Сон скажите,что это всего лишь сон

Поезд, который унёс всё Гарри открыл глаза в шесть утра. Точно. Он всегда просыпался ровно в шесть — без будильника, без магии, просто потому что его тело было дисциплинированным как часовой механизм. Но сегодня он проснулся не от внутреннего будильника. Он проснулся от крика. Собственного. Сердце колотилось где-то в горле, лоб был мокрым от пота, одеяло сбилось в комок у ног. Дафна спала на соседней койке, её лицо было спокойным, даже во сне она улыбалась. Гарри смотрел на неё несколько секунд, пытаясь отдышаться. Во рту пересохло, пальцы дрожали. — Чёрт, — прошептал он. Он сел, спустил ноги на холодный каменный пол. Больничное крыло было тихим — только часы тикали где-то в углу да ветер завывал за окнами. Помфри ещё не приходила. Дафна спала. Никто не видел его лица — бледного, испуганного, такого, каким он не показывал никому. Даже Лили. Сон. Это был просто сон. Но он чувствовал его каждой клеткой — холод, снег, крики. И поезд. Гребаный поезд, который раздавил всё. Гарри закрыл глаза, и картинка вернулась. --- Он стоял посреди белой пустоты. Неба не было, земли не было — только снег под ногами и вьюга вокруг. Снег был по колено, холод пробирал до костей, даже его ледяная магия не спасала. Он шёл. Не знал куда, не знал зачем — просто шёл, потому что остановиться было страшнее. — Поттер, — голос был справа. — Гарри Поттер, убийца. — Нет, — он покачал головой. — Поттер, предатель, — слева. — Сын, который променял мать на шлюху. — Я никого не променял! — Поттер, лгун, — сзади. — Поттер, который не умеет любить. Он ускорил шаг. Голоса не отставали. Они вились вокруг него, как змеи, шипели, жалили. Это были не чужие голоса — это были его собственные мысли, его собственная ненависть, его собственный страх. Они оформились в слова, и теперь пожирали его заживо. — Ты недостоин её любви. — Ты недостоин даже её ненависти. — Ты — ошибка, которую природа забыла исправить. Гарри стиснул зубы, сжал кулаки. Иней выступил на его пальцах, на щеках, на ресницах. Он попытался создать паука, чтобы сбежать, но магия не работала. Здесь, в этом сне, он был беспомощен. Впереди, сквозь снежную пелену, показался дом. Маленький, уютный, с горящими окнами. Знакомый. Слишком знакомый. Годрикова Впадина. Его дом. Тот самый, где они жили с Лили. Гарри толкнул дверь, вошёл. Внутри было тепло, пахло корицей и дыней. Камин горел, на столе стоял чайник, на вешалке висела его футболка — та самая, чёрная, которую Лили носила вместо пижамы. Но Лили была не в футболке. Она стояла у окна, в длинном чёрном платье, с распущенными волосами, и смотрела на него. Не так, как раньше — не с любовью, не с нежностью. С ненавистью. С холодной, ледяной ненавистью, от которой у Гарри перехватило дыхание. — Мама, — позвал он. — Не называй меня так, — её голос был ровным, но каждое слово звучало как пощёчина. — Ты не имеешь права. — Лили, что случилось? — Ты изменил мне, — она шагнула вперёд. — С этой... Гринграсс. Я всё видела. Вы целовались. Не один раз. Два. И ты не оттолкнул её. Ты обнимал её за талию. Ты нёс её на руках. Ты пел ей колыбельную, которую сочинил для меня. — Это было не так, — Гарри покачал головой, отступая к двери. — Её толкнули. Это случайность. Я не хотел. — Ты всегда не хочешь, — Лили усмехнулась, и в этой усмешке была такая боль, такая горечь, что Гарри захотелось упасть на колени. — Ты не хочешь меня обижать, но обижаешь. Ты не хочешь смотреть на других, но смотришь. Ты не хочешь изменять, но целуешься. Как я могу тебе верить? — Лили, пожалуйста... — Иди к своей Гринграсс, — она отвернулась. — Иди. Я тебя отпускаю. — Нет! — он рванулся к ней, схватил за плечо, развернул к себе. — Ты не можешь меня отпустить! Ты — моя жизнь! — А ты — моя боль, — она вырвалась. — Уходи, Гарри. Пока я не начала кричать. — Мамочка... — Не смей! — она закричала, и её голос разнёсся по дому, как раскат грома. — Не смей называть меня так! Ты потерял это право, когда позволил ей прикоснуться к себе! Гарри отшатнулся. Он хотел сказать что-то, объяснить, но слова застряли в горле. И тогда из спальни вышла Дафна. Не та Дафна, которую он знал — мягкая, добрая, с лавандовым запахом. Эта Дафна была злой. Её глаза горели, волосы растрепаны, губы сжаты в тонкую линию. — А ты, — сказала она, глядя на Гарри. — Ты даже не рассказал мне правду. — Какую правду? — он попятился к выходу. — О том, что у тебя есть Лили, — Дафна шагнула к нему. — О том, что она твоя мать и твоя девушка. О том, что вы спите в одной постели. О том, что ты принадлежишь ей, а не мне. — Ты не спрашивала, — выдохнул Гарри. — А я должна была спрашивать?! — Дафна повысила голос. — Это не я целовалась с тобой, это ты позволял себя целовать! Ты улыбался! Ты обнимал меня за талию! Ты нёс меня на руках, как невесту! А сам думал о ней! — Я думал о вас обеих, — честно сказал Гарри. — И не знаю, что со мной происходит. — Вот именно, — Дафна горько усмехнулась. — Ты не знаешь. Ты никогда ничего не знаешь. Только лёд. Только холод. А мы — мы просто греемся рядом, а потом замерзаем насмерть. Гарри хотел ответить, но дверь за его спиной открылась. Третья фигура. Драцина Малфой — с платиновыми волосами, в чёрной мантии, с серебряной брошью в виде дракона. Она смотрела на него с высоты своего аристократичного роста и презрительно кривила губы. — А вот и главный герой, — сказала она ледяным тоном. — Предатель, который не умеет выбирать. — Я не предатель, — Гарри выпрямился. — Я никому ничего не обещал. — Ты обещал, — Драцина подошла ближе. — Своим молчанием. Своими взглядами. Своими лёгкими улыбками. Ты обещал нам всем, что мы что-то значим. А мы — ничто. Для тебя есть только Лили. — И это правда, — Гарри кивнул. — Она — моя жизнь. — Тогда зачем ты нас обманывал? — спросила Дафна. — Я не обманывал, — он посмотрел на неё, потом на Драцину. — Вы сами придумали то, чего нет. — А поцелуи? — Драцина прищурилась. — Тоже придумали? — Это случайность, — повторил Гарри, но его голос дрогнул. — Случайность, — усмехнулась Лили из глубины комнаты. — Сорок секунд случайности. С языком. С руками на талии. Какая же ты сволочь, Гарри. — Я люблю тебя, — он повернулся к ней. — Только тебя. Ты же знаешь. — Знаю, — Лили покачала головой. — Но этого недостаточно. Любовь не оправдывает боль. А ты причинил мне боль. Мне, Дафне, Драцине. Ты — эгоист, Гарри. Ты думаешь только о себе. — Нет... — Иди, — сказали они все три одновременно. — Исчезни. Мы не хотим тебя больше видеть. Гарри рванул к выходу. Распахнул дверь — и вместо снега и вьюги увидел поезд. Огромный, чёрный, с горящими красными огнями. Он мчался прямо на дом. На него. На них. — Гарри, беги! — закричала Дафна. — Поздно, — выдохнул он. Поезд врезался в дом. Стёкла разлетелись, стены рухнули, пол ушёл из-под ног. Гарри почувствовал, как его подхватывает воздушной волной, как тело ломается о камни, как лёд внутри него трескается и тает. Он летел в пустоту, и там, в пустоте, он услышал свой собственный голос: — Ты один. Всегда один. И всегда будешь один. Он упал. И проснулся. --- Больничное крыло. Тишина. Часы показывают шесть пятнадцать. Дафна спит. Гарри сидит на койке, вцепившись в одеяло, и дышит так, будто только что выбежал из горящего дома. — Это сон, — шепчет он. — Просто сон. Ничего из этого нет. Лили не злится, Дафна не обвиняет, Драцина не приходит. Всё хорошо. Но внутри всё кипит. Тошнота подкатывает к горлу, голова кружится. Он помнит каждое слово, каждую слезу, каждый крик. И поезд. Гребаный поезд, который раздавил его вместе с домом, с надеждой, с любовью. «Что со мной? — думает Гарри. — Почему я вижу такие сны? Почему я не могу остановить эту боль?» Он смотрит на Дафну. Она спит, её лицо спокойно, губы чуть приоткрыты. Красивая. Нежная. Такая, какой он никогда не сможет обладать, потому что его сердце принадлежит Лили. А его тело... тело предаёт. Тянется к теплу, к ласке, к тому, что даёт Дафна — и к тому, что не может дать Лили на расстоянии. «Ты эгоист, — говорит он себе. — Ты хочешь и ту, и другую. И даже Драцину, если честно. Ты хочешь всех, потому что боишься остаться один. Но когда они рядом, ты боишься, что сделаешь больно. Какой же ты мудак». Гарри встаёт, натягивает мантию. Ноги ватные, руки дрожат. Он подходит к окну, смотрит на серое утреннее небо. Хогвартс спит. Замок спит. Все, кроме него. — Лили, — шепчет он. — Прости меня. Если ты видишь этот сон... если ты знаешь... прости. Я не хотел. Я никогда не хотел причинять тебе боль. Но Лили не слышит. Она в Годриковой Впадине, спит в его футболке, и ей, наверное, снятся хорошие сны. Не такие, как ему. Гарри отходит от окна, наклоняется к Дафне. Поправляет одеяло, которое сползло на пол. Она не просыпается, только вздыхает во сне. — Ты тоже прости, — шепчет он. — Я не могу быть твоим. У меня уже есть Лили. Но если бы её не было... если бы я встретил тебя раньше... может быть, всё было иначе. Он садится на стул рядом с койкой, кладёт голову на руки. Закрывает глаза. Спать не хочется — страшно. Вдруг поезд вернётся? Но сон не возвращается. Только тишина. Только холод. Только одиночество, которое Гарри знает так хорошо. «Я справлюсь, — думает он. — Я всегда справлялся. Письма к Лили. Дружба с Дафной. Холод с Драциной. Я найду баланс. Я не дам поезду меня раздавить». Он не знает, что через несколько минут проснётся Дафна, увидит его сидящим на стуле с красными глазами, и ничего не спросит. Просто положит ладонь на его руку и прошепчет: «Ты не один». И Гарри, впервые за всю ночь, почувствует что-то, кроме боли. Но это будет потом. А сейчас — тишина. И первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь окна больничного крыла. Гарри Поттер сидит на стуле, сжавшись в комок, и смотрит, как светлеет небо. Он не плачет — он разучился плакать. Но где-то внутри, там, где живёт лёд, кто-то тихо плачет за него.Дружба, за которой прячется всё Гарри думал, что Дафна спит. Он сидел на стуле, сжавшись в комок, уставившись в стену невидящими глазами. Кошмар всё ещё пульсировал в висках — поезд, крики, Лили, которая смотрела на него с ненавистью. Страх липкой волной разливался по груди, сжимал горло. Гарри боялся. Не тем детским страхом, когда прячешься под одеялом от монстров, а взрослым, глубоким — что он останется один. Что его ненависть, которая жила в сердце так уютно, поглотит его целиком. Что все, кого он любит, уйдут. Он смотрел на спящую Дафну — на её спокойное лицо, на приоткрытые губы, на ресницы, которые чуть дрожали. И думал: как победить страх? Не показывать эмоции — легко. Он умел. Но это не спасало от одиночества. Наоборот, ускоряло. Люди чувствуют холод и отворачиваются. А если ты боишься, что тебя бросят, нужно цепляться за каждого. Но если цепляться за каждую юбку — потеряешь главное. Ту, ради которой стоит терпеть. «Нужно ослабить страх, — решил он. — Не убегать. Не замирать. Просто принять, что он есть, и не давать ему управлять». Гарри глубоко вздохнул, наклонился к Дафне и поцеловал её в кончик носа. Нежно, почти невесомо — так целуют котят или маленьких сестёр. И тут её глаза открылись. Дафна не спала. Она смотрела на него — не сонно, а ясно, будто и не закрывала их вовсе. — Ты не спала? — Гарри замер, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Нет, — прошептала она. — Я слышала, как ты проснулся. Ты кричал. Негромко, но я проснулась. А потом ты сел на стул и долго молчал. Я не знала, подойти или нет. Боялась, что прогонишь. — Не прогнал бы, — Гарри покачал головой. — Я никогда не прогоняю тех, кто хочет помочь. — Даже если они лезут не в своё дело? — Ты не лезешь, — он посмотрел ей в глаза. — Ты рядом. Это другое. Дафна села на койке, подтянула колени к груди. Нога уже не болела — заклинание Помфри сделало своё дело. Но она чувствовала себя странно — обнажённой, уязвимой. — Что тебе приснилось? — спросила она тихо. — Кошмар, — Гарри отвёл взгляд. — Не хочу говорить. — А я хочу слушать, — она взяла его за руку, сжала. — Я не расскажу никому. Честно. Гарри молчал долго. Минуту. Две. Потом выдохнул и сказал: — Мне приснилось, что все, кого я люблю, меня ненавидят. Лили кричала, что я предатель. Ты — что я обманываю. Драцина — что я не умею выбирать. А потом пришёл поезд и раздавил меня. — Боже, — прошептала Дафна. — Это ужасно. — Я боюсь остаться один, — признался Гарри, и его голос дрогнул. — Боюсь, что моя ненависть — та, что живёт у меня внутри — сожрёт меня. Или заморозит окончательно. И тогда я перестану чувствовать. Стану просто куском льда. — Ты не станешь, — Дафна пододвинулась ближе. — Ты чувствуешь. Я знаю. Ты поёшь колыбельные. Ты переживаешь за маму. Ты беспокоишься обо мне. Это не лёд. Это живой человек, который просто... боится. — А как не бояться? — он посмотрел на неё. — Ничего не бояться невозможно. Я знаю. Но можно не показывать страх. Только это не спасает от одиночества. Наоборот — приближает его. Если ты холоден, люди уходят. Всегда. — Не все, — Дафна сжала его руку крепче. — Я не ушла. — Пока нет, — Гарри горько усмехнулся. — Но когда узнаешь, что у меня есть Лили, которая и мать, и девушка... когда поймёшь, что я не могу быть твоим... ты уйдёшь. Или останешься, но будешь страдать. Я не хочу, чтобы ты страдала. — А ты не решай за меня, — она нахмурилась. — Я сама решу, страдать мне или нет. Гарри замолчал. Дафна отпустила его руку, откинулась на подушки, глядя в потолок. — Знаешь, — сказала она, — я боялась сегодня, когда ты нёс меня в медпункт. Я боялась, что ты меня отпустишь. Что поставишь на пол и скажешь: «Дальше сама». Но ты не отпустил. Ты нёс меня, как будто я была для тебя важна. — Ты важна, — ответил Гарри. — Но по-другому. Не так, как Лили. — Я знаю, — Дафна кивнула. — Но мне всё равно приятно. Даже если я всего лишь друг. Они сидели молча, слушая, как за окном просыпается Хогвартс. Где-то вдалеке запела птица, зашуршали метлы уборщиц, загремели посудой в Большом зале. — Дафна, — позвал Гарри. — Ммм? — Ты... ты когда-нибудь целовалась с кем-то до меня? Она покраснела до корней волос. — Нет. Ты был первым. И вторым. И третьим, если считать близнецов. — Извини, что так вышло, — он покачал головой. — Неловко, наверное. — Неловко, — согласилась она. — Но приятно. Хотя... — Она замялась, опустила взгляд. — Хотя я понимаю, что это ничего не значит. Для тебя. Просто случайность. — Не просто, — Гарри покачал головой. — Но и не то, что ты думаешь. Ты мне нравишься, Дафна. Как человек. Как друг. Может быть, даже больше. Но я не могу быть с тобой. Потому что я уже с Лили. И она — моя жизнь. Я не предам её. Даже ради тебя. — Я и не прошу, — она подняла голову, и в её глазах стояли слёзы. — Я просто хочу быть рядом. Если можно. Если ты позволишь. — Можно, — он кивнул. — Только ты должна знать: у нас не будет ничего, кроме дружбы. Я не буду целовать тебя нарочно. Не буду обнимать, если ты не упадёшь. Не буду петь колыбельные каждую ночь. — А если я упаду нарочно? — Тогда я пойму и не подхвачу, — он улыбнулся уголком губ. — Я сильный, но не настолько. Дафна рассмеялась сквозь слёзы. — Ты невозможный, Поттер. — А ты — наивная, Гринграсс. Она протянула руку, он взял её. Их пальцы переплелись — холодные и тёплые, ледяные и лавандовые. Двое детей, которые играли во взрослых, но на самом деле просто боялись одиночества. — Дафна, — тихо сказал Гарри. — Да. — Ты боишься, что не такая, как Лили? Что у тебя... ну... тело не сформировано? Что ты доска, а она — женщина? Дафна покраснела так сильно, что даже уши стали розовыми. — Ты заметил? — Ты сама вжалась в меня, когда уткнула головой себе в грудь, — он усмехнулся. — Я почувствовал твою неловкость. — Мне стыдно, — прошептала Дафна, зарываясь лицом в подушку. — Я всего-навсего доска. А у неё всё есть. И ты её любишь. — Эй, — Гарри потянул её за руку, заставляя повернуться. — Посмотри на меня. Она подняла глаза. Мокрые, красные, но красивые — как море после шторма. — Мне плевать на размер твоей груди, — сказал Гарри серьёзно. — Мне вообще плевать на внешность. Лили я люблю не за её тело. А за душу. И тебя я ценю не за форму, а за то, что ты есть. Ты добрая. Ты смелая. Ты не боишься говорить мне правду. Этого достаточно. — А если я вырасту и стану красивой? — Тогда, может быть, я приревную, — он улыбнулся. — Но это будет потом. А сейчас — давай просто будем друзьями. Без поцелуев. Без драм. Без ревности. — А если драцина узнает, что мы целовались? — Она уже знает, — Гарри вздохнул. — Весь коридор видел. Но ей я скажу то же, что и тебе. Мы друзья. А поцелуи — случайность. — Она не поверит. — Её проблемы. Дафна улыбнулась. Грустно, но светло. — Ты очень странный, Гарри Поттер. — Ты не первая, кто это говорит, — он встал, поправил мантию. — А теперь — вставай. Мадам Помфри скоро придёт. Нужно успеть умыться и выглядеть прилично. — А если она спросит, почему у меня красные глаза? — Скажешь, что тебе приснился кошмар. Про поезд. — Про твой поезд? — она подняла бровь. — Про наш общий, — он протянул руку, помогая ей встать. — Идём. Дафна взялась за его ладонь, поднялась. Нога почти не болела — только чуть ныла при нагрузке. Она опёрлась на Гарри, и они пошли к выходу из медпункта. — Гарри, — сказала Дафна, когда они вышли в коридор. — Да? — Спасибо, что не бросил меня. Ни на полу, ни в медпункте. — Спасибо, что не убежала, когда узнала про Лили. — Я не убегаю от тех, кто мне дорог, — она сжала его руку. — Я тоже. Они пошли в Большой зал — завтракать. Руки их были переплетены, но никто не смотрел на них косо. Мало ли, друзья. Мало ли, поддержка. А то, что их щёки горели, а сердца стучали в унисон — это было их тайной. Секретом, который они унесут с собой в могилу. Потому что иногда самая сильная любовь прячется за самой обычной дружбой. И никто не узнает, где заканчивается одно и начинается другое. Даже они сами.Небо, поцелуи и ревность с драконьим оттенком Урок полётов на метле — событие, которого первокурсники ждали с трепетом и ужасом. Мадам Роланда Хуч, жилистая, с жёлтыми глазами как у ястреба, построила их в шеренгу на лужайке перед замком. Утреннее солнце золотило траву, ветер был лёгким, почти ласковым. Почти. — Подойдите к своим метлам, — скомандовала Хуч своим резким, рубленым голосом. — Правую руку над метлой и громко скажите: «Вверх!» — Вверх! — заорали первокурсники. Чьи-то метлы подскочили в руки, чьи-то — только дёрнулись. У Гарри метла взлетела мгновенно, удобно лечь в ладонь. У Драцины — тоже. Дафна повторила трижды, прежде чем её метла нехотя оторвалась от земли. — Садитесь на метлы, — Хуч прошлась вдоль строя, поправляя хватку. — Держитесь крепко, но не сжимайте до хруста. Когда я свистну — отталкивайтесь от земли и поднимитесь на пару футов. Не выше. Потом плавно опускайтесь. Свисток. Тридцать первокурсников взмыли в воздух. Кто-то — изящно, кто-то — с криком. Гарри оторвался от земли легко, будто делал это всю жизнь. Его тело само знало, как наклоняться, как балансировать, как дышать. Он поднялся на три фута, замер, огляделся. Драцина парила рядом, идеально прямая спина, хвост платиновых волос развевается на ветру. Она даже не улыбалась — просто делала своё дело, как королева, которая облетает владения. — Неплохо, Поттер, — бросила она, не глядя на него. — Ты тоже, — ответил он. А потом он увидел Дафну. Она висела в воздухе, вцепившись в метлу так, что костяшки побелели. Её лицо было белее мела, глаза расширены, губы дрожали. Она не смотрела вниз, она смотрела вперёд, на горизонт, и её трясло мелкой дрожью. — Дафна? — позвал Гарри. — Ты в порядке? — Не... не смотри на меня, — прошептала она. — Я боюсь высоты. — Ты могла сказать до того, как мы взлетели. — Я думала, что справлюсь, — её голос сорвался. — Гарри, я сейчас упаду. Она не упала. Она начала падать. Метла дёрнулась, Дафна накренилась, потеряла равновесие и полетела вниз — животом вверх, мантия развевается, руки шарит по воздуху. Гарри не думал. Он рванул вниз, перехватил её за запястье в нескольких дюймах от земли. Рывок — и она повисла на его руке, болтаясь как тряпичная кукла. — Держись! — крикнул он. — Я не могу! — завопила Дафна. Она вцепилась в его руку обеими руками, потянула на себя. Гарри покачнулся, его метла вильнула. Он успел выровнять, но Дафна уже перебирала руками вверх, как кошка, карабкающаяся на дерево. — Ты что делаешь? — он попытался отстраниться, но она притянула его так близко, что их носы столкнулись. — Спасаюсь! — выдохнула она и перелезла на его метлу. Гарри оказался зажат между древком и Дафной. Она обхватила его за шею, прижалась всем телом так, что он едва мог дышать. Её сердце колотилось где-то у его ключицы. — Ты меня задушишь, — прохрипел он. — Я не могу отпустить, — она зажмурилась. — Пожалуйста, спустись. Медленно. Очень медленно. Гарри спустился. Одной рукой управляя метлой, второй придерживая Дафну за талию. Она вцепилась в него мёртвой хваткой, и даже когда его кроссовки коснулись земли, она не отпустила. Слезла, но продолжала сжимать его плечи. — Всё, ты на земле, — сказал Гарри. — Можешь дышать. — Я дышу, — она подняла голову. Её глаза были мокрыми. — Спасибо, Гарри. Ты спас мне жизнь. — Не преувеличивай. Высота была три фута. — Три фута — это много, когда ты боишься, — она всхлипнула и, прежде чем Гарри успел увернуться, поцеловала его. В губы. При всех. Прямо на лужайке, под взглядами однокурсников, мадам Хуч и пролетающих мимо сов. Гарри, шокированный, сделал шаг назад, споткнулся о собственную метлу и рухнул на траву. Дафна, потеряв равновесие, нависла над ним, и их поза стала ещё более двусмысленной. — О Мерлин! — простонала Дафна, откатываясь в сторону. — Я не хотела! Это само собой! — Само собой?! — раздался ледяной голос за спиной. Драцина Малфой спрыгнула с метлы, даже не удосужившись приземлиться аккуратно. Её глаза метали молнии, ноздри раздувались, пальцы сжимали древко так, что оно затрещало. — Ты, Гринграсс! — процедила она. — Ты специально падаешь на Поттера? Это уже четвёртый раз! — Я не специально, — Дафна поднялась, отряхнула мантию. — Я упала. — Ты упала на него. В губы. При всех. — Драцина шагнула вперёд. — Ты что, бесстыжая? — А ты — ревнивая дура, — парировала Дафна, но в её голосе не было уверенности. Гарри сел на траве, потряс головой. Он чувствовал себя боксёрской грушей, в которую летят удары с двух сторон. — Девочки, — сказал он устало. — Хватит. — Не указывай мне! — рявкнула Драцина. Она подлетела к Гарри, схватила его за шиворот и потащила к своей метле. — Ты что делаешь?! — возмутился он. — Садись, — приказала она. — Покажу тебе, как надо летать. Без этих... обнимашек. — У меня уже есть метла, и я умею летать. — Садись, я сказала. Драцина села на метлу первой, схватила Гарри за руку и заставила сесть позади себя. Её платиновые волосы хлестнули его по лицу. — Держись! — крикнула она и оттолкнулась. — Ай, что за?! Куда?! — Гарри вцепился в её талию, потому что другого варианта не было. Они взмыли вверх, выше замка, выше башен. Ветер свистел в ушах, Хогвартс уменьшился до игрушечного размера. Драцина летела быстро, резко, маневрируя между шпилями. — Ты с ума сошла! — крикнул Гарри. — Не ори! — она наклонила метлу вправо, и они пронеслись в дюйме от стены. — Ты хотел экстрима? Получи! — Я не хотел экстрима! Я хотел спокойного урока! — А я хотела, чтобы ты был только моим! — вырвалось у неё. Гарри замолчал. Драцина замолчала. Они зависли в воздухе над Чёрным озером, где вода была тёмной и спокойной. — Что ты сказала? — спросил Гарри тихо. — Ничего, — Драцина отвернулась, но её щёки пылали. — Я сказала, что ты идиот. — Нет, ты сказала что-то другое. — Забудь. Она резко развернула метлу, и Гарри пришлось обхватить её обеими руками, чтобы не упасть. Их тела прижались друг к другу. Драцина пахла снегом и дорогими духами, как в их первую встречу. Он чувствовал её дыхание — частое, взволнованное. — Драцина, — позвал он. — Что? — бросила она, не поворачиваясь. — Тебе не нужно было меня похищать. Я бы и так с тобой поговорил. — Поговорил? — она рассмеялась горько. — Ты занят. Своей таинственной женщиной. Дафной. Всеми, кроме меня. — Ты никогда не просила. — А должна была? — она повернулась. Её серые глаза были полны слёз, которые она не позволяла себе пролить. — Я — Малфой. Я не прошу. Я беру. Или требую. — Что ты требуешь? — Внимания, — прошептала она. — Хотя бы немного. Чтобы ты смотрел на меня так же, как на Гринграсс. Или на ту, неизвестную. Гарри смотрел на неё. На её фарфоровое лицо, на дрожащие губы, на сжатые кулаки. Она была красивой. Опасной. Ревнивой. И такой же потерянной, как он сам. — Драцина, — сказал он мягко. — Я не могу быть твоим. У меня есть Лили. И это серьёзно. — А Дафна? — Дафна — друг. Который случайно целуется. — Дважды. — Трижды. Но случайно. Драцина всхлипнула. Один раз. Тихо, сдавленно. — Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу, — прошептала она. — Знаю, — он улыбнулся. — Ты это уже говорила. — Заткнись и не вырывайся. Она наклонилась и поцеловала его. Крепко, требовательно, вкладывая в поцелуй всю свою злость, ревность, обиду. Гарри не сопротивлялся. Он просто сидел, ощущая её губы на своих, её слёзы на щеках. А внизу, на лужайке, мадам Хуч свистела в свой свисток, отгоняя зевак. — Мисс Малфой! Мистер Поттер! Немедленно спускайтесь! Но они не слышали. Они целовались в вышине, и ветер трепал их волосы. А когда наконец отстранились, Драцина вытерла лицо рукавом мантии и сказала: — Это ничего не значит. — Значит, — ответил Гарри. — Не значит. — Как скажешь. Они спустились в тишине. Драцина ушла в сторону замка, не оборачиваясь. Гарри остался стоять на лужайке, глядя ей вслед. — Ну и день, — пробормотал он. А потом с неба с громким «БАМ» рухнули Рон и Гермиона. Их метлы переплелись, они упали в кучу малу, и Рон приземлился прямо на Гермиону. — Ой! — пискнула она. — Ой! — повторил Рон. — Мисс Грейнджер! Мистер Уизли! — закричала Хуч. — Вы что, устроили воздушную акробатику? — Мы столкнулись! — заныл Рон. — Она не смотрела, куда летит! — Я смотрела! Это ты врезался в меня! — Не врезался, а аккуратно приземлился! — Рон Уизли, если ты сейчас же не слезешь с меня, я превращу твои уши в кочаны капусты! Рон откатился в сторону, весь красный. Гермиона вскочила, отряхнулась и посмотрела на Гарри. Тот стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на них с лёгкой улыбкой. — Ты мог бы помочь, Поттер, — сказала она обиженно. — Вы сами справились, — он пожал плечами. — И вообще, я сегодня уже дважды спасал девушек. Хватит на сегодня. — Дважды? — Гермиона подняла бровь. — Дафну. И Драцину. В каком-то смысле. — А меня? — спросила она, и в её голосе прозвучала ревность, которой она сама от себя не ожидала. — Ты упала на Рона. Это не требует спасения. Это требует дезинфекции. Рон обиженно засопел. --- Весь остаток дня Драцина ходила как тень. Она не разговаривала с Дафной, игнорировала Гарри, но при этом то и дело бросала в их сторону уничтожающие взгляды. В гостиной Слизерина, когда они собрались перед ужином, она не выдержала. — Гринграсс, — сказала она ледяным тоном. — Ты специально падаешь на Поттера? — Нет, — устало ответила Дафна. — Меня толкают. Сначала пуффендуйка, потом Уизли, потом близнецы. Я сама не своя. — А поцеловать его сама, без толчков — тоже толкнули? — Это была благодарность! — Дафна покраснела. — За то, что он не дал тебе расшибиться в лепёшку с трёх футов? — Драцина скрестила руки. — Сомнительная благодарность. — А ты что, ревнуешь? — Дафна прищурилась. — Я? Ревную? К тебе? — Драцина фыркнула. — Не смеши. Просто мне жаль Поттера. Он вынужден таскать тебя на руках, как мешок с картошкой. — Хватит! — Гарри поднялся, и все замолчали. — Малфой, Гринграсс — вы обе прекрасны. Обе умны. Обе красивы. Но если вы не прекратите грызться, я пересяду к Панси. И она будет рассказывать мне о своих кошках. Панси, которая сидела в углу с журналом, подняла голову и счастливо улыбнулась. Драцина и Дафна синхронно скривились. — Только через мой труп, — сказала Драцина. — Я буду ужасно ревновать, — добавила Дафна. Гарри вздохнул. Его жизнь превратилась в мыльную оперу, где главные роли исполняли две ревнивые слизеринки. — Идём ужинать, — сказал он и первым направился к выходу. Драцина и Дафна переглянулись, потом посмотрели на его спину. Каждая думала о своём. Драцина: «Он посмотрел на меня сегодня. Над озером. Когда я поцеловала его, он не оттолкнул. Значит, я ему небезразлична». Дафна: «Он держал меня за талию. Он спас меня. А потом, когда я его поцеловала, он не рассердился. Значит, я ему небезразлична». Они шагнули в коридор, и их мысли переплелись в воздухе, как две змеи, не желающие уступать друг другу. А где-то в подземельях, в тайной комнате, куда никто не заходил, за запертой дверью, что-то шевельнулось. Невидимое, безымянное, но живое. Крестраж. Тот самый, который когда-то создал Тёмный лорд. Он лежал на дне шкатулки, в самой тени, и впитывал эмоции — ревность, страх, надежду, любовь. Сегодня их было особенно много. Тьма внутри него довольно заворочалась.Учитель Поттер и две строптивые ученицы — Сегодня, — объявила мадам Трюк, окидывая взглядом выстроившихся первокурсников, — мы продолжим занятия на метлах. Но не все. Те, кто показал отличные результаты в прошлый раз, будут помогать отстающим. Это развивает ответственность и командный дух. Гриффиндор и Слизерин работают вместе. Никаких факультетских распрей. Драцина Малфой фыркнула так громко, что стоящая рядом Панси Паркинсон подпрыгнула. — Итак, — мадам Трюк достала свиток. — Моими помощниками сегодня будут... мисс Гринграсс, мисс Грейнджер и мистер Поттер. Поскольку вы трое показали разный уровень мастерства, вы будете работать в группе. — Что?! — Драцина шагнула вперёд. — А я? Я показала лучший результат после Поттера! — Вот именно, мисс Малфой. Поэтому вы будете помогать мистеру Уизли и другим ученикам, которым требуется ваша поддержка. — Трюк улыбнулась той особенной улыбкой, которая появляется, когда учитель знает что-то, что ученик не знает. — У вас отличные навыки, мисс Малфой. Делитесь ими. Драцина побледнела, потом покраснела. Её руки сжались в кулаки. — Это несправедливо! Ему нужна моя помощь, а не... не Грейнджер и Гринграсс! — Я полагаю, мисс Малфой, вы сомневаетесь в моей компетенции? — Трюк приподняла бровь. — Нет, но... — Тогда займите своё место и помогите мистеру Уизли. Он ждёт. Рон, стоявший в стороне с метлой, которая выглядела так, будто её переживал динозавр, уныло помахал рукой. — Замечательно, — буркнула Драцина и, гордо вскинув подбородок, направилась к нему. — А теперь, мистер Поттер, мисс Грейнджер, мисс Гринграсс — в центр. Вы будете работать отдельно. --- Гарри подошёл к девушкам. Гермиона сжимала метлу так, будто та была её последней надеждой на спасение. Дафна стояла рядом, бледная, но решительная. Вчерашний страх высоты ещё не прошёл, но она была настроена победить его. — Давайте спокойно, без паники, — сказал Гарри, и его голос — ровный, чуть хрипловатый — подействовал на них как успокоительное зелье. — Начнём с теории. Что вы чувствуете, когда берёте метлу? — Страх, — честно сказала Дафна. — Неуверенность, — добавила Гермиона. — И сомнение, что она послушается. — Это нормально. — Гарри взял свою метлу, подбросил и поймал. — Смотрите. Метла — не враг. Она инструмент. Она чувствует вашу уверенность или её отсутствие. Если вы боитесь, она будет дергаться. Если вы злы, она будет непослушной. Если вы спокойны и уверены — она станет продолжением вашего тела. Он поднял метлу, сел на неё, свесив ноги в одну сторону — не как положено, с ровной спиной, а расслабленно, будто в кресле. Метла зависла в воздухе, даже не шелохнувшись. — Видите? Она слушается. Потому что я знаю, что делаю. Гермиона смотрела на него, раскрыв рот. Он был красивым. Солнце освещало его бледное лицо, золотило очки, играло в его серо-зелёных глазах, которые сейчас, с высоты, казались почти прозрачными. Кудри развевались на ветру. Уголки губ чуть приподняты — не насмешка, а спокойная, уверенная улыбка. «Он похож на древнего бога, — подумала Гермиона. — На Ледяного Бога, который спустился с небес, чтобы учить смертных летать». — Теперь ваша очередь, — Гарри спрыгнул. — Дафна, ты первая. Дафна подошла к метле, взяла её дрожащими руками. — Вверх, — сказала она тихо. Метла подскочила — не так резво, как у Гарри, но оторвалась от земли. — Хорошо, — одобрил он. — А теперь сядь. — Я боюсь. — Бояться — это нормально, — он подошёл ближе, оказался рядом. Его рука легла на её локоть — холодная, но не пугающая. — Я рядом. Если что, поймаю. Дафна посмотрела на него. В его глазах не было насмешки, не было жалости. Только терпение и... тёплая поддержка. — Дыши, — сказал Гарри. — Глубоко и медленно. Она вдохнула. Выдохнула. Села на метлу. — Держись за древко. Не сжимай, просто обхвати. Представь, что это рука друга, которую ты не хочешь сломать. Дафна расслабила пальцы. Метла перестала дрожать. — Теперь оттолкнись. Чуть-чуть, на пару дюймов. Она оттолкнулась. Метла поднялась на полфута. Дафна взвизгнула, но не упала. — Молодец, — Гарри улыбнулся. — Ты над землёй. Это победа. — Я над землёй, — повторила Дафна, и в её голосе зазвучало удивление и радость. — Я лечу! — Ещё нет, — поправил он. — Ты паришь. Летать научимся позже. А теперь — опускайся. Плавно, не дёргай. Дафна опустилась, спрыгнула на траву и, не удержавшись, обняла Гарри. — Спасибо, спасибо, спасибо, — зашептала она. — Не за что, — он похлопал её по спине, как друга, и мягко отстранил. — Теперь твоя очередь, Гермиона. --- Гермиона подошла к метле с чувством, будто идёт к гильотине. Она перечитала все книги о полётах, знала теорию идеально, но практика... — Вверх, — сказала она громко, как на уроке. Метла подскочила, ударила её по ладони и чуть не вылетела из руки. — Ты её напугала, — заметил Гарри. — Я не могу напугать метлу! Это дерево! — Можешь, — он взял её за запястье, разжал пальцы. — Слишком жёстко. Ты сжимаешь как тисками. А метла не враг. Она — партнёр. Попробуй ещё раз. Мягче. И скажи "вверх" спокойно, как будто приглашаешь на танец. Гермиона покраснела. Спокойно. Как на танец. — Вверх, — прошептала она. Метла плавно поднялась, коснулась её ладони и замерла. — Видишь? — Гарри улыбнулся. — Договорились. Теперь садись. Она села. Неловко, с прямой спиной, вцепившись в древко как в спасательный круг. — Расслабь плечи, — он положил ладонь ей на спину, чуть надавил. — Ты не солдат на плацу. Ты — птица. Птицы не напрягаются, когда сидят на ветке. — Я не птица, — пробормотала Гермиона. — Сегодня ты птица, — он встал рядом с метлой, так близко, что она чувствовала его холод. — Оттолкнись. Я рядом. Она оттолкнулась. Метла дёрнулась, но не сбросила её. Поднялась на фут. Ещё на фут. — Молодец, — сказал Гарри. — Ты выше травы. Это уже прогресс. — Я боюсь смотреть вниз, — прошептала она. — Не смотри. Смотри на меня. Она посмотрела на него. Его лицо было спокойным, глаза — тёплыми-тёплыми, несмотря на холод. Он улыбался — не той хищной ухмылкой, а мягко, ободряюще, как старший брат, который учит младшую сестру кататься на велосипеде. — Теперь медленно опускайся, — сказал он. — Представь, что ты лист, который падает с дерева. Плавно. Не торопясь. Она опустилась. Ноги коснулись земли, и она выдохнула — с облегчением и разочарованием одновременно. — Могу я ещё раз попробовать? — спросила она. — Конечно, — Гарри кивнул. — Мы не уйдём, пока вы обе не научитесь держаться в воздухе хотя бы минуту. Гермиона улыбнулась. Ей вдруг стало тепло — не от солнца, от него. --- Дальше они работали вместе. Гарри был терпелив, как будто у него в запасе была вечность. Он объяснял каждую мелочь: как держать руки, как распределять вес, как дышать, чтобы не кружилась голова. Он не смеялся, когда Гермиона вцепилась в метлу и зажмурилась. Он не злился, когда Дафна в пятый раз наклонялась не туда. — Хорошо, — говорил он. — Уже лучше. Ещё чуть-чуть, и ты забудешь, что боялась. Он мог дотронуться до их рук, чтобы поправить хватку. Мог положить ладонь на плечо, чтобы выпрямить спину. И в этих прикосновениях не было ничего лишнего — только помощь. Но Гермиона чувствовала, как её сердце начинает биться чаще каждый раз. «Он не такой, — думала она. — Не высокомерный, не холодный. Он... заботливый. И терпеливый. И... красивый, когда улыбается». — Гарри, — позвала она, когда они сделали перерыв. — Да? — Почему ты помогаешь мне? Мы на разных факультетах. И я... я была с тобой резка в первый день. Он посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли грусть. — Потому что мама научила меня, — сказал он тихо. — Сильные должны помогать слабым. Не потому, что слабые заслуживают, а потому что сильным это не трудно. — Ты сильный? — Достаточно, — он усмехнулся. — По крайней мере, чтобы удержать метлу. Они снова взлетели. На этот раз Гарри поднялся рядом с Гермионой, чуть сбоку, так, чтобы она могла видеть его лицо. — Держись рядом, — сказал он. — Если почувствуешь, что падаешь, кричи. Она кивнула. Они полетели — медленно, вдоль лужайки, облетая небольшие препятствия. Гермиона почти не боялась. Она смотрела на Гарри, на то, как уверенно он сидит, свесив ноги в одну сторону, будто на кресле. Как ветер треплет его кудри. Как его глаза становятся зелёными на солнце. — Ты смотришь на меня, а не на дорогу, — заметил он. — Прости, — она покраснела. — Ничего. Просто смотри вперёд. Доверяй метле. Она перевела взгляд вперёд, и в этот момент из-за куста вылетела сова. Гермиона вскрикнула, метла дёрнулась, и она полетела вниз. — Гарри! — закричала она. Он не думал. Он рванул к ней, перехватил за талию, притянул к себе. Гермиона вцепилась в его мантию, уткнулась носом в его шею. Её сердце колотилось где-то в горле. — Всё, ты в безопасности, — сказал он. — Дыши. Она дышала. Его запах — лёд, дыня, корица — заполнил лёгкие. Он был холодным, но почему-то согревал. — Я ни за что не слезу, — прошептала она. — Придётся, — он усмехнулся. — Урок скоро кончится. — Пусть не кончается, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Они висели в воздухе, обнявшись, и закатное солнце освещало их со спины. Гарри выглядел почти ангельски — золотой ореол вокруг кудрей, блики на очках, тень от ресниц на бледных щеках. Гермиона замерла. — Ты красивая, когда не споришь, — сказал он неожиданно. — Что? — она не поверила ушам. — Я сказал, что ты красивая, — повторил он спокойно. — Твои волосы светятся на солнце. И глаза у тебя умные. Это красиво. — Ты... ты говоришь мне комплименты? — Гермиона покраснела так, что уши загорелись. — Констатирую факты, — он улыбнулся той своей улыбкой — мягкой, чуть насмешливой, но тёплой. — А теперь давай спускаться. А то мадам Трюк уже смотрит на нас как на нарушителей. Они спустились. Гермиона слезла с метлы, но всё ещё держалась за его рукав. Ей не хотелось отпускать. — Гарри, — сказала она тихо. — Ммм? — Спасибо. За то, что поверил в меня. Даже когда я сама не верила. — Не за что, — он кивнул. — У тебя талант. Ты быстро учишься. — А ты — хороший учитель, — она посмотрела в сторону, где мадам Трюк и Минерва Макгонагалл стояли у дерева и, кажется, хихикали. — Даже профессора заметили. — Пусть заметят, — Гарри пожал плечами. — Главное — ты научилась держаться в воздухе. — Ещё бы не упасть, — она улыбнулась. — Не упадёшь, — он взял её за руку, сжал. — Я поймаю. Она смотрела, как он уходит к Дафне, которая тоже успела взлететь и теперь парила над землёй, гордая собой. Сердце Гермионы пело. «Доброта — роскошь, которую я не могу себе позволить, — вспомнила она его слова с прошлого урока. — Но ради тебя... сделал исключение». Она не поняла тогда, что он имел в виду. Но запомнила его лицо в закатном свете — красивое, холодное, с тёплой улыбкой. И влюбилась. Окончательно. Бесповоротно. --- В другом конце поля Драцина Малфой была на грани убийства. — Уизли, ты идиот? — зашипела она, когда Рон в очередной раз чуть не сбил её с метлы. — Ты что, не видишь, куда летишь? — Я вижу! — заорал Рон в ответ. — Это ты не видишь, потому что твоё высокомерие тебе глаза застит! — Моё что?! — Высокомерие! — повторил Рон. — Ты думаешь, что ты лучше всех, а сама даже не можешь объяснить, как правильно держать метлу! — Я лучше всех! — Драцина развернула метлу, застыла напротив него. — И если ты сейчас же не перестанешь орать, я превращу твой нос в тыкву! — А я твой хвост в верёвку! — У меня нет хвоста! — А был бы — превратил! Мадам Трюк, наблюдая за этой перепалкой, вздохнула и подошла к Макгонагалл. — Мне кажется, я допустила ошибку. — Какую? — спросила Макгонагалл, пряча улыбку. — Поставила Малфой с Уизли. Они сейчас подерутся. — Пусть, — Макгонагалл пожала плечами. — Может, выплеснут агрессию. У неё её слишком много, у него — тем более. — Минерва, вы жестока. — Я реалистка. Они снова захихикали, наблюдая, как Драцина и Рон нарезают круги друг вокруг друга, обмениваясь оскорблениями, которые становились всё изощрённее. — Твой дед нюхал флоббер-червей! — А твоя бабка ловила снитчи зубами! — Снитчи не ловят зубами! — А твой дед не нюхал червей! Драцина в бешенстве развернулась и полетела прочь от Рона. Она пролетела мимо Гарри, который как раз закончил с Гермионой и Дафной, бросила на него взгляд, полный ярости и обиды, и скрылась в сторону замка. — Что с ней? — спросила Дафна. — Ревнует, — вздохнул Гарри. — К кому? — Ко всем, — он покачал головой. — И к тебе, и к Гермионе, и, наверное, даже к метле. — Странная она, — заметила Гермиона. — Она просто боится, — Гарри посмотрел вслед Драцине. — Как и все мы. Просто у неё это выливается в злость. — А у тебя — в лёд, — тихо сказала Дафна. Он не ответил. --- Урок закончился. Гермиона и Дафна, сияющие, пошли в замок. Гарри задержался, складывая метлы в стойку. — Мистер Поттер, — окликнула его мадам Трюк. — Да? — Вы сегодня отлично поработали. У вас явный талант к педагогике. Вы терпеливы, спокойны, умеете найти подход. Я передала свои наблюдения директору. — Спасибо, — Гарри кивнул. — Я серьёзно, — Трюк подошла ближе. — Если выживете в школе — а я верю, что выживете — будете великим педагогом. Гарри усмехнулся. — Я не думал о карьере учителя. Но спасибо. — Подумайте, — она хлопнула его по плечу и ушла догонять Макгонагалл. — Ну что? — спросила Минерва, когда они отошли на достаточное расстояние. — У него призвание, — сказала Трюк. — Если выживет, будет великим педагогом. А пока... — она усмехнулась, — посмотрим, как он справится с двумя влюблёнными в него девушками. — Двумя? — Макгонагалл приподняла бровь. — Двумя, — кивнула Трюк. — Пока. Дальше будет больше. Они захихикали как школьницы и скрылись за дверями замка. А Гарри остался стоять на лужайке, глядя в небо, где уже зажигались первые звёзды. Он думал о Лили. О её письмах. О том, как она скучает. И о том, что школа, оказывается, не только даёт знания, но и учит выживать в водовороте чужих чувств. — Тяжело быть Поттером, — сказал он себе и пошёл ужинать. За его спиной, на краю поля, стояла Драцина. Она видела, как он улыбался Гермионе. Как обнимал Дафну. Как смотрел на них. И в её груди разгорался пожар, который она не могла потушить. — Он мой, — прошептала она. — Или ничей. Я не отступлю. Она развернулась и ушла в темноту. А где-то в замке, в Большом зале, Гермиона рассказывала Невеллине о том, какой Гарри замечательный учитель. Дафна слушала и улыбалась, соглашаясь с каждым словом. У них была одна цель — быть рядом с ним. И только время покажет, кто победит в этой битве.Ревность матери и список наказаний Лили Поттер сидела на кухне в Годриковой Впадине. За окном лил дождь — холодный, октябрьский, барабанящий по подоконнику с упрямством, которое она понимала. Дом был пуст. Совсем. Гарри уехал в Хогвартс в сентябре, потом был октябрь, а теперь наступило первое ноября. Два месяца. Два месяца она спала в его кровати, вдыхая запах его подушки — льда, корицы и чего-то сладкого, от чего у неё подкашивались колени. Она не ожидала, что будет так больно. Лили сидела за столом, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрела на пустой стул напротив. Там обычно сидел Гарри — в своей чёрной водолазке, с растрёпанными кудрями, с золотыми очками на носу. Он читал за завтраком, улыбался её шуткам, целовал в щёку перед уходом. Теперь стул пустовал. И эта пустота давила на грудь сильнее, чем любой камень. — Скучаю, — прошептала она в пустоту. — Безумно. До боли в груди. На столе лежало письмо. Оно пришло утром — с официальной печатью Хогвартса, с изящным почерком Альбуса Дамблдора. Лили развернула пергамент дрожащими руками — ей казалось, что это обычный отчёт о успеваемости. Но слова, которые она прочитала, заставили её побелеть. --- «Уважаемая миссис Поттер! Спешу сообщить вам, что ваш сын, Гарри Поттер, отлично учится, проявляет успехи в зельеварении и трансфигурации, а также обнаружил выдающиеся способности к полётам на метле. Профессора отмечают его дисциплину, ум и не по годам развитую магию. Однако есть и некоторые обстоятельства, о которых я, как директор школы, считаю нужным вас уведомить. Ваш сын пользуется повышенным вниманием со стороны студенток. В частности, мисс Дафна Гринграсс (Слизерин) и мисс Драцина Малфой (Слизерин) проявляют к нему устойчивый интерес. Также мисс Гермиона Грейнджер (Гриффиндор) не скрывает симпатии. Между девушками возникают споры и даже конфликты из-за Гарри. К счастью, сам мистер Поттер ведёт себя достойно, не поощряет излишнего внимания и остаётся вежлив и сдержан. Однако, учитывая его возраст и вашу роль единственного родителя, я посчитал необходимым сообщить вам об этой ситуации. Возможно, вы найдёте нужным поговорить с сыном о правилах поведения и взаимоотношениях между полами. С уважением, Альбус Дамблдор, директор Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс» --- Лили перечитала письмо три раза. Потом четвёртый. Потом пятый — вслух, выделяя имена. — Дафна Гринграсс... Драцина Малфой... Гермиона Грейнджер... — она произносила их так, будто пробовала яд на вкус. — Три девицы. Три малолетние дуры, которые смотрят на моего мальчика. Она встала, заходила по кухне. Ревность пенилась в крови, как зелье, которое неправильно сварили — опасное, взрывоопасное. — Дамблдор пишет "проявляют интерес"? Что значит "интерес"? Они смотрят на него? Говорят с ним? Касаются? Она остановилась у зеркала. Её собственное отражение было бледным, глаза горели зелёным огнём, волосы растрепались — она забыла их расчесать утром. На ней была его футболка — чёрная, огромная, сползающая с плеча. В ней она спала. В ней она ела. В ней она жила последние два месяца. — Что они о себе возомнили? — прошептала она зеркалу. — Гринграсс? Какая-то дочка торговцев редкими растениями? Малфой? Дочь Пожирателя смерти, которая теперь строит из себя королеву? Грейнджер? Грязнокровка, которая даже не знает, с какой стороны подойти к метле? Они смеют смотреть на МОЕГО мальчика? Она провела рукой по стеклу, оставляя мокрый след. — Гарри — МОЙ! Я родила его. Я растила. Я обнимала его по ночам, когда ему снились кошмары. Я целовала его в губы, чёрт возьми! А эти... пигалицы... они думают, что имеют право? Что они могут предложить ему? Свои неразвитые тела? Свои детские чувства? Лили засмеялась — горько, надрывно. — Им же по одиннадцать-двенадцать лет! У них даже груди нет! А у меня... — она обвела руками свою фигуру, которую ритуал омолодил до семнадцати лет. — У меня есть всё. Тело, опыт, любовь. Настоящая любовь. Не детская влюблённость, а страсть, которая сжигает дотла. Она снова села, поджала колени к груди. Дождь за окном усилился, забарабанил по стёклам, как напоминание: ты одна. Он далеко. Он с ними. — Идиотка, — прошептала она. — Ты ведёшь себя как брошенная любовница. А ты — мать. Мать, мать, мать... Но слово «мать» звучало фальшиво. Она была не только матерью. Она была женщиной. Его женщиной. И эти три девицы лезли на её территорию. Лили взяла письмо Дамблдора, поднесла к камину. Пламя лизнуло уголок пергамента, и он загорелся. Она смотрела, как бумага чернеет, сворачивается, превращается в пепел. — Благодарю за информацию, Альбус, — сказала она пустоте. — Но я разберусь сама. Без ваших советов. Пепел осел на каменные плиты. Лили зажгла свечи, налила себе новую кружку чая (на этот раз с ромом, потому что кофе уже не помогал), и села за стол. Её голова работала как боевая машина. «Он приедет на Рождество, — думала она. — Целых две недели. Две недели я буду делать так, чтобы он забыл их имена». Она достала из ящика стола чистый пергамент, перо и чернила. Рука дрожала — от гнева, от тоски, от предвкушения. — Гарри Поттер, — сказала она вслух. — Ты даже не представляешь, что тебя ждёт. Она написала заголовок жирными буквами: «Список того, что я сделаю с Гарри, когда он приедет на Рождество» Перо замерло. Лили закрыла глаза, представила его лицо — бледное, с острыми скулами, с серыми глазами, которые становятся зелёными на свету. Его губы — холодные, но такие сладкие. Его руки — худые, но сильные, способные поднять её и нести куда угодно. Она открыла глаза и начала писать. --- 1. Встречу его на пороге в его футболке и больше ни в чём. И в самом красивом кружевном белье — том, которое купила месяц назад, когда поняла, что не выживу без него. Она представила: открывается дверь, Гарри стоит с чемоданом, замерзает на пороге (декабрь всё-таки), и видит её. В его футболке, которая едва прикрывает бёдра, в чёрном кружеве, которое просвечивает сквозь тонкую ткань. Его глаза расширяются, челюсть отвисает, он роняет чемодан. — Лили... — говорит он осипшим голосом. — Здравствуй, любимый, — отвечает она. — Соскучился? 2. Поцелую так, чтобы он забыл, как дышать. Она не будет спрашивать. Не будет ждать. Она просто схватит его за ворот, притянет к себе и вцепится в его губы — жадно, глубоко, с языком, с прикусами, с тихими стонами, которые будут вырываться из их глоток. Гарри застонет. Гарри обхватит её за талию, прижмёт к себе, запутается в её волосах. Он будет целовать в ответ — неумело, но страстно, потому что скучал так же сильно, как она. «Ты моя, — прошепчет он. — Только моя». «А ты — мой», — ответит она и поцелует снова. 3. Отведу в душ и помою сама — каждую часть его тела. Горячая вода, пар, мыло, которое пахнет дыней и бананом. Она будет стоять сзади, намыливать его плечи, спину, грудь. Проводить ладонями по его животу, по бёдрам, ниже. Гарри будет дрожать — не от холода, от её прикосновений. — Лили, что ты делаешь? — спросит он, задыхаясь. — Мою тебя, — ответит она. — Занимаюсь своим мужчиной. Она развернёт его, прижмётся всем телом. Вода будет стекать по их коже, смешиваясь. Она поцелует его в шею, в ключицу, в губы. — Я скучала по твоему запаху, — прошепчет она. — По твоим рукам. По твоим губам. По всему тебе. 4. Уложу в нашу кровать и буду целовать везде, везде, везде, пока он не начнёт просить пощады. Она уложит его на спину, сядет сверху, начнёт целовать — лоб, глаза, нос, щёки, подбородок. Шею — там, где бьётся жилка, где он любит, когда её целуют. Ключицы — каждую впадинку. Грудь — там, где сердце бьётся медленно и тяжело. — Лили... — выдохнет Гарри. — Не торопись, — скажет она. — Мы никуда не спешим. Она спустится ниже — к животу, к бёдрам, туда, куда ещё не целовала. Гарри выгнется дугой, застонет, вцепится в простыни. Но она не остановится. Она будет целовать его везде, куда дотянутся губы, пока он не начнёт просить пощады — не от боли, от переизбытка чувств. — Пожалуйста, — прошепчет он. — Пожалуйста, Лили, я не выдержу. — Выдержишь, — скажет она. — Ты сильный. 5. Займусь с ним любовью. В первый раз — нежно, чтобы привык. Второй — страстно, чтобы он взмок. Третий — жёстко, чтобы он закричал от удовольствия. Она представила это так ярко, что у неё закружилась голова. Первый раз — медленно, почти благоговейно. Она будет двигаться на нём, глядя в глаза, и шептать: — Ты — мой. Всегда был моим. Всегда будешь моим. А он будет отвечать: — Твоим. Только твоим. Потом — второй раз. Страстно, быстро, без остановки. Она обхватит его ногами, вцепится в плечи, закусит губу, чтобы не закричать. Гарри будет стонать — громко, отчаянно, срывая голос. — Ты сводишь меня с ума, — скажет он. — А ты меня, — ответит она. И третий раз — жёстко. Гарри возьмёт инициативу в свои руки — он уже не мальчик, он мужчина. Он перевернёт её, придавит к кровати, и будет брать её грубо, сильно, так, что она будет царапать его спину и молить о пощаде. — Чья ты? — спросит он, тяжело дыша. — Твоя, — выдохнет она. — Твоя, твоя, твоя. 6. Потом — снова нежно. И так всю ночь. Они будут заниматься любовью до утра. То нежно, то страстно, то с остановками, чтобы выпить воды, перевести дух, посмотреть друг на друга и снова упасть в объятия. Лили хочет запомнить каждую секунду — как пахнет его кожа, как он дрожит, когда она касается его, как он шепчет её имя сквозь поцелуи. — Лили... Лили... Лили... 7. Утром — завтрак в постель. И снова секс. Она приготовит его любимые блинчики с мёдом и корицей, кофе, накроет поднос и принесёт в спальню. Гарри будет сидеть в кровати, сонный, с растрёпанными кудрями, и смотреть на неё с таким теплом, что у неё растает всё внутри. — Ты — лучшая, — скажет он. — Лучшая для тебя, — ответит она и поцелует. А после завтрака — опять. Потому что они не виделись два месяца. Потому что она скучала. Потому что он — её наркотик, и она не собирается слезать с иглы. 8. Так каждый день каникул. Каждое утро — завтрак и секс. Каждый день — прогулки, разговоры, обнимания. Каждый вечер — долгие поцелуи и тихие стоны под одеялом. Лили не упустит ни минуты. Она будет пить его, как дорогое вино, смакуя каждый глоток. 9. Когда он уедет, в его голове не останется места ни для кого, кроме меня. Лили перечитала список, усмехнулась. Её пальцы горели, щёки пылали, где-то внизу живота пульсировало — от возбуждения, от злости, от того, что эти три девицы ещё существуют на свете. — Дафна Гринграсс, — прошептала она. — Драцина Малфой. Гермиона Грейнджер. Запомните моё имя. Лили Поттер. Та, кто родила его. Та, кто вырастила. Та, кто любит его так, как вы никогда не сможете. Она спрятала список в ящик стола, встала, подошла к окну. Дождь кончился. Небо очистилось, и на чёрном бархате зажглись первые звёзды. — Скоро, Гарри, — прошептала она. — Скоро ты вернёшься домой. К своей женщине. К своей Лили. Она прижала ладонь к холодному стеклу, представила, что касается его щеки. — Я жду тебя, любимый. Я жду, чтобы разорвать тебя на части. На самые сладкие части. Где-то в Хогвартсе, в спальне Слизерина, Гарри Поттер спал, и ему снилось что-то тёплое — может быть, её улыбка. Он не знал, что дома его ждала не просто мать. Женщина, готовая на всё, чтобы он забыл о других. Женщина, которая написала список и собиралась выполнить его от первого до последнего пункта. — Спи, — прошептала Лили. — Скоро ты проснёшься в моих объятиях. Она повернулась, выключила свет и пошла в его комнату — снова спать в его кровати, вдыхать его запах и ждать. Ждать. Ждать. Рождество было через полтора месяца. Но для неё оно наступило уже сейчас — в её мыслях, её планах, её грязных фантазиях. Гарри Поттер вернётся домой. И она сделает так, чтобы он никогда не захотел уезжать снова.Холодный душ и горячий план Лили отложила список, перечитала его в пятый раз и вдруг замерла. Палец застыл над пунктом «Займусь с ним любовью». Она нахмурилась, откинулась на подушку Гарри и уставилась в потолок. — Чёрт, — сказала она. — Чёрт, чёрт, чёрт. Мысль пришла внезапно, как удар молнии — или как холодный душ. Гарри всего одиннадцать. Да, он выглядит на пятнадцать. Да, он силён, высок, у него уже почти взрослое тело. Но биология — упрямая сука. У мальчиков его возраста ещё нет спермы. Лили сама читала об этом — когда Гарри было десять, она штудировала медицинские справочники, чтобы понимать, когда у сына начнётся половое созревание. В среднем — в 13-14 лет. До этого — никаких активных действий. Только игры, только разогрев. — Я идиотка, — прошептала она. — Хотела заняться с ним любовью, а он даже биологически не готов. Я бы просто... сделала ему больно. Или хуже — сломала бы его психику. Он ребёнок, чёрт возьми! Мой ребёнок! Она села, обхватила колени руками. Где-то внутри боролись два желания: одно — звериное, требующее обладать им немедленно, полностью, без остатка; другое — материнское, которое шептало: «Подожди. Он будет твоим. Но не сейчас». — Я подожду, — сказала она твёрдо. — До тринадцати. Или до четырнадцати. Пусть его тело созреет. Пусть он будет готов. А я пока буду... тренироваться. Целовать. Обнимать. Оставлять засосы. Пусть привыкает к моим рукам, моим губам, моему запаху. Она встала, прошла в гостиную, села за стол. Достала свежий пергамент, перо, чернила. Написала заголовок крупными буквами: «Новый список. То, что я сделаю с Гарри, когда он приедет на Рождество (и ничего больше, потому что я люблю его и не хочу калечить)» Перо замерло. Лили закрыла глаза, представила его лицо. Улыбнулась. И начала писать. --- 1. Встречу его на пороге в своей обычной одежде — в его футболке. И больше ничего. Пусть видит, что я скучала. Пусть видит, что я ждала. Она представила: снег за окном, декабрьский холод, дверь открывается. Гарри стоит на пороге — замерзший, с раскрасневшимися щеками, с кудрями, которые растрепал ветер. А она — в его чёрной водолазке, которая сползает с плеча, и больше ничего. Ну, трусы ещё можно оставить. Но не для того, чтобы скрывать — для того, чтобы дразнить. — Привет, любимый, — скажет она. Он уронит чемодан. Обязательно уронит. 2. Поцелую так, чтобы он забыл, как дышать. Долгий, глубокий поцелуй с языком, с прикусами, с тихими стонами. Но не дам ему увлечься — отстранюсь первой. Она будет целовать его долго — так долго, что у них обоих закружится голова. Её язык скользнёт в его рот, такой холодный, такой вкусный. Гарри обнимет её за талию, прижмёт к себе — так близко, что она почувствует его сердцебиение. Но когда его руки начнут блуждать, она отстранится. Шаг назад. Улыбка. — Не торопись, — скажет она. — У нас две недели. Он посмотрит на неё с голодным блеском в глазах, но не будет настаивать. Гарри умеет ждать. Она научила его терпению. 3. Отведу в душ. Но не в его, не в нашу — в мою. Сделаю воду горячей, натру его мочалкой, потру спину, плечи, руки. Сама намылю его волосы — они такие мягкие, когда мокрые. Сама сотру пену с его груди. И поцелую в шею, там, где бьётся жилка. Лили представила: пар поднимается до потолка, вода стекает по их телам. Она стоит за спиной Гарри, намыливает мочалку, проводит по его плечам — широким, уже почти мужским. Он вздрагивает от её прикосновений, но не отодвигается. Потом она берёт шампунь (свой, с дыней и бананом, чтобы он пах как дома), намыливает его кудри. Пальцами массирует кожу головы, и Гарри стонет — от удовольствия, от расслабления. — Лили, — прошепчет он. — Я скучал. — Я знаю, — ответит она, наклоняясь и целуя его шею. — Я тоже. 4. Уложу в нашу кровать. Прижмусь к нему всем телом — его футболка сбилась, он чувствует мою кожу. Буду целовать его лицо — лоб, глаза, нос, щёки, подбородок. Потом спущусь к шее. Оставлю там засос. Один. Пусть все видят, что он занят. Они лягут на кровать — ту самую, где она спала все эти месяцы, вдыхая его запах. Лили прижмётся к нему сзади, обнимет за талию, положит голову на плечо. Футболка задерется, и Гарри почувствует её голую кожу. Задышит чаще. Но она не позволит ему развернуться — сама перекатится сверху, сядет на него верхом. — Не двигайся, — скажет она. И начнёт целовать. Лоб — долгим, нежным поцелуем. Глаза — сначала правый, потом левый. Нос — самым кончиком языка. Щёки — мягко, как крылья бабочки. Подбородок — чуть дольше, с лёгким прикусом. Гарри будет лежать, вцепившись в простыни, и не знать, куда деться от нахлынувших ощущений. Когда Лили доберётся до его шеи, он выгнется дугой и простонает: — Пожалуйста... — Что — пожалуйста? — прошепчет она, всасывая кожу у него под ухом. — Не останавливайся. — Не буду. Она оставит на его шее засос — яркий, фиолетовый, как укус вампира. Гарри будет тихо постанывать, пока она вылизывает это место. А потом она отстранится, посмотрит на него сверху вниз и скажет: — Красиво. Теперь все будут знать, чей ты. — Твой, — выдохнет он. — Всегда твой. 5. Спущусь ниже — к ключицам, к груди. Буду целовать каждую мышцу, каждую родинку. Пусть стонет. Пусть выгибается. Я не остановлюсь, но и не перейду черту. Лили сползёт с него, сядет сбоку. Приподнимется на локте и начнёт исследовать его тело. Ключицы — там, где кожа особенно тонкая. Грудь — где мышцы уже проступили, хоть и не так сильно, как у взрослого. Каждую родинку, каждый шрамик — она знает их все, но будет целовать заново, будто видит впервые. — Лили... — Гарри вцепится в её волосы, когда она коснётся губами его соска. — Лили, что ты делаешь? — Любуюсь тобой, — ответит она, проведя языком по коже. — Ты такой красивый. Идеальный. — Я хочу тебя, — прошепчет он. — Знаю. Я тоже тебя хочу. Но придётся подождать. — Сколько? — Три года, — она поднимет голову, посмотрит ему в глаза. — Когда тебе исполнится четырнадцать, я не остановлюсь. Но сейчас... сейчас я не могу. Ты ещё не готов. — Я готов, — он нахмурится. — Твоя душа — готова. А тело — нет, — она поцелует его в губы, мягко, чтобы не спорил. — Доверься мне. Я знаю, что делаю. Гарри замолчит. Притянет её к себе, уткнётся носом в её волосы. — Три года, — скажет он. — Я запомню. 6. Поцелую его живот. Проведу языком по этой дорожке, которая ведёт… туда. Но не дойду. Остановлюсь у пояса штанов. Посмотрю на него снизу вверх — и улыбнусь. Пусть знает: когда ему исполнится четырнадцать, я не остановлюсь. А пока — терпи, мой хороший. Она спустится ещё ниже. Проведёт губами по его животу — там, где мышцы пресса уже видны, хоть и не кубиками, а рельефом. Языком нарисует дорожку от пупка до пояса штанов. Гарри задерёт рубашку, чтобы смотреть на неё. Он будет дышать часто-часто, хватать ртом воздух. — Лили... пожалуйста... Она поднимет голову. Их взгляды встретятся. Её губы в дюйме от того места, куда он так хочет. Она улыбнётся. — Терпи, мой хороший, — скажет она и поцелует его в живот ещё раз. — Твои 14 — не за горами. Он застонать — отчаянно, с надеждой. Но спорить не будет. 7. Лягу рядом, возьму его холодную руку и положу себе на грудь. Не чтобы он что-то делал — чтобы чувствовал. Моё сердце бьётся для него. Моё тело дышит им. Лили перекатится на бок, прижмётся к нему спиной. Возьмёт его ладонь, положит себе на грудь — поверх футболки, не под неё. Не для того, чтобы он мял или ласкал. Просто — чтобы чувствовал. Её сердце стучит под его пальцами. Сильно, часто, как у загнанной лани. — Чувствуешь? — спросит она. — Да, — его голос будет хриплым. — Оно бьётся. — Для тебя. Только для тебя. Он обнимет её, прижмёт крепче. Поцелует в плечо. — Я тебя люблю, Лили. — И я тебя, Гарри. Безумно. До потери рассудка. 8. Заснём в обнимку. Я — на его плече, он — в моих руках. Ночью, если он проснётся, поцелую его в лоб и скажу: «Спи, любимый. Я рядом». Они уснут в обнимку — уставшие после дороги, после поцелуев, после долгой разлуки. Лили будет лежать на его плече, слушать его сердце — медленное, тяжёлое, такое родное. Если Гарри проснётся среди ночи (а он обязательно проснётся — все мальчишки просыпаются, когда рядом с ними женщина), она поцелует его в лоб, погладит по волосам. — Спи, любимый. Я рядом. Я никуда не уйду. Он успокоится, прижмётся к ней, заснёт снова. А она будет смотреть на него в темноте и улыбаться. 9. Утром сделаю ему завтрак. Блинчики с мёдом и корицей, как он любит. Покормлю с ложки, глядя в его серые глаза. Поцелую в губы — сладко, с привкусом мёда. Она встанет рано, наденет его футболку (снова), пойдёт на кухню. Приготовит блинчики — тонкие, с хрустящими краями, с мёдом и корицей. Нарежет фрукты. Заварит кофе. Принесёт поднос в спальню, поставит на тумбочку. — Завтрак в постель, — объявит она. — Для моего любимого. Гарри сядет, сонный, с кудрями во все стороны. Она сядет рядом, обнимет его за плечи, поцелует в висок. Возьмёт блинчик, свернёт трубочкой, макнёт в мёд. — Открывай рот. Он откроет. Она положит блинчик на язык, проследит, как он жуёт — медленно, с наслаждением. Вытрет пальцем мёд с его губ, облизнёт палец. — Вкусно? — спросит она. — Вкусно, — он улыбнётся. — Но ты — вкуснее. Она рассмеётся. Поцелует его — долгим, сладким поцелуем с привкусом мёда и корицы. 10. Так каждый день каникул. Поцелуи. Объятия. Засосы. Разговоры до утра. Он будет знать, что я его люблю. Он будет знать, что я жду. А когда ему исполнится четырнадцать — я сдержу слово. Ни днём раньше. Две недели. Четырнадцать дней. Каждый день — завтрак в постель, долгие поцелуи, засосы в самых разных местах. Прогулки по заснеженной Годриковой Впадине, когда они держатся за руки и прячутся от ветра. Вечера у камина, когда она сидит у него на коленях, а он рассказывает о школе, о Снейпе, о Драцине, Дафне и Гермионе. Лили будет слушать — и зарывать когти ревности глубоко в подушку, чтобы не показывать. Пока. Потом она выцарапает им глаза. Мысленно. Но каждый вечер она будет ложиться с ним в постель — не для секса, для близости. Чтобы чувствовать его тепло, его запах, его дыхание. Чтобы шептать на ухо: — Я жду тебя, Гарри. Не торопись, но и не заставляй меня ждать слишком долго. — Три года, — будет отвечать он. — Я считаю дни. — И я, — она поцелует его в губы. — И я. --- Лили перечитала новый список. Потом ещё раз. Потом свернула пергамент, убрала в ящик — теперь в другой, отдельный, подальше от писем Гарри. Этот список был не для него. Он был для неё. Напоминанием, что любовь — это не только брать. Это ещё и давать время. Давать возможность созреть. Давать шанс — им обоим. — Три года, — прошептала она, глядя на фотографию Гарри на стене. — Три года, и ты станешь моим. По-настоящему. А пока... пока я буду целовать тебя до потери пульса. И оставлять засосы. И ждать. Ждать. Ждать. Она подошла к камину, бросила в огонь письмо Дамблдора — то, где он перечислял имена девиц. Пламя лизнуло пергамент, и он превратился в пепел. — Дафна Гринграсс. Драцина Малфой. Гермиона Грейнджер. Ваши дни сочтены. Не сейчас. Но когда-нибудь... когда Гарри станет моим мужем... я посмотрю вам в глаза и улыбнусь. Победно. Она повернулась, выключила свет и пошла в его комнату. Легла на его кровать, прижала его подушку к лицу, вдохнула его запах — льда, дыни, корицы. — Спи, любимый, — прошептала она. — Я рядом. Всегда. За окном падал снег, часы пробили полночь, и Лили Поттер закрыла глаза, представляя их встречу. Через полтора месяца. Через четырнадцать дней. Через бесконечность. Она дождётся. Потому что для настоящей любви нет преград. Даже биология.