Внимание твое это утопия..

Кровь, память и семнадцать лет Страх оказался сильнее разума. Лили поняла это в ту ночь, когда метель стихла, а она осталась одна в темноте спальни. Гарри спал на диване в гостиной — она слышала его ровное дыхание через стену. Но не могла уснуть. Перед глазами стояли те девушки на спортплощадке — молодые, свежие, с тугими задницами и упругими грудями. Им не нужно было краситься, чтобы выглядеть привлекательно. Им не нужно было бояться морщин или седины. «А мне нужно, — думала Лили, глядя в потолок. — Мне тридцать три. Скоро тридцать четыре. А он растёт. Через пять лет ему будет шестнадцать — самый сок. А мне — почти сорок. Он будет смотреть на молодых, а на меня — как на старую мамашу». Она перевернулась на бок, сжала подушку. «Те девки на площадке… они же ровесницы Гарри почти. А я… я старая. Старая, старая, старая». Мысль засела в голове, как заноза. Лили не спала до утра, а когда Гарри проснулся и пришёл будить её к завтраку, она сказала: — Я хочу провести ритуал. — Какой ритуал? — спросил он, зевая. — Тёмный, — она села на кровати, поправила его футболку (ту самую, которую стащила). — Я нашла его в старой книге. Он требует жертвы, но результат того стоит. — Ты с ума сошла? — Гарри выпрямился, сон исчез с его лица. — Тёмная магия — это опасно! Даже я, со своим льдом, не лезу в такие дебри. — Гарри, — Лили взяла его за руку. — Я делаю это для нас. Для тебя. — Для меня? — он вырвал руку. — Я не просил тебя делать ничего! Мне нужна ты, такая, какая есть. Старая, молодая — какая разница?! — Разница есть, — она встала, подошла к нему, положила ладони на плечи. — Такие, как я сейчас, через пять лет будут выглядеть как твоя бабушка. А ты будешь молодым красивым парнем. И ты уйдёшь. — Никуда я не уйду! — Уйдёшь, — прошептала Лили. — Все уходят от старых. Я не хочу быть старой. Гарри смотрел на неё, и в его глазах — серых, пронзительных — плескалась боль. — Ты уже решила, — сказал он не вопросом. — Решила. — Тогда делай. Но я тебя ненавидеть буду, если что-то пойдёт не так. — Не пойдёт, — она поцеловала его в лоб. — Я всё просчитала. --- Ритуал проводился в подвале, при лунном свете. Лили начертила на полу круг из старых рун — тех, что использовали ещё в Средневековье, когда магия была грубой и кровавой. Гарри стоял в углу, скрестив руки на груди, и смотрел. Ему хотелось вмешаться, остановить, но он знал — бесполезно. Лили, если что-то вбила в голову, не отступит. — Жертва, — сказала она, глядя в книгу. — Добровольная. Не физическая. Память. — Чью память? — спросил Гарри. — Мою, — она взяла нож — не кухонный, а ритуальный, с чёрной рукоятью. — Я отдам воспоминания о Джеймсе. Всё, что связано с ним. Как мы встретились, как поженились, как… как он умер. — Но это же часть тебя! — Гарри шагнул вперёд, но Лили подняла руку, останавливая. — Часть, которая мне больше не нужна, — сказала она. — Ты — всё, что мне нужно. А он… он мёртв. И я хочу забыть его, чтобы любить тебя без оглядки. — Ты и так любишь без оглядки, — прошептал Гарри. — Недостаточно, — она порезала палец, капнула кровью в центр круга. — Я хочу любить сильнее. И началось. Гарри не понял, что именно произошло. Воздух в подвале загудел, свечи погасли, зажглись снова — уже синим пламенем. Лили застыла с открытым ртом, её глаза стали белыми, а из висков потянулись тонкие серебристые нити — воспоминания. Они сворачивались в клубок, падали в круг, исчезали в полу. Лили вскрикнула — не от боли, от потери. Гарри рванулся к ней, но его отбросило невидимой стеной. — Мама! — закричал он. — Всё хорошо, — выдохнула она, когда нити перестали течь. — Всё… хорошо. Свечи снова стали жёлтыми. Круг погас. Лили стояла на коленях, тяжело дыша, а потом… потом Гарри заметил. Её лицо изменилось. Морщины, которых почти не было, исчезли совсем. Кожа стала гладкой, как у младенца. Губы — пухлыми, яркими. Грудь — выше, талия — тоньше. Она смотрела на свои руки, на ноги, на отражение в лезвии ножа, и улыбалась. — Гарри, — сказала она, и голос её стал моложе — звонче, выше. — Гарри, посмотри на меня. Он подошёл, опустился рядом на колени, взял её лицо в ладони. Те же черты — но другие. Свежие. Юные. — Ты выглядишь на семнадцать, — выдохнул он. — На семнадцать, — повторила Лили. — А по документам мне по-прежнему двадцать девять. Но выгляжу — как твоя ровесница. — Я тебя не ровесница, — покачал головой Гарри. — Мне десять. — Кто узнает? — она взяла его руку, прижала к своей щеке. — Ты выглядишь на пятнадцать. Я — на семнадцать. Никто не спросит. — А память? — он посмотрел на круг, где исчезли серебристые нити. — Ты помнишь отца? Лили задумалась. Нахмурилась. — Был… кто-то, — сказала она медленно. — Муж. Он умер. Но как его звали? Как он выглядел? Не помню. Только… он был. И всё. — Джеймс, — подсказал Гарри. — Его звали Джеймс. — Джеймс, — повторила Лили, и в её глазах не промелькнуло ни искры. — Пустое имя. Как из газеты. Она встала, потянулась — её молодое тело двигалось легко, грациозно. Гарри смотрел, не отрываясь, и чувствовал, как внутри разгорается огонь — не ледяной, не серый, а жаркий, почти болезненный. — Ты злишься на меня? — спросила Лили, заметив его взгляд. — Да, — сказал он. — Но не оттого, что ты стала молодой. Оттого, что рисковала. Испугала меня до чёртиков. — Прости, — она подошла, обняла, прижалась всем телом. — Прости, мой хороший. Но теперь мы будем вместе. По-настоящему. Как равные. — Ты всегда была мне равной, — он обнял её в ответ. — Даже когда была старше. — А теперь я моложе, — она отстранилась, заглянула ему в глаза. — Нравится? — Слишком, — признался Гарри. — Вы… ты… боже, Лили, ты красивая. Невыносимо красивая. Она рассмеялась — звонко, по-девчоночьи. — Комплименты принимаются. А теперь — собирайся. Мы едем в Лондон. — Зачем? — Гулять, — она поцеловала его в губы. — Показывать тебя городу. И хвастаться, какой у меня красивый парень. --- В Лондон они аппарировали вместе — Гарри держал Лили за руку, и они исчезли из гостиной, чтобы появиться на Гайд-парк-корнер, где снег уже потихоньку таял, превращаясь в грязное месиво, но погода была терпимой. Гарри надел свою обычную чёрную униформу — водолазку, брюки, пальто, золотые очки (для красоты). Лили выбрала короткое платье — тёмно-синее, с кружевными рукавами, которое подчёркивало её новую фигуру. Сапоги на низком каблуке, волосы распущены, минимум косметики — она и без неё сияла. — Ты привлекаешь слишком много внимания, — заметил Гарри, когда они шли по аллее, а прохожие оборачивались. Мужчины смотрели на Лили, женщины — на Гарри. — Я привлекаю внимание? — она усмехнулась. — Это на тебя все пялятся, красавчик. Действительно, Гарри без очков (он снял их в парке, положил в карман) выглядел сногсшибательно. Серые глаза, обрамлённые густыми ресницами, бледная кожа, чёрные кудри, которые ветер трепал, как хотел. Рост сто шестьдесят, но пропорции идеальные — широкие плечи, узкие бёдра, длинные ноги. Он шёл, засунув руки в карманы пальто, и казался старше своих лет. Гораздо старше. — Молодой человек! — окликнула его женщина лет тридцати, когда они проходили мимо кафе. — А с вами можно сфотографироваться? Вы очень фотогеничный. — Я с девушкой, — Гарри кивнул на Лили, которая прильнула к его плечу. — Ой, какая красивая пара, — женщина улыбнулась и отошла. — Пара? — переспросил Гарри, когда она ушла. — Она назвала нас парой. — А кто мы есть? — Лили взяла его под руку. — Мужчина и женщина, которые гуляют, целуются, обнимаются. Какая разница, сколько нам лет? — Ты моя мать, — сказал он тихо. — Никто об этом не знает, — она остановилась, повернулась к нему, взяла за подбородок. — Для всех ты — Гарри, мне — Лили. Пара. Влюблённые. А дома — кто мы решаем сами. Она поцеловала его — долгим, глубоким поцелуем, посреди аллеи, под взглядами прохожих. Кто-то свистнул, кто-то сказал «какие милые», кто-то просто прошёл мимо. — Видишь? — она отстранилась, вытирая помаду с его губ. — Никому нет дела. — А мне есть дело, — он покраснел, но улыбался. — Ты смущаешь меня при всех. — Ты любишь, когда тебя смущают, — она взяла его за руку, и они пошли дальше. --- Лондон жил своей жизнью. Возле колеса обозрения они купили мороженое (Гарри взял шоколадное, Лили — клубничное), сели на скамейку и смотрели, как дети катаются на коньках на катке. — Гарри, — сказала Лили, облизывая мороженое (Гарри смотрел на её язык, и у него пересыхало во рту). — Ты когда-нибудь думал о будущем? — О каком? — О нашем. Когда ты вырастешь. Поступишь в Хогвартс, закончишь его. Что мы будем делать? — Жить вместе, — ответил он, не раздумывая. — Как сейчас. Только ты будешь работать в Министерстве, а я — кем-нибудь. Может, целителем. Или аврором. — Ты хочешь быть аврором? — она удивилась. — Нет, — он усмехнулся. — Я хочу быть с тобой. Профессия — дело десятое. — А дети? Гарри замер. — Дети? Какие дети? — Наши, — Лили посмотрела ему в глаза. — Если мы будем вместе как мужчина и женщина… рано или поздно у нас могут быть дети. Ты готов к этому? — Мне одиннадцать, — он покраснел до корней волос. — Я даже не… мы даже не… боже, Лили, о чём ты говоришь? — О том, что мы — семья, — она взяла его за руку. — И я хочу быть с тобой до конца. А конец — это дети, внуки, старость. Но я теперь не состарюсь, — она улыбнулась. — По крайней мере, ближайшие лет двадцать. — Ты сошла с ума, — покачал головой Гарри, но его рука сжала её пальцы. — Да, — согласилась она. — Сошла. По тебе. И это прекрасно. Они доели мороженое, и Лили потащила его к колесу обозрения. — Прокатимся? — спросила она. — Там очередь. — Нам не ждать. Она подошла к парню у входа (тому, что запускал посетителей), улыбнулась своей самой обаятельной улыбкой — молодой, свежей, неотразимой. — Простите, а можно нам на следующую кабинку? Мы очень торопимся, — она чуть наклонила голову, и парень покраснел. — Д-да, конечно, — залепетал он. — Проходите. — Спасибо, — Лили взяла Гарри за руку и втащила в кабинку. — Ты использовала свою красоту, — сказал Гарри, когда они поднимались вверх. — А что, нельзя? — она прижалась к нему боком. — Я имею право. — Имеешь, — он обнял её за плечи. — Только не пользуйся этим слишком часто. — Почему? — Потому что я ревную, — признался он. — Ты? Ревнуешь? — Лили рассмеялась. — Гарри Поттер ревнует свою мать к парню у колеса обозрения? — К любому, кто на тебя смотрит, — сказал он серьёзно. — Ты теперь слишком красивая. Все смотрят. — А я смотрю только на тебя, — она повернулась к нему, села на колени (кабинка была маленькой, и они оказались лицом к лицу). — Ты — мой центр. Моя вселенная. Мой смысл. Она поцеловала его, и колесо продолжало крутиться, поднимая их к самому небу, где снежинки кружились в холодном воздухе, а Лондон раскинулся внизу, серый и шумный. — Я люблю тебя, — прошептал Гарри в её губы. — И я тебя, — ответила она. — Сильнее, чем ты думаешь. --- Внизу, когда они вышли, к ним подошли две девушки — лет шестнадцати-семнадцати, в ярких куртках и с коктейлями (безалкогольными, но это было видно только по цвету). — Привет! — сказала одна, рыжая в веснушках. — Вы классно целуетесь! Это ваш парень? — спросила она у Лили. — Да, — Лили обняла Гарри за талию. — Мой мужчина. — А сколько ему? — спросила вторая, блондинка. — Выглядит старше. — Пятнадцать, — соврала Лили. — А мне семнадцать. Мы из Годриковой Впадины, приехали погулять. — Классно, — рыжая восхищённо посмотрела на Гарри. — А вы не хотите с нами сфоткаться? Просто для Инстаграма. — Не хотим, — Гарри взял Лили за руку и потянул прочь. — Извините, мы торопимся. — Какой ревнивый, — усмехнулась блондинка, но они отошли. — Ты мог быть повежливее, — сказала Лили, когда они удалились. — Я не хочу, чтобы ты смотрела, как я фоткаюсь с другими девушками, — буркнул он. — Я и не смотрела бы. Я бы стояла рядом, как твоя девушка. — Ты моя девушка? — он остановился. — А кто? — она встала напротив, поправила ворот его пальто. — Любовница? Мать? Жена? Выбирай. — Все сразу, — он улыбнулся. — Но для посторонних — девушка. — Договорились, — она чмокнула его в нос. — Пойдём, купим тебе шарф. Твоя шея мёрзнет. — Моя шея не мёрзнет, — возразил он, но позволил увести себя в магазин. --- Вечером они вернулись домой, уставшие, но счастливые. Лили скинула сапоги, упала на диван. — Я никогда не чувствовала себя такой молодой, — сказала она, глядя в потолок. — Спасибо тебе. — За что? — Гарри сел рядом. — За то, что ты есть, — она повернула голову, посмотрела на него. — За то, что заставил меня захотеть жить. За то, что я теперь не боюсь старости. — Ты бы и без ритуала была красивой, — он погладил её по волосам. — Для меня. — Для тебя — может быть. А для других? Я хочу, чтобы другие смотрели и завидовали. Чтобы твои девки с площадки кусали локти. — Мои девки? — он рассмеялся. — Они не мои. Они ничьи. — Теперь они увидят меня и обоссутся от зависти, — Лили села, прижалась к нему. — Особенно Эмма и Кларисса. Они уже сегодня в Министерстве меня видели. У них глаза на лоб полезли. — И что они сказали? — Ничего, — она усмехнулась. — Позеленели и ушли. А я улыбнулась им своей самой молодой улыбкой. Пусть знают, кто здесь королева. — Ты всегда была королевой, — Гарри поцеловал её в висок. — Просто теперь у тебя есть корона. — Ты моя корона, — она обняла его. — Ты — всё. Они уснули на диване, обнявшись, под шум дождя, который сменил метель. А на потолке серый паук сидел неподвижно, но его глаза — все восемь — смотрели на них и, казалось, улыбались. --- На следующий день в Министерстве Лили прошла по коридору, и все взгляды устремились на неё. Мужчины забывали, что хотели сказать, женщины — отводили глаза, завистливо сжимая губы. — Лили? — окликнул её коллега, старый волшебник с седой бородой. — Вы ли это? Вы выглядите… помолодевшей? — Новый крем, — улыбнулась она. — Магия, знаете ли. — Невероятно, — он покачал головой и ушёл. А в конце коридора стояли Эмма и Кларисса. Их лица были перекошены от злобы. — Это она, — прошептала Эмма. — Та самая. Только теперь молодая, как мы. — Она что-то сделала, — прошипела Кларисса. — Какое-то тёмное колдовство. — Нам теперь не светит, — Эмма скрестила руки на груди. — Гарри теперь точно не посмотрит в нашу сторону. У него есть она. Молодая, красивая… сучка. — Тихо, — Кларисса дёрнула её за рукав. — Она идёт сюда. Лили подошла, остановилась напротив девушек. Улыбнулась — снисходительно, как королева, которая смотрит на крестьянок. — Здравствуйте, девочки, — сказала она, и её голос звучал молодо и свежо. — Как ваши дела? Всё ещё ходите к моему сыну, чтобы потискать его? — Мы… мы больше не ходим, — выдавила Эмма. — И правильно, — Лили поправила волосы. — Потому что мой сын — мой. И я не позволю каким-то старым девам к нему прикасаться. — Каким старым? — возмутилась Кларисса. — Нам по двадцать! — А мне семнадцать, — Лили ослепительно улыбнулась. — По крайней мере, выгляжу. А вы выглядите на свои годы. Так что — удачи вам. Найдите себе кого-нибудь другого. Она развернулась и ушла, оставив Эмму и Клариссу стоять с открытыми ртами. — Вот стерва, — выдохнула Эмма. — Зато теперь понятно, почему Гарри на неё так смотрит, — Кларисса вздохнула. — Мы проиграли. — Мы даже не начинали играть, — буркнула Эмма и потащила подругу прочь. --- Дома Гарри ждал Лили с ужином — пастой с морепродуктами, которую он научился готовить по магловскому рецепту. — Как прошёл день? — спросил он, накладывая ей в тарелку. — Отлично, — она села, взяла вилку. — Я унизила Эмму и Клариссу. — Зачем? — Чтобы знали своё место, — она откусила кусочек. — Вкусно, любимый. Спасибо. — Пожалуйста, мама, — он сел напротив. — Мама, — повторила Лили, попробовав слово на вкус. — Странно слышать это от тебя. Я теперь как твоя ровесница. — Ты всегда будешь моей мамой, — он посмотрел на неё серьёзно. — Это не меняется. — А я не хочу быть мамой, — она положила вилку. — Я хочу быть твоей женщиной. — Ты можешь быть и той, и другой, — он взял её руку. — Разве нельзя? — Нельзя, — она покачала головой. — Но нам плевать. — Плевать, — согласился он. После ужина они сидели на диване, смотрели на снег за окном. Лили положила голову ему на колени, Гарри гладил её по волосам. — Гарри, — сказала она. — Ммм? — Когда вырастешь, ты женишься на мне? Он замер. Потом улыбнулся. — Если ты меня подождешь. — Я уже жду, — она закрыла глаза. — И буду ждать сколько нужно. За окном падал снег, а в маленьком доме в Годриковой Впадине мать и сын, которые выглядели как влюблённые, строили планы на будущее, которое должно было нарушить все законы магии, природы и здравого смысла. Но им было всё равно. У них была любовь. А любовь, как известно, не спрашивает разрешения.Тихие стоны и запретные слова Дома всё было просто. Лили — Лили, даже когда они оставались вдвоём, даже когда она обнимала его сзади, пока он готовил завтрак, даже когда они лежали в постели и она шептала ему на ухо всякую нежность. Гарри научился произносить её имя как заклинание — мягко, с придыханием, так, что у Лили подкашивались колени. — Лили, — говорил он, когда хотел, чтобы она улыбнулась. — Лили, — когда хотел поцелуя. — Лили, — когда просто смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло. Она откликалась всегда. Каждый раз, когда её имя слетало с его губ, она поворачивалась, подходила, обнимала. И целовала. Иногда в щёку, иногда в губы, иногда — долго, с языком, заставляя его задыхаться. Но были слова, которые он произносил специально, чтобы дразнить. Слова, от которых Лили теряла голову. — Мама, — шептал он ей в ухо, когда она гладила его по спине. — Мамочка. И Лили замирала. Потому что в этом «мамочка» было всё — и детская нежность, и запретная сладость, и вызов. Он знал, что делает. Он знал, что после этого слова она не сможет удержаться. — Ты специально, — выдыхала она, прижимаясь к нему. — Специально, — отвечал он, целуя её в шею. А потом она набрасывалась на него — не грубо, а страстно, как женщина, которая хочет мужчину. И Гарри стонал. Негромко, в её ухо, так, чтобы она слышала каждый звук. Эти стоны заставляли Лили краснеть, но она не могла остановиться. — Гарри, — шептала она, — Гарри, что ты со мной делаешь? — То же, что и вы со мной, — отвечал он, сжимая её в объятиях. --- Утро началось с того, что Гарри проснулся от прикосновений. Лили лежала рядом, положив голову ему на плечо, и водила пальцем по его груди — по ключицам, по мышцам, по животу. — Доброе утро, — сказала она, заметив, что он открыл глаза. — Доброе утро, Лили, — он потянулся, и его тело выгнулось, как у кота. Она поцеловала его в уголок губ. — Ты сегодня говоришь «Лили» с первого слова. Без «мамы». — Потому что мы дома, — он перехватил её руку, переплёл пальцы. — А дома ты Лили. — А в Министерстве? — В Министерстве — мама, — он усмехнулся. — Иначе ты морщишься. — Терпеть не могу, когда ты называешь меня мамой при посторонних, — она надула губы. — Это напоминает им, что я старая. — Ты не старая, — он притянул её ближе, поцеловал в лоб. — Ты молодая и красивая. Самая красивая. — А при Эмме и Клариссе ты нарочно сказал «мама», чтобы они поняли, кто я. — Поняли? — он улыбнулся. — Поняли, — она вздохнула. — И теперь обходят меня стороной. — Так тебе же лучше. — Лучше, — согласилась она. — А теперь — завтрак. Ты готовишь. — Я всегда готовлю, — он сел, натянул штаны (футболку надевать не стал — она всё равно стянула бы через пять минут). — Что хочешь? — Мюсли с корицей и мёдом, как ты любишь. И кофе. — А ты? — То же самое, — она потянулась, и её короткая ночная рубашка задралась, обнажая длинные ноги. — Корми меня с ложечки. — Ты уже большая девочка, — он наклонился, чмокнул её в живот. — Сама можешь есть. — Но я хочу, чтобы ты меня кормил, — капризно сказала она. Гарри закатил глаза, но улыбнулся. — Ладно, Лили. Как скажешь. --- На кухне он надел фартук (чёрный, потому что других в доме не водилось), насыпал мюсли в две тарелки, добавил мёд, корицу, нарезал банан. Лили сидела на стуле, болтая ногами, и смотрела на него влюблёнными глазами. — Ты прекрасен, — сказала она. — Я знаю, — он поставил тарелку перед ней, сел напротив. — Открывай рот. Она открыла. Гарри зачерпнул ложкой мюсли, аккуратно поднёс к её губам. Лили съела, облизнула ложку, и у него перехватило дыхание. — Мамочка, — вырвалось у него, и он сам испугался. Лили замерла. Потом медленно, очень медленно улыбнулась. — Что ты сказал? — Ничего, — он покраснел, уткнулся в свою тарелку. — Ты сказал «мамочка», — она встала, обошла стол, села к нему на колени. — Скажи ещё раз. — Лили, не надо… — Скажи, — она взяла его лицо в ладони. — Я хочу услышать. Гарри посмотрел ей в глаза — зелёные, как весенняя трава, — и прошептал: — Мамочка. Она поцеловала его. Не в губы — в шею, в то самое место, где билась жилка. Гарри запрокинул голову, закрыл глаза. — Ещё, — прошептала она. — Мамочка, — выдохнул он. Она поцеловала его снова — теперь в губы, глубоко, с языком, заставляя забыть обо всём. Гарри застонал — негромко, прямо ей в рот, и Лили почувствовала, как внутри разгорается огонь. — Ты знаешь, что ты делаешь? — спросила она, отрываясь. — Знаю, — он обнял её за талию. — Дразню вас. — Дразнишь, — она провела пальцем по его губам. — И у тебя хорошо получается. — Я учусь у лучших, — он улыбнулся. — Вы меня научили. — Не «вы», а «ты», — поправила Лили. — Дома я Лили. Без «выканья». — Привыкнуть не могу, — он пожал плечами. — Ты для меня всегда была мамой. — А теперь я для тебя Лили, — она чмокнула его в нос. — Или хочешь, чтобы я называла тебя «сынок»? — Нет, — он поморщился. — Это звучит… — Старушечьи? — Слишком по-родственному. — А мы разве не родственники? — она приподняла бровь. — Мы — любовники, — сказал Гарри, и она подавилась воздухом. — Что? — Любовники, — повторил он, уже смелее. — Мы целуемся, обнимаемся, спим в одной кровати. Ты носишь мои футболки. Я называю тебя Лили. Какая разница, кто мы по крови? Мы — пара. Лили смотрела на него, открыв рот. — Когда ты стал таким смелым? — спросила она. — Когда ты стала семнадцатилетней, — он поцеловал её в щёку. — Теперь я не чувствую разницы в возрасте. Ты — моя девушка. — Твоя девушка, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Мне нравится. — Мне тоже, — он взял ложку, зачерпнул мюсли. — А теперь ешь, девушка моя. А то остынет. Она съела. И вторую ложку. И третью. А потом они забыли про завтрак и целовались на кухне, пока кофе не остыл, а мюсли не размокли. — Ты невыносим, — сказала Лили, вытирая губы. — Ты тоже, — ответил Гарри. — Но ты любишь. — Люблю, — она вздохнула. — Больше всего на свете. --- В Министерство они поехали вместе — Гарри помогать с документами, Лили — работать. В приёмной он держался официально, называл её «мама», и она морщилась каждый раз, но молчала. — Мама, вы подписали эти бумаги? — спросил он, передавая папку. — Да, Гарри, спасибо, — ответила она сквозь зубы. Когда дверь за ними закрылась, она прошептала: — Ненавижу, когда ты так говоришь. — А мне нравится, — он улыбнулся, но тут же стал серьёзным, потому что в кабинет вошли коллеги. Эмма и Кларисса теперь старались не попадаться Лили на глаза. Но иногда судьба была жестока. — Лили, — сказала Эмма, заходя с кипой пергаментов. — Вот отчёт из отдела… Она осеклась, увидев Гарри. Тот стоял у окна, повернувшись спиной, и разглядывал улицу. Чёрная водолазка обтягивала его плечи, волосы были собраны в низкий хвост. — Положите на стол, — Лили не повернулась. — Гарри, будь добр, принеси мне чай. — Сейчас, мама, — он повернулся, и его взгляд скользнул по Эмме — равнодушно, как по мебели. Та покраснела, выронила папку, быстро подобрала и выскочила. — Умница, — сказала Лили, когда дверь закрылась. — Что? — Взгляд. Как на пустое место. Она чуть не заплакала. — Она хотела меня лапать, — Гарри пожал плечами. — А я твой. Не её. — Ты мой, — Лили подошла, поправила ворот его водолазки. — И не смей забывать. — Я и не забываю, — он взял её за руку, погладил пальцы. — Но здесь — «мама». — Здесь — «мама», — кивнула она и вернулась к работе. --- Дома он снова стал называть её Лили. И дразнить. — Лили, ты сегодня устала? — спросил он, когда они сидели на диване. — Да, — она откинулась на спинку, прикрыла глаза. — Эти отчёты… с ума сойти. — Хочешь, я сделаю тебе массаж? — он подвинулся ближе. — Хочу. Гарри встал, зашёл за диван, положил руки ей на плечи. Начал разминать — нежно, но сильно, пальцами проходя по напряжённым мышцам. — Мамочка, — прошептал он ей в ухо, — расслабься. Лили вздрогнула. — Ты опять за своё. — А ты опять не против, — его губы коснулись её мочки. — Мамочка… Она повернула голову, поймала его губы. Поцелуй вышел жарким, почти неприличным. Гарри застонал — тихо, протяжно, как ей нравилось. — Ты… сводишь меня с ума, — прошептала Лили, когда они отстранились. — А ты меня, — он сел рядом, обнял. — Мы квиты. Она положила голову ему на грудь, слушая сердце — тяжёлое, медленное, как всегда. — Гарри, — сказала она. — Ммм? — Когда ты вырастешь… ты правда женишься на мне? — Правда, — он поцеловал её в макушку. — Если ты доживёшь. — Я теперь не старею, — она улыбнулась. — Доживу. — Тогда договорились, — он сжал её в объятиях. — А пока — просто будем вместе. Каждый день. Каждую ночь. — Каждую ночь, — повторила Лили и закрыла глаза. За окном снова падал снег, и в мире не было никого, кроме них двоих. Матери и сына, которые перестали быть матерью и сыном. Которые стали — кем? Любовниками? Парами? Безумцами? Неважно. Важно было то, что они любили друг друга, и никто не мог их разлучить. Даже время. Особенно время. А в углу комнаты сидел серый паук и смотрел на них восемью глазами. Его хозяин теперь не нуждался в шпионаже — всё, за чем он хотел наблюдать, было прямо перед ним. И паук мурлыкал, как кот, которому налили молока.Скрежет зубов и ледяные оковы Ненависть Эммы росла не по дням, а по часам. Она просыпалась и засыпала с мыслью о Гарри — о его кудрях, о его серых глазах, о его теле, которое она так хотела, но не могла получить. Всё из-за Лили. Старой (казалось бы, но теперь ещё и молодой), противной, ревнивой суки. — Если бы не она, — шептала Эмма в подушку, — Гарри был бы моим. Я бы приучила его к себе. Он бы забыл про эту… мамочку. Кларисса отстала. Она решила, что овчинка не стоит выделки — Лили слишком опасна, а Гарри слишком привязан. Но Эмма не могла успокоиться. Она следила. Ждала. Искала момент. И нашла. --- В кабинете Лили было тихо. Гарри сидел в кресле у окна, уткнувшись в книгу — какой-то старый трактат по магии льда, который нашёл в подвале. Лили вышла за бумагами в соседнюю комнату, оставив дверь приоткрытой. Эмма скользнула внутрь беззвучно — у неё был артефакт, подаренный каким-то тёмным типом, который делал шаги неслышными. Гарри не обернулся. Он читал, шевеля губами, и не чувствовал опасности. А потом она наклонилась и поцеловала его в шею. — Ммм, — промурлыкала она, — как вкусно пахнешь, котик. Гарри вздрогнул, резко обернулся. Увидел Эмму — её расширенные зрачки, влажные губы, бешеный блеск в глазах. — Что вы делаете? — он попытался отодвинуться, но кресло стояло в углу. — То, что должна была сделать давно, — она взяла его за подбородок, повернула к себе. — Ты мой, Гарри. Не её. Моя. — Отпустите, — его голос стал твёрдым. — Не отпущу. Она попыталась поцеловать его в губы, но Гарри отвернулся. Тогда она впилась в его шею — там, где Лили оставила засос. Старое место, почти зажившее. Эмма поцеловала, прикусила. — Вы с ума сошли, — Гарри упёрся ей в плечи, но она была сильной — старше, тяжелее. — Сошла. По тебе. И в этот момент в кабинет вернулась Лили. Она увидела Эмму, склонившуюся над её сыном. Увидела её руки на его плечах, её губы на его шее. И мир для неё остановился. — Убери от него свои грязные лапы! — закричала Лили, бросая папки на пол. Эмма выпрямилась, но не отошла. Она смотрела на Лили с вызовом. — А то что? Ты старая ведьма, которая использовала тёмную магию, чтобы омолодиться и прельстить собственного сына! Я знаю, Лили. Я видела твои глаза после ритуала. Ты отдала чью-то память. Может, даже не свою. — Не твоё дело! — Моё! Потому что ты испортила Гарри! Он мог быть со мной, с нормальной женщиной, а теперь он привязан к тебе, как щенок к сучке! — Как ты смеешь?! — Лили подскочила к ней, замахнулась, но Эмма перехватила её руку. — Не советую, — прошипела она. — Я сильнее, чем кажусь. — Хватит! — Гарри вскочил, встал между ними. — Прекратите обе! — Она начала, — Лили тяжело дышала. — Она меня спровоцировала, — Эмма не отпускала его взглядом. Гарри повернулся к Эмме: — Уходите. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы вы ссорились. — Я не уйду, — она шагнула к нему. — Я хочу, чтобы ты понял, Гарри. Я люблю тебя. Не так, как она — по-матерински. Я люблю тебя как мужчину. Я хочу быть с тобой. — Вы меня не знаете, — Гарри отступил. — Вы знаете только картинку. Красивого мальчика. А внутри меня — холод и ненависть. Вы не справитесь. — Справлюсь, — она протянула руку. — Пойдём со мной. — Не трогай его! — Лили рванулась вперёд, но Эмма оттолкнула её. Завязалась потасовка. Женщины сцепились — Лили пыталась оттеснить Эмму от Гарри, Эмма — прорваться к нему. Летели заклинания: одно, другое, третье. Полетели бумаги, разбилась ваза. — Вы обе ненормальные! — закричал Гарри, поднимая руки. — Остановитесь! Но они не слышали. Эмма схватила Лили за волосы, Лили вцепилась ей в плечо. Дикий, звериный крик — и вдруг Гарри почувствовал, как его магия вырывается наружу. Он не думал. Он просто выбросил руки вперёд, и из его ладоней вырвались серые льдистые цепи. Они обвили запястья Эммы и Лили, приковав их к месту. — Хватит, — сказал он, и голос его был холоден, как никогда. — Вы сидите здесь, пока не успокоитесь. — Гарри! — Лили дёрнулась, но цепи держали крепко. — Отпусти меня! — Когда вы перестанете драться, — он посмотрел на Эмму. — И вы. Вы перешли все границы. Я не ваш. Я никогда не был вашим и не буду. Даже если бы Лили не было, я бы не выбрал вас. — Почему? — Эмма смотрела на него с болью. — Потому что вы хотите обладать, а не любить, — он покачал головой. — Любовь не требует жертв. Она не душит. Она не нападает. А вы… вы как голодный зверь. Эмма замерла. А потом — сломалась. Она рванула цепи с такой силой, что ледяные оковы треснули. Серый лёд разлетелся осколками. Она была сильнее, чем Гарри думал — видимо, зелья, практика, что-то ещё. — Ты ошибаешься, — сказала она тихо. — Я люблю. Сильнее, чем она. И бросилась на Гарри. Лили закричала, попыталась загородить его, но Эмма отшвырнула её. Гарри попятился, упёрся спиной в диван — и не удержался, упал на мягкие подушки. Эмма нависла сверху, прижала его руки к дивану. — Не надо, — прошептал он. — Надо, — ответила она и наклонилась для поцелуя. Но поцелуй не состоялся. Потому что в этот момент дверь распахнулась, и в кабинет влетели авроры — двое, с палочками наготове. Лили успела-таки выскочить и вызвать подмогу. — Стоять! — крикнул один, высокий блондин. — Отпустите ребёнка! — Это не ребёнок, — прошипела Эмма, не поднимая головы. — Это мой мужчина. — Отпустите, последний раз говорю! Эмма не отпустила. Она попыталась поцеловать Гарри, но он извернулся, выставил руку — и в ладони у него сформировался ледяной шип. Острый, как бритва. — Ещё шаг, — сказал он, — и вы пожалеете. Эмма посмотрела на шип, потом в его глаза — серые, холодные, совсем не детские. В них не было страха. Только ледяная решимость. — Ты не причинишь мне боль, — сказала она. — Ты не такой. — Я не такой, — согласился Гарри. — Но если вы не слезете с меня, я заморожу ваше сердце. Не физически — магически. Вы не умрёте. Но больше никогда не сможете любить. Никого. Эмма побледнела. — Ты блефуешь. — Проверьте. Она смотрела на него долго. Потом медленно, очень медленно, слезла. Авроры тут же набросились на неё, скрутили, надели магические наручники. — Вы арестованы, — сказал блондин. — За нападение на несовершеннолетнего и использование тёмной магии. — Это он использовал тёмную магию! — закричала Эмма, кивая на Гарри. — Ледяные шипы! — Самозащита, — сухо сказал второй аврор, русоволосый. — Свидетельница подтвердит. Лили кивнула, прижимая к себе Гарри, который наконец встал с дивана. — Подтверждаю, — сказала она. — Моя сотрудница сошла с ума. Она напала на моего сына. — Это вы сошли с ума! — Эмма вырывалась. — Вы спите с собственным сыном! Я докажу! Я найму адвоката! Я… — Уведите её, — устало сказал Гарри. Авроры увели Эмму, которая кричала и брыкалась, пока дверь не закрылась. В кабинете воцарилась тишина. Лили опустилась на колени, взяла лицо Гарри в ладони. — Ты в порядке? — спросила она. — Она тебя не… не тронула? — Поцеловала в шею, — он пожал плечами. — И всё. Успел отвернуться. — Боже, Гарри, — Лили заплакала. — Я так испугалась. Я думала, она тебя… — Не надо, — он обнял её. — Всё хорошо. Я же дисциплинированный. И магия у меня не дремлет. — Она сломала твои ледяные цепи, — Лили вытерла слёзы. — Как? — Не знаю, — он покачал головой. — Она сильнее, чем казалась. Может, зелья пила. Или амулет какой-то. — Теперь её посадят, — Лили прижалась к нему. — Надолго. — Жалко, — тихо сказал Гарри. — Кого?! — Её. Она же… любила. По-своему. Неправильно, но любила. — Ты слишком добрый, — Лили поцеловала его в лоб. — Слишком для этого мира. — А вы — слишком ревнивая, — он улыбнулся. — Но я вас люблю такой. — И я тебя, — она взяла его за руку. — Пойдём домой. Здесь больше делать нечего. Они аппарировали прямо из кабинета, оставив после себя разгром и разбитую вазу. А в коридоре Кларисса, которая всё слышала, стояла бледная как мел. — Эмма, дура, — прошептала она. — Зачем ты это сделала? Зачем? Но ответа не было. Только эхо шагов уходящих авроров. --- Дома Гарри долго сидел в ванной, смывая с себя чужие прикосновения. Лили сидела на полу рядом, не заходя внутрь, но держа его за руку через дверь. — Я люблю тебя, — повторяла она снова и снова. — Я знаю, — отвечал он. Потом он вышел — красный, распаренный, в одном полотенце. Лили смотрела на него и не могла отвести взгляд. Её мальчик. Её мужчина. Её Гарри. — Лили, — сказал он. — Что? — Пожалуйста, никуда не уходи сегодня. Оставайся со мной. — Я всегда с тобой, — она обняла его, и они пошли в спальню — укрываться одеялом и смотреть на луну. Ту самую, холодную, серую, которая ничего не спрашивает, а просто светит. Им было достаточно.Три дня, которые растопили лёд — Три дня, — Лили крутила в руках приказ об отпуске. — Три дня всего, но мы используем их по полной. Гарри сидел на подоконнике, прислонившись спиной к холодному стеклу, и смотрел, как она ходит по комнате, собирая вещи. — Куда поедем? — спросил он. — Туда, где нас никто не знает, — она бросила в сумку джинсы, свитер, пару платьев. — В Шотландию. На север. Горы, озёра, тишина. — Только мы? — Только мы, — она подошла, взяла его лицо в ладони. — Никаких Эмм, никаких министерских, никаких «мам». Только Гарри и Лили. Двое влюблённых. — Я не влюблён, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Нет? — Я обожаю тебя. Боготворю. Дышу тобой. Но влюблён — это слишком маленькое слово. Лили поцеловала его — нежно, почти робко, хотя робкой она не была уже давно. — Тогда какие слова? — прошептала она в его губы. — Я твой, — ответил он. — Весь. Без остатка. Она хотела ответить, но передумала — просто поцеловала снова, крепче, с лёгким прикусом нижней губы. Гарри замер, а потом ответил — его язык скользнул в её рот, медленно, исследующе, как будто он пробовал её на вкус впервые. — Ты становись лучше, — выдохнула Лили, отрываясь. — Учитель хороший, — он улыбнулся и спрыгнул с подоконника. — Поехали. Я хочу увидеть море. --- Land Rover Discovery стоял у дома, тёмно-синий, мощный, с обогревом сидений и огромным багажником. Лили бросила сумки на заднее сиденье, Гарри забрался на переднее, пристегнулся. — Первая остановка — Озеро Лох-Несс, — объявила Лили, заводя двигатель. — Слышал про чудовище? — Чудовище рядом со мной, — Гарри покосился на неё. — Это я-то чудовище? — Самое милое чудовище в мире, — он взял её правую руку с рычага переключения передач, поцеловал пальцы. — Не отвлекай водителя, — строго сказала Лили, но убрать руку не позволила. Они выехали из Годриковой Впадины, когда солнце только поднималось. Дорога вилась между полями, покрытыми остатками снега, небо было бледно-голубым, почти прозрачным. — Включи музыку, — попросил Гарри. Лили нажала кнопку, и из динамиков полилось что-то старое — The Cure, «Lovesong». Гарри не знал этой песни, но мелодия ему понравилась — тягучая, немного грустная, но тёплая. — Whenever I'm alone with you, you make me feel like I am home again, — запела Лили, и Гарри посмотрел на неё с удивлением. — Ты поёшь? — Иногда, — она покраснела. — Не смейся. — Я не смеюсь. У тебя красивый голос. Спой ещё. — Нет, стесняюсь. — Лили. Она вздохнула, а потом запела громче, уже не стесняясь. Гарри смотрел на неё — на профиль, на волосы, которые ветер из открытого окна трепал, на губы, выпевающие слова. И чувствовал, как ненависть внутри него затихает. Засыпает. Умирает, наверное. — Ты смотришь на меня, — заметила Лили, поймав его взгляд. — Не могу отвести глаз, — признался он. — Тогда смотри. Но не мешай водить. Она засмеялась, и смех её был таким молодым, таким звонким, что Гарри забыл, сколько ей на самом деле лет. Для него она была просто Лили. Его Лили. --- Через два часа они остановились у небольшого придорожного кафе. Гарри вышел из машины, потянулся — его тело, уставшее от долгого сидения, приятно хрустнуло. — Я голоден, — сказал он. — Я тоже, — Лили вылезла с водительской стороны, поправила джинсы (облегающие, тёмно-синие, которые делали её ноги ещё длиннее). — Пойдём, возьмём что-нибудь перекусить. В кафе было тепло и пахло корицей. Они сели за столик у окна, заказали чай, сэндвиды и корзину с круассанами. — Гарри, — Лили взяла его за руку через стол. — Ты счастлив? — Да, — ответил он. — Очень. А ты? — Как никогда, — она сжала его пальцы. — Спасибо тебе. — За что? — За то, что ты есть. За то, что не отвернулся, когда я стала… странной. — Ты всегда была странной, — он усмехнулся. — Но я люблю тебя именно такой. Подошёл официант, поставил заказ. Лили отломила кусочек круассана, обмакнула в мёд и протянула Гарри. — Открой рот. — Я не маленький, — запротестовал он. — Открой. Он открыл. Лили положила круассан на язык, и он прикусил её пальцы — не больно, игриво. — Шалун, — она вытерла руки о салфетку. — Будешь себя плохо вести — не получишь десерт. — Ты мой десерт, — сказал он с такой серьёзностью, что Лили поперхнулась чаем. — Гарри! — Что? Это правда. Она отставила чашку, наклонилась через стол и поцеловала его — быстро, украдкой, так, чтобы не видел официант. — Ты сводишь меня с ума. — Ты это уже говорила, — он облизал губы. — Но можешь повторять. Они доели, расплатились и вышли на свежий воздух. За кафе начинался лес — сосновый, пахнущий смолой. Снег почти сошёл, но в тени ещё лежали белые островки. — Прогуляемся? — предложил Гарри. — Не надолго, — кивнула Лили. Они пошли по тропинке, держась за руки. Гарри смотрел на небо, на кроны деревьев, на то, как солнечный свет пробивается сквозь иголки. — Красиво, — сказал он. — Очень, — согласилась Лили, но смотрела она не на лес. Они остановились у старого дуба. Гарри повернулся к ней, взял за талию, притянул ближе. — Лили, — прошептал он. — Ммм? — Поцелуй меня. Долго. Как будто мы расстаёмся навсегда. Она не ответила словами — только прижалась губами к его губам. Поцелуй был глубоким, медленным, почти ленивым. Лили водила языком по его языку, по нёбу, по внутренней стороне губ, и Гарри таял в её руках. — Твои поцелуи, — выдохнул он, когда она отстранилась на секунду. — Что — мои поцелуи? — Они как магия. Только не холодная, а горячая. — Ты сам горячий, — она поцеловала его в уголок губ, в ямочку на щеке, в подбородок. — Ты растопишь меня когда-нибудь. — Тогда мы будем вместе — вода и лёд, — он улыбнулся. — Никто не отличит. Она хотела ответить, но вместо этого снова поцеловала — требовательно, почти жадно, зарываясь пальцами в его кудри. Гарри застонал — тихо, в её рот, — и Лили почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Нам пора, — прошептала она, когда до неё дошло, что они в лесу, где может кто-то пройти. — Не хочу, — капризно сказал Гарри. — Надо, — она взяла его за руку и потащила обратно к машине. — Впереди целых два дня. Успеем нацеловаться до дыр. — До дыр, — повторил он мечтательно. --- Они приехали к берегу Лох-Несса ближе к вечеру. Небо затянуло тучами, но дождя не было — только ветер, сильный, солёный, пахнущий водорослями. — Чудовище сегодня не выходит, — сказал Гарри, глядя на серую воду. — А ты его видел? — Нет, но чувствую, — он закрыл глаза, прислушался. — Где-то там, глубоко. Старое, мудрое. Ему грустно. — Откуда ты знаешь? — Моя магия льда чувствует одиночество, — он открыл глаза. — Чудовище одиноко. Как я когда-то. — И как сейчас? — Лили обняла его за талию. — Сейчас нет, — он прижался щекой к её виску. — Теперь я не один. Они стояли так долго, глядя, как волны набегают на берег, как чайки кружат над головой, как солнце медленно опускается за горизонт. — Холодно, — сказала Лили, поёживаясь. — Иди ко мне, — Гарри расстегнул куртку, прижал её к себе, укутал. — Я всегда тёплый, когда ты рядом. — Ты лжёшь, — она улыбнулась. — Ты всегда ледяной. Это твоя магия. — А внутри — огонь, — он поцеловал её в лоб. — Только для тебя. Они вернулись в машину, когда стемнело. Лили завела двигатель, включила печку. — Есть хочется, — сказала она. — В город поедем? — спросил Гарри. — Нет. Я взяла еду с собой. Устроим пикник в машине. Как в кино. Достали из багажника плед, термос с чаем, бутерброды, яблоки, шоколад. Гарри разложил всё на заднем сиденье, Лили забралась туда же, и они устроились с ногами, укрывшись одним пледом. — Зачем нам ресторан? — сказал Гарри, откусывая от яблока. — Здесь уютнее. — Ты прав, — Лили взяла бутерброд, но есть не стала — смотрела на него. — Что ты смотришь? — На тебя. Ты кусаешь яблоко, и у тебя сок течёт по подбородку. — Вытри. — Не хочу, — она наклонилась и слизнула сок языком с его подбородка, потом с губ, потом — снова в губы. Сладко, яблочно, влажно. — Это был лучший бутерброд, — прошептал Гарри, когда она отстранилась. — Это было яблоко, — поправила Лили. — Всё равно. Они съели всё, что взяли, и ещё долго сидели, обнявшись, глядя в темноту за стеклом. — Лили, — позвал Гарри. — Ммм? — Спой ещё. Ту песню. Она запела — тихо, почти шёпотом, и Гарри закрыл глаза, слушая её голос, чувствуя её тепло, её дыхание на своей щеке. — I will be yours, you will be mine, everything grows — she sang, и в этих словах было всё. Он не знал, о чём песня, но знал, что она — о них. О любви, которая не спрашивает возраста, родства, разрешения. --- Утром они проснулись в машине — неудобно, но тепло. Плед сполз, Лили лежала головой на груди Гарри, а он гладил её по волосам. — Доброе утро, любимый, — сказала она, не открывая глаз. — Доброе утро, Лили. — Я что-то чувствую, — она приподняла голову. — Жёсткое. — Это моя ключица, — он усмехнулся. — Извини, не могу убрать. Она рассмеялась, села, поправила сбившуюся одежду. — Завтрак. Потом душ. Потом — новая дорога. — Куда? — На север, — она завела двигатель. — Там, где горы. Там, где никого. --- Весь следующий день они ехали медленно, останавливаясь у каждого красивого места. Лили фотографировала Гарри на фоне озёр, лесов, развалин старых замков. Гарри фотографировал Лили — молодую, счастливую, с ветром в волосах. — У тебя получилось лучше, — сказала Лили, рассматривая снимки на телефоне. — Ты видишь меня красивой. — Я вижу тебя настоящей, — он забрал телефон, положил в карман. — А теперь — поцелуй. — Где? — Здесь, — он показал на губы. Она поцеловала. Коротко, по-утреннему. — Недостаточно, — сказал он. — Догоняй. Она побежала к озеру, он — за ней. Гарри догнал быстро — ноги длинные, тело лёгкое. Схватил за талию, закружил. — Отпусти, — смеялась Лили. — Не отпущу. — Упадём! — Не страшно, — он аккуратно поставил её на землю, но не отпустил. — Я поймаю. Всегда. Она посмотрела ему в глаза — серые, глубокие, как это озеро. — Ты слишком хороший для меня, — сказала она. — Слишком любящий. Я не заслуживаю. — Заслуживаешь, — он коснулся её губ. — И больше. Ты заслуживаешь всего мира. А я — маленькая часть. Он поцеловал её так, как никогда раньше — не жадно, не страстно, а благоговейно, как целуют святыню. Медленно, почти невесомо, только губы к губам, без языка, но с таким трепетом, что у Лили потекли слёзы. — Не плачь, — прошептал Гарри, убирая мокрые дорожки большими пальцами. — Я от счастья, — она улыбнулась сквозь слёзы. — От того, что ты есть. Что мы есть. Он поцеловал её снова — на этот раз долгим, глубоким поцелуем, который заставил её забыть, где они, какой день, какой год. Остались только губы, только язык, только руки, которые не хотели отпускать. — Я тебя люблю, — сказал Гарри, отрываясь. — Люблю, — повторила она, и слово прозвучало как клятва. --- К вечеру они добрались до маленькой гостиницы в горах. Комната была маленькой, но уютной — кровать с балдахином, камин, окно во всю стену с видом на заснеженные вершины. — Как в сказке, — сказал Гарри, разглядывая обстановку. — Как в сказке, — согласилась Лили, закрывая дверь. Они стояли друг напротив друга, и в комнате было тепло — от камина, от их дыхания, от того, что они наконец были одни, по-настоящему одни, без страха, что кто-то войдёт. — Гарри, — позвала Лили. — Да. — Я хочу тебя поцеловать так, чтобы ты запомнил навсегда. — Запомню, — он шагнул к ней. — Даже если сотрут память. Она обняла его за шею, он обхватил её талию — и поцелуй начался. Не спеша, как разворачивают дорогой подарок. Сначала — лёгкое прикосновение губ. Потом — чуть настойчивее. Потом — язык, который скользнул внутрь, нашёл её язык, переплёлся с ним. Лили вела — она была старше, опытнее, но Гарри догонял. Он учился у неё каждым движением, каждым вздохом. Его руки скользили по её спине, по плечам, по талии, поглаживая, сжимая, притягивая. — Ты так целуешь, — прошептала она, — как будто боишься сломать. — Боюсь, — признался он. — Ты хрупкая. — Я не хрупкая, — она взяла его руки, положила себе на грудь. — Я сильная. Я пережила войну, потерю мужа, одиночество. Я переживу твою любовь. — Она не убьёт тебя, — Гарри прижал ладони к её груди, чувствуя сердцебиение. — Она согреет. Она поцеловала его снова — на этот раз жарко, почти отчаянно, как будто завтра не наступит. Гарри отвечал, уже не робея, его язык двигался в такт её, губы кусали её нижнюю губу, руки гладили её тело сквозь тонкую ткань блузки. — Я хочу большего, — выдохнул он в её рот. — Чего? — Тебя. Всей. Без одежды. Без границ. Она отстранилась, посмотрела в его глаза — там горел огонь, не ледяной, не серый, а настоящий, жгучий. — Ты ещё слишком мал, — прошептала она. — Я уже большой, — он взял её за руку, положил себе на грудь, где билось сердце — медленно, тяжело, уверенно. — Чувствуешь? Оно бьётся как у взрослого. У мужчины. — Гарри, — она покачала головой. — Я боюсь. — Чего? — Нарушить что-то, — она провела пальцами по его щеке. — Твоё детство. Твою невинность. Ты можешь пожалеть. — Я никогда не жалел о том, что делал, — он поцеловал её в шею, чуть ниже уха. — И не начну с тебя. Она хотела ответить, но он не дал — закрыл ей рот поцелуем, долгим, сладким, как мёд. — Останемся просто поцелуями, — сказал он, отрываясь. — На сегодня. Но ты будешь моей. Когда я вырасту. — Я уже твоя, — ответила Лили. — И всегда была. Они легли на кровать, не раздеваясь, и долго целовались — до тех пор, пока за окном не погасли огни, а в камине не догорели дрова. — Спокойной ночи, Лили, — прошептал Гарри, засыпая у неё на плече. — Спокойной ночи, Гарри, — она поцеловала его в макушку. — Мой ледяной мальчик. --- На третий день они поехали к морю. Северное море было холодным, серым, неспокойным — волны бились о скалы, ветер свистел в ушах. — Красиво, — сказал Гарри, глядя на бескрайнюю воду. — Как твои глаза. — Мои глаза зелёные, — улыбнулась Лили. — Когда ты счастлива — да. А когда грустишь — они сереют, как это море. — Ты слишком внимательный. — Ты слишком красивая, — он обнял её сзади, положил подбородок на плечо. — Я не могу быть невнимательным. Она повернула голову, и они поцеловались — под шум волн, под крики чаек, под солёным ветром. Гарри держал её за талию, она — за его шею, и мир сузился до их губ. — Я никогда не устану от твоих поцелуев, — сказал Гарри. — А я от твоих, — Лили погладила его по щеке. — Никогда. Они стояли так долго, пока Лили не замёрзла окончательно. Тогда Гарри снял куртку, накинул ей на плечи, поцеловал в кончик носа. — Поехали домой, — сказал он. — Ещё три часа дороги. — Плевать, — он взял её за руку и повёл к машине. — Мы вместе. Всё остальное неважно. Они ехали молча, держась за руки. Лили вела одной рукой, второй — сжимая пальцы Гарри. Он смотрел в окно на проплывающие поля, леса, деревни — и улыбался. — О чём думаешь? — спросила Лили. — О том, как мне повезло, — он повернулся к ней. — Что ты есть. Что ты выбрала меня. — Я не выбирала, — она сжала его руку. — Это судьба. Или провидение. Или просто глупая удача. — Какая разница? — он поднёс её руку к губам, поцеловал каждый палец. — Главное, что мы вместе. Она улыбнулась и выжала педаль газа. — Домой, любимый. Домой. --- Они вернулись в Годрикову Впадину поздно вечером. Дом встретил их тишиной, запахом пыли и свежей выпечки — Лили испекла пирог перед отъездом, забыла его в духовке, но он не сгорел, только подсох. — Есть хочется, — сказал Гарри, падая на диван. — Я закажу пиццу, — предложила Лили. — Не хочу пиццу. Хочу тебя. Она подошла, села рядом. — Ты уже меня получил. На три дня. Хватит? — Не хватит, — он обнял её, уткнулся носом в шею. — Никогда не хватит. — Тогда будем брать своё понемногу, — она поцеловала его в висок. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. — Договорились, — он поднял голову, посмотрел ей в глаза. — А теперь — последний поцелуй этого дня. — Самый сладкий? — спросила Лили. — Самый долгий, — ответил Гарри и прижался к её губам. Они целовались так долго, что пицца остыла, а чай в кружках стал тёплым. Но им было всё равно. У них было три дня, которые они запомнят навсегда. И ещё тысячи дней впереди.