понимала, когда надевала его футболку — чёрную, с длинным рукавом, которая была ей великовата в плечах, но так вкусно пахла дыней и бананом. Понимала, когда ловила себя на том, что смотрит на него, спящего, и не может отвести глаз. «Ты влюбилась, — шептал внутренний голос. — В своего собственного сына. И сильнее, чем когда-либо в Джеймса. Раз в триста, не меньше». Лили не спорила. Она давно перестала с собой спорить. Вещи Джеймса — все, до последней мантии и метлы — отправились на помойку ещё месяц назад. Она выбросила их без сожаления, даже не оглянувшись. Гарри спросил тогда: «А где папины вещи?», и Лили ответила: «Они нам больше не нужны». Он не стал уточнять. Он понял. Теперь в шкафу Лили висели только её платья, блузки, юбки — и несколько футболок Гарри, которые она стащила и носила как домашние. Ей нравилось, что ткань помнит его тело, его тепло, его запах. Когда она ложилась спать в его футболке, ей снились цветные сны — о нём, о них, о том, как он вырастет и они будут вместе. По-настоящему вместе. Как мужчина и женщина. — Ты опять мою футболку надела? — спросил Гарри, заходя на кухню. Он только что проснулся, заспанный, с растрёпанными кудрями, в одних штанах. Тело — сухое, жилистое, с проступающими мышцами — слегка розовело от утреннего холода. — Твоя футболка удобнее, — Лили отхлебнула кофе и улыбнулась. — И пахнет тобой. — А моя где? — В стирке. — Врёте, — Гарри подошёл, обнял её со спины, положил подбородок на плечо. — Вы просто не хотите отдавать. — Не хочу, — согласилась Лили, поворачивая голову и целуя его в висок. — Будешь ходить без футболки. Мне нравится. — Вы извращенка, — сказал он, но без злобы, скорее ласково. — А ты мой извращенец. Идём завтракать. Они сели за стол. Гарри ел мюсли с мёдом и корицей, Лили — тост с джемом. Молчали, но молчание было тёплым, домашним. — Любимый, — вдруг сказала Лили, и Гарри поперхнулся молоком. — Что? — Любимый, — повторила она, глядя на него с невинным видом. — Ты мой любимый. — Мама, вы… вы что, теперь меня так будете называть? — А ты против? Гарри покраснел, вытер губы салфеткой. — Нет, — сказал он тихо. — Не против. — Дорогой, — добавила Лили, наслаждаясь его реакцией. — Солнышко. Зайчик. Мой маленький… — Хватит, — засмеялся Гарри, закрывая лицо руками. — Хватит, мама! Вы меня смущаете. — А я хочу тебя смущать, — она встала, обошла стол, села к нему на колени (он охнул от неожиданности, но руки сами обхватили её талию). — Я хочу, чтобы ты всегда краснел, когда я тебя так называю. — Вы ненормальная, — прошептал он, глядя ей в глаза. — Ненормальная, — согласилась она и поцеловала его в губы. Коротко, по-утреннему, как целуют мужа перед работой. — А ты мой нормальный. Самый лучший. Она слезла с его колен, убрала посуду. — Мне сегодня нужно в Министерство на пару часов, — сказала она, вытирая руки. — Потом вернусь, и погуляем. Хорошо? — А можно я на спортплощадку схожу? — спросил Гарри. — Погода хорошая, снег выпал. Хочется подышать. — Конечно, — Лили погладила его по голове. — Только оденься теплее. И не снимай футболку на морозе — простудишься. — Не простужусь, — усмехнулся он. — Я никогда не болею. — Всё равно. Не снимай. — Хорошо, мама. Она ушла переодеваться. Через пять минут вышла в пальто и сапогах, с сумкой, набитой документами. Гарри уже стоял у двери, накинув куртку и натянув спортивные штаны. — Пока, любимый, — сказала Лили, чмокнув его в щёку. — Пока, мама, — ответил он, а потом, когда она уже взялась за дверную ручку, добавил шёпотом: — Лили. Она обернулась. — Что ты сказал? — Лили, — повторил он громче, с улыбкой. — Вы же меня называете по-всякому. А я вас — по имени. Когда хочу подразнить. Она хотела сделать строгое лицо, но не смогла — рассмеялась. — Ах ты, маленький нахал, — она подлетела к нему, схватила за воротник куртки и поцеловала — не в щёку, а в губы, по-взрослому, с лёгким прикусом. — Будешь меня дразнить — получишь. — А мне нравится получать, — ответил Гарри, облизывая губы. — Всё, иди уже, — она отпустила его и открыла дверь. — А то я с тобой на работу не уйду. Гарри вышел, на ходу застёгивая куртку. Лили осталась у окна, смотреть, как он идёт по заснеженной улице. Его чёрные кудри развеваются на ветру, куртка расстёгнута, несмотря на мороз, а походка — уверенная, почти взрослая. «Красивый, — подумала она. — Мой. Только мой». --- Спортплощадка находилась в пятнадцати минутах ходьбы от дома. Это было новое место, оборудованное магловским советом: турники разной высоты, брусья, лавка для пресса, пара гантелей (лёгкие, на пять и восемь килограммов), даже беговая дорожка под навесом. Гарри любил это место. Здесь он мог тренироваться без помех, на свежем воздухе, слушая только своё дыхание и скрип снега под ногами. Он пришёл, скинул куртку на скамейку, пару минут размялся — наклоны, вращения, выпады. Потом подошёл к турнику. Подпрыгнул, подтянулся раз, другой, третий. Дышал ровно, мышцы работали без напряжения — тело привыкло к нагрузкам. После пятнадцатого подтягивания ему стало жарко. Гарри спрыгнул, стянул футболку через голову и бросил на скамейку, рядом с курткой. Остался в одних чёрных спортивных штанах и таких же кроссовках. Ветер холодил кожу, но Гарри это нравилось — холод закалял, делал его сильнее. Он перешёл к брусьям, сделал три подхода по двадцать отжиманий. Потом — пресс: пятьдесят подъёмов на лавке. Потом — гантели: по двадцать махов каждой рукой. К телу уже привыкли, но Гарри знал: до предела далеко. Он мог больше. Намного больше. Но не торопился — дисциплина требовала постепенности. — Здравствуйте, молодой человек, — раздался голос от входа. Гарри обернулся. Три девушки стояли у ограждения, смотрели на него. Им было лет по пятнадцать — старшеклассницы, наверное, из местной школы. Одна — высокая шатенка в синей шапке, вторая — русая с кудряшками, третья — брюнетка с короткой стрижкой. Все в пуховиках, варежках, с розовыми от мороза щеками. — Здравствуйте, — ответил Гарри, опуская гантель. — А вам не холодно без футболки? — спросила шатенка, подходя ближе. Её глаза скользнули по его груди, плечам, рукам. Она покраснела, но не отвела взгляд. — Нет, — коротко ответил Гарри. — Привык. — Вы тут один тренируетесь? — спросила русая, тоже подходя. — Мы часто мимо ходим, но вас раньше не видели. — Я недавно начал сюда ходить, — сказал он, берясь за гантель снова. — А вы? — Мы просто гуляем, — брюнетка пожала плечами. — У нас физкультуры сегодня нет, вот и… Увидели вас. Решили познакомиться. Девушки переглянулись. Шатенка сделала шаг вперёд. — Меня Алиса зовут, — сказала она. — А это Ирма и Дженни. — Гарри, — представился он, не прекращая упражнение. — Гарри, красивое имя, — Алиса наклонила голову набок, чуть кокетливо. — А вам сколько лет? Пятнадцать? Шестнадцать? Гарри усмехнулся. Поставил гантель на место, выпрямился. — Мне десять, — сказал он ровно. Тишина. Девушки переглянулись. Потом все трое расхохотались. — Да ну! — воскликнула Ирма (русая). — Не может быть! Вы выше меня, а мне тринадцать! — Правда, — Гарри пожал плечами. — Рост у меня такой. Генетика. — Но вы выглядите… взрослее, — Дженни (брюнетка) покраснела ещё сильнее. — У вас мышцы, лицо… Вы точно не десять? — Точно, — Гарри отошёл к скамейке, взял бутылку с водой, сделал глоток. — Хотите — проверьте по документам. Но я не вру. Девушки замолчали. Алиса окинула его взглядом — от мокрых от пота кудрей до кроссовок. — А вы симпатичный, — сказала она наконец. — Даже очень. Для десяти лет. — Спасибо, — Гарри чувствовал себя неловко. Он не привык к такому вниманию от незнакомых девушек. Эмма и Кларисса были другими — они знали его с детства, они были почти родными (пока не перешли все границы). А эти… Эти смотрели на него как на кусок торта в витрине. — Вы без очков? — спросила Ирма, заметив лежащую на скамейке оправу. — У вас проблемы со зрением? — Нет, — Гарри снял очки? (Нет, он уже был без очков — он снял их перед тренировкой). — Я ношу их для красоты. — Для красоты? — Дженни рассмеялась. — Вам они не нужны. Вы и без них красивый. Очень. Гарри покраснел. Взял полотенце, вытер лицо, шею. — Вы смущаете меня, — сказал он. — А ты нас смутил, — Алиса сделала шаг ближе. — Мы думали, ты старше. А ты ещё ребёнок. — Я не ребёнок, — возразил Гарри, и в его голосе проскользнули стальные нотки. — Я почти мужчина. — Мужчины не краснеют, когда их хвалят, — парировала она. — Краснеют, если их хвалят красивые девушки, — ответил Гарри, и сам удивился своей смелости. Девушки переглянулись. Ирма хихикнула. — Так ты ещё и подкатываешь? — спросила она. — В десять лет? — Я не подкатываю, — он надел футболку (не потому что замёрз, а чтобы спрятать смущение). — Я просто говорю правду. Вы красивые. Особенно брюнетка. Дженни покраснела до корней волос. — Вот это да, — протянула Алиса. — А родители знают, что их сын такой смелый? — Мама знает, — Гарри застегнул куртку. — И она не против. — А папа? — спросила Ирма. Гарри помрачнел на секунду. — Папы нет, — сказал он коротко. — Он погиб. — Извини, — девушки смутились. — Мы не хотели… — Ничего, — он улыбнулся. — Это было давно. Наступила неловкая пауза. Потом Дженни сказала: — Гарри, а можно мы будем приходить сюда, когда ты тренируешься? Просто… смотреть. Ты очень здорово делаешь упражнения. Нам бы поучиться. — Приходите, — он пожал плечами. — Я не против. — А может, ты нас научишь? — Алиса кокетливо наклонила голову. — Подтягиваться, например. — Вы не подтянетесь, — честно сказал Гарри. — У девушек слабее верхний плечевой пояс. Но если хотите, могу показать упражнения для спины. — А ты заботливый, — Ирма улыбнулась. — Для десяти лет. — Меня мама воспитала, — он взял очки, надел их (из-за привычки, хотя зрение было идеальным). — Она у меня строгая. — И красивая, наверное, — предположила Дженни. — Очень, — Гарри кивнул. — Самая красивая. Девушки снова переглянулись. В их взглядах читалось лёгкое разочарование — они поняли, что мальчик смотрит на свою мать как на идеал, и конкурировать с ней бесполезно. — Ладно, — Алиса вздохнула. — Мы пойдём, наверное. А то замёрзли. — А вы тренируйтесь дальше, — Ирма махнула рукой. — Пока, Гарри. — Пока, — ответил он. Дженни задержалась на секунду, посмотрела на него с каким-то странным выражением. — Знаешь, — сказала она тихо. — Возраст — всего лишь цифры. Любовь не имеет возраста. Если когда-нибудь захочешь с кем-то поговорить по-настоящему… мы часто гуляем здесь. Приходи. Гарри посмотрел на неё. В её глазах не было кокетства — только искренность. — Спасибо, — сказал он. — Я подумаю. Девушки ушли, оглядываясь. Гарри остался один, постоял минуту, потом снял куртку, футболку и продолжил тренировку. Но мысли его были далеко. «Любовь не имеет возраста», — повторил он про себя. — «А что, если я люблю маму? Не как сын, а как мужчина? Это правильно?» Ответа он не знал. Но знал одно: Лили была красивее этих девушек в сто раз. И он не променял бы её ни на кого. --- Лили появилась через час. Она закончила дела в Министерстве быстрее, чем думала, и решила зайти за Гарри — погода портилась, начиналась метель. Она вошла на спортплощадку и замерла. Гарри стоял на турнике, подтягиваясь на одной руке. Вторая рука висела вдоль тела. Футболки не было — он снова снял. Тело блестело от пота, кудри прилипли ко лбу, дыхание было ровным, несмотря на нагрузку. А у ограждения, сложив руки на груди, стояли три девушки. Лет пятнадцати. И смотрели на Гарри так, как смотрят на победителя конкурса красоты — с восторгом, вожделением, желанием. Лили почувствовала, как кровь прилила к лицу. Не от холода — от ярости. — Гарри! — окликнула она громко. Он спрыгнул, обернулся. — Мама? Вы уже пришли? — Да, — она подошла, встала между ним и девушками. — Ты собираешься? — Почти закончил, — он начал натягивать футболку, но Лили схватила его за руку. — Нет. Сейчас. Одевайся и пойдём. — Но… — Я сказала — пойдём. Гарри посмотрел на неё, потом на девушек. Те стояли, приоткрыв рты, и переводили взгляды с Лили на него, с него на Лили. — До свидания, — сказал он девушкам вежливо. — Пока, Гарри, — ответила Дженни, и в её голосе слышалась грусть. Лили схватила Гарри за руку (не за локоть, а за пальцы, как в детстве) и потащила к выходу. — Мама, вы чего? — спросил он, когда они отошли достаточно далеко. — Я же ничего не сделал. — Ты стоял перед ними без футболки! — зашипела Лили. — Ты тренировался, а они глазели! Как на экспонат! — Они сами подошли, — возразил Гарри. — Я не звал их. — А ты мог их прогнать! — Зачем? Они вежливые. Спрашивали, как меня зовут. Говорили, что я красивый. Лили резко остановилась. Повернулась к нему. — Кто говорил? — Девушки. Все трое. — И что ты им ответил? — Сказал спасибо. — Только? — Ещё сказал, что они красивые, — признался Гарри, глядя в сторону. Лили закрыла глаза, сделала глубокий вдох. — Гарри, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ты мой. Ты понял? Мой. Я не хочу, чтобы на тебя смотрели другие женщины. Тем более какие-то пятнадцатилетние девки, которые… — Мама, вы ревнуете, — перебил он, глядя на неё с лёгкой усмешкой. — Да, — она не стала отрицать. — Ревную. Безумно. До зубного скрежета. Потому что ты мой, и я не собираюсь ни с кем тебя делить. Даже с этими… — Лили, — сказал он, используя её имя, чтобы успокоить. — Лили, посмотрите на меня. Она подняла глаза. Он стоял перед ней — замерзший, красный, с развевающимися на ветру кудрями — и улыбался. — Я никуда от вас не денусь, — сказал он. — Я вас люблю. Только вас. Эти девушки… они просто глупые школьницы. Им я не нужен. Им нужен красивый мальчик, чтобы похвастаться перед подружками. А вы… вы мне нужны. Вы — моя жизнь. Лили почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. — Обещаешь? — спросила она. — Обещаю, — он шагнул вперёд, обнял её, прижал к себе. — Только вы. Всегда. Она уткнулась носом в его мокрую от пота шею и вдохнула его запах — дыня, банан, адреналин, жизнь. — Пойдём домой, — сказала она. — Я сделаю тебе горячий шоколад. — С маршмеллоу? — С маршмеллоу, — пообещала она. Они пошли домой, держась за руки. Метель начиналась, снежинки кружились в воздухе, оседали на их волосах, плечах. Гарри чихнул — впервые за долгое время — и Лили нахмурилась. — Ты всё-таки простудился? — спросила она с тревогой. — Нет, — он улыбнулся. — Это от снега. — Дома я тебя осмотрю. И если что — заставлю пить чай с малиной. — Вы меня заставляете, — он закатил глаза, но беззлобно. --- Дома Лили раздела его, как маленького — стянула куртку, футболку (положила в стирку, но предварительно понюхала), укутала в плед. Гарри сидел на диване, с ногами, и смотрел, как она колдует у плиты. — Вы мою футболку унесли, — заметил он. — Она грязная. — Вы её нюхали. — Не нюхала. — Нюхали, я видел. Лили покраснела, не оборачиваясь. — Не выдумывай. — Нюхали, нюхали, — Гарри засмеялся. — Лили Поттер нюхает футболку своего сына. Что скажут в Министерстве? — Скажут, что у меня странный сын, — она поставила перед ним кружку с шоколадом, уселась рядом, под плед. — И странные привычки. — Вы тоже странная, — он отхлебнул, обжёгся, зашипел. — Осторожно, горячо. — Знаю, — он подул на кружку. — Мама, а вы меня правда ревнуете к тем девушкам? — Правда. — Даже к тем, которые старше? — Особенно к тем, которые старше. Они могут быть настойчивыми. — А вы настойчивее? — он посмотрел на неё из-под кружки. Лили отобрала у него кружку, поставила на стол, взяла его лицо в ладони. — Я гораздо настойчивее, — сказала она и поцеловала его. Долго, с языком, с прикусами, с тихими стонами в губы. Гарри ответил — уже не так неумело, как раньше. Его руки скользнули под плед, обняли её за талию, прижали ближе. — Вот так, — прошептала Лили, отрываясь. — Теперь ты знаешь, что такое настойчивость. — Вы меня убьёте когда-нибудь, — выдохнул Гарри, тяжело дыша. — Не убью, — она погладила его по щеке. — Сделаю самым счастливым. Он улыбнулся и прижался к ней, уткнувшись в её плечо. — Лили, — прошептал он. — Ммм? — Я вас люблю. Больше всех на свете. — И я тебя, — она поцеловала его в макушку. — Моего любимого, дорогого, самого красивого мальчика. — Мужчины, — поправил он. — Самого красивого мужчины, — поправилась она. За окном выла метель, засыпая снегом Годрикову Впадину. А в маленьком доме на окраине мать и сын сидели на диване, укрытые одним пледом, и смотрели, как танцуют снежинки за стеклом. Был декабрь 1990 года. До одиннадцатого дня рождения Гарри оставалось чуть больше полугода — ровно до тридцать первого июля, когда он станет на год взрослее, а они — ещё на шаг ближе к той черте, которую уже давно переступили, просто не замечали. — Скоро Рождество, — сказала Лили. — А потом мой день рождения, — добавил Гарри. — Что ты хочешь в подарок? — Вас, — ответил он, не раздумывая. — Ты меня уже получил, — она улыбнулась. — В прошлом году. И в позапрошлом. И всегда будешь получать. — Тогда ничего не надо, — он закрыл глаза. — У меня уже есть всё. Она поцеловала его в веки, в нос, в губы. — Спи, любимый. — Спокойной ночи, Лили. — Спокойной ночи, Гарри. И они уснули так, на диване, под шум метели и тихий треск дров в камине. А серый паук на потолке свернулся клубочком и тоже заснул, потому что его хозяину не нужно было сейчас ни шпионить, ни наблюдать. Он был там, где хотел быть. Дома. С любимой женщиной.