Глава 2. «Сеанс №1»

      23 августа 2023, среда.       Дверь открылась ровно в 21:30.       Лили подняла взгляд не сразу. Сначала в комнату вошёл охранник, затем второй. Металл цепи коротко звякнул, когда один из них закрепил её наручники за кольцо в полу.       — Без резких движений, — привычно бросил охранник.       Лили ничего не ответила — она уже слышала это сотни раз. Только после этого в комнату вошёл Сукуна: без папки, без охраны за спиной, без той осторожной напряжённости, которую она привыкла видеть у новых психиатров. Он закрыл дверь и сел напротив неё так спокойно, будто это был обычный вечерний приём. Несколько секунд в комнате слышалось только тихое гудение вентиляции. Лили изучала его молча: тёмно-розовые волосы, прямая осанка, красные глаза, слишком внимательные для человека, работающего в подобном месте. Он выглядел именно так, как о нём говорили. Это раздражало.       — Доктор Рёмен, — наконец произнёс он.       Не «я ваш новый психиатр», не «я хочу вам помочь». Просто имя.       Лили слегка склонила голову.       — Вы решили проверить слухи лично?       — А должен был поверить чужим пересказам?       Ответ прозвучал спокойно, без насмешки. Это уже было неожиданно. Большинство начинали играть с ней почти сразу. Он — нет. Сукуна мельком посмотрел на цепь, закреплённую у её ног.       — Вам удобно сидеть?       Лили моргнула. Вопрос оказался настолько не тем, чего она ожидала, что несколько секунд она просто смотрела на него, потом тихо усмехнулась.       — Обычно их больше интересует, удобно ли рядом со мной сидеть им самим.       — Это их проблема.       Лили вдруг почувствовала что-то похожее на потерю ритма, совсем небольшую, но достаточную, чтобы насторожиться. Сукуна не торопил тишину и это тоже было странно. Обычно психиатры боялись пауз, начинали заполнять их вопросами, наблюдениями и плохо скрытым анализом. Некоторые почти физически не выдерживали молчания рядом с ней. Он же выглядел так, будто молчание его совершенно устраивало.       Лили слегка откинулась на спинку стула, насколько позволяла цепь.       — Вы уже просмотрели записи?       — Да.       — И всё ещё здесь?       — Пока что.       Она внимательно следила за его лицом, ожидая привычных признаков: напряжения в плечах, настороженного взгляда, желания держать контроль над комнатой. Ничего, только спокойное внимание. Это раздражало сильнее страха.       — Тогда вы либо очень уверены в себе, доктор, — тихо произнесла она, — либо плохо распознаёте угрозу.       — Или не считаю существование угрозы самым важным фактом о человеке.       Ответ пришёл слишком быстро, будто он даже не пытался подобрать правильную формулировку. Лили едва заметно нахмурилась. Опять не тот ответ. Она отвела взгляд и почувствовала, как гул вентиляции заполнил комнату. За дверью кто-то прошёл по коридору. Лили автоматически проследила глазами за тенью под дверью. Сукуна заметил и ничего не сказал. То, что её тело напряглось раньше, чем она успела скрыть, он заметил тоже.       Чёрт.       — Вас раздражают цепи? — вдруг спросил он.       Она тихо фыркнула.       — А вас бы нет?       — Меня бы раздражало отсутствие выбора.       Лили подняла на него взгляд теперь уже по-настоящему внимательно. Люди в этом месте чаще всего говорили о контроле, о безопасности, о рисках, о дисциплине. Он же сказал «выбор», ударив по ней неприятно точно, отчего она почувствовала знакомое желание немедленно закрыться, сделать шаг назад внутрь себя, перевести разговор в игру, спровоцировать, проверить. Это всегда работало.       — Вы так говорите, будто понимаете, о чём речь.       — Я так говорю, потому что читаю отчёты внимательнее, чем ваши прошлые врачи.       Опять.       Лили чуть прищурилась.       — И что же вы там прочитали?       Сукуна ненадолго замолчал, не театрально, — он действительно думал.       — Что большинство людей здесь гораздо сильнее интересует вопрос, опасны ли вы для окружающих, чем вопрос, что происходило с вами самой.       Комната будто стала тише. Лили не пошевелилась, только цепь у её ноги слегка дрогнула. Это была не жалость, не сочувствие, не попытка оправдать её, именно поэтому ответ оказался хуже, потому что прозвучал честно. Она слишком быстро отвела взгляд к столу. Сукуна заметил и это тоже, но снова не стал давить, вместо этого он спокойно спросил:       — Вам всегда настолько тяжело, когда другие люди пытаются определить вас раньше вас самой?       В груди что-то неприятно сжалось, и на секунду Лили показалось, будто воздух в комнате стал плотнее. Вопрос, очевидно, не был жестоким, но именно поэтому он оказался слишком близко к тому, что она чувствовала. Она медленно подняла голову и посмотрела на него без привычной насмешки, а скорее с настороженностью, почти… растерянностью. А Сукуна в этот момент понял другую вещь: она не выглядела человеком, наслаждающимся страхом окружающих. Она выглядела человеком, который смертельно устал быть чьей-то интерпретацией. Тишина между ними растянулась ещё на несколько секунд. Лили первой отвела взгляд, не демонстративно, а почти рефлекторно. Сукуна заметил, как её пальцы едва заметно сжались вокруг звена цепи у колена, будто бы удерживая себя в привычной точке контроля.       — Вы всегда так быстро делаете выводы о людях? — наконец спросила она.       — Нет.       — Но обо мне уже сделали.       — Это не вывод. Это наблюдение.       Она тихо усмехнулась, хотя в голосе больше не было прежней уверенности.       — Очень удобная формулировка для психиатра.       — Очень удобная защита для пациента — делать вид, что между ними нет разницы.       Лили подняла на него взгляд и на этот раз она смотрела дольше, будто пыталась решить, раздражает он её или нет. Это было непривычное ощущение. Обычно к этому моменту новые психиатры уже начинали: либо бояться, либо давить, либо пытаться продемонстрировать своё превосходство. Сукуна же сидел напротив так спокойно, словно не пытался выиграть разговор вообще, и это выбивало из равновесия сильнее всего.       — Вы не спросили про убийства, — сказала она.       — А вы ожидали, что начну именно с них?       — Все начинают с них.       — Тогда, вероятно, вы уже знаете свои ответы наизусть.       Её бровь едва заметно дрогнула. Опять это странное чувство, будто он не пытался добраться до «правды», которую можно записать в отчёт, будто его интересовало что-то другое.       — И что же вас интересует? — тихо спросила Лили.       Сукуна слегка наклонил голову.       — Почему человек начинает исчезать внутри чужих представлений о нём раньше, чем совершает что-то чудовищное.       Она замерла. Слово «исчезать» прозвучало почти физически. Внутри мгновенно поднялось раздражение, резкое, защитное, потому что он не имел права формулировать это так точно после нескольких минут разговора.       — Осторожнее, доктор, — спокойно произнесла она. — Вы начинаете звучать так, будто уже придумали мне трагичную биографию.       — Нет, я как раз стараюсь этого не делать.       И снова никакой игры, никакой попытки казаться проницательным. Лили почувствовала, как начинает уставать от необходимости постоянно искать подвох. Сукуна заметил изменения раньше, чем она сама: челюсть стала напряжённее; взгляд — менее колючим; она всё реже смотрела прямо в глаза, когда разговор касался её самой. Не потому что боялась, а потому что устала держать оборону.       За дверью тихо переговаривались охранники. Лили автоматически прислушалась.       Сукуна спокойно откинулся на спинку стула.       — Они нервничают сильнее вас.       — Они знают истории.       — А вы?       Она медленно перевела взгляд обратно на него.       — Я живу в одной из них.       И вдруг комнате появилось что-то по-настоящему человеческое: не образ пациентки или психиатра, а просто два человека, разговаривающих посреди очень больной системы. И именно это, кажется, начало пугать Лили. Она удерживала его взгляд ещё несколько секунд, а потом медленно откинулась назад, отчего цепь коротко звякнула о ножку стула.       Раньше ей нравился этот момент. Момент, когда новый психиатр начинал чувствовать себя увереннее, когда в разговоре появлялась иллюзия контакта. Обычно именно тогда люди совершали ошибку — начинали думать, что понимают её. После этого всё становилось предсказуемым. Но Сукуна почему-то не спешил и не пытался закрепить доверие, не смягчал тон, не делал вид, что между ними возникло «особое взаимопонимание», а это лишало её привычной опоры.       — Вы очень осторожны, — тихо заметила Лили.       — В каком смысле?       — Вы постоянно оставляете себе путь отступления.       Сукуна чуть приподнял бровь.       — Например?       — Вы говорите так, будто допускаете возможность ошибаться.       — Потому что допускаю.       Ответ прозвучал настолько естественно, что у неё не сразу нашлось, что сказать. Большинство психиатров в этом месте боялись собственной неуверенности почти так же сильно, как пациентов. Им нужны были диагнозы, схемы, объяснения — что угодно, лишь бы не сталкиваться с мыслью, что человек может не помещаться в готовую конструкцию. Сукуна, казалось, спокойно существовал внутри этой неопределённости. Это было… странно. И опасно.       Лили слегка склонила голову.       — А если окажется, что все слухи правдивы?       — Тогда они будут правдивы.       — И вас это не беспокоит?       — Меня больше беспокоит, когда люди начинают видеть в человеке только худшее, что он сделал.       Она замолчала, и внутри неё неприятно дёрнулось что-то почти похожее на злость. Не потому, что он сказал что-то неправильное, а потому, что часть её хотела услышать осуждение, потому что так было бы проще. Намного проще, чем это спокойное признание её человечности без попытки снять с неё ответственность.       — Вы так говорите, будто уже решили, что я не чудовище.       — А вы хотите им быть?       Вопрос прозвучал тихо и без давления, но Лили почувствовала, как внутри мгновенно поднимается напряжение. Она отвела взгляд к столу: металлическая поверхность была покрыта мелкими царапинами. Кто-то годами водил по ней наручниками, кольцами, ногтями.       — Иногда мне кажется, — медленно произнесла она, — что, если достаточно долго слышать о себе одно и то же, становится сложно понять, где вообще заканчиваются чужие слова.       Сукуна молчал, не перебивал, и это почему-то позволило ей продолжить.       — Особенно когда люди начинают смотреть на тебя так, будто уже всё решили заранее, —она тихо усмехнулась, слишком устало для настоящей насмешки. — Забавно, да? Они запирают тебя здесь, чтобы понять, кто ты такая, а потом делают всё, чтобы ты перестала существовать как отдельный человек.       Комната снова затихла. Где-то в коридоре с металлическим лязгом закрылась дверь. Сукуна смотрел на Лили внимательно, но без той жадной аналитичности, к которой она привыкла, будто слушал не симптомы, а её саму.       — И что остаётся? — спокойно спросил он.       Лили подняла глаза и на секунду ей показалось, что вопрос был адресован не пациентке, а просто человеку. Это ощущение оказалось неожиданно болезненным. Она медленно пожала плечами.       — То, что удобно другим.       В этот раз пауза затянулась надолго. Сукуна отвёл взгляд первым, но совсем ненадолго — к лежащему на столе диктофону, который записывал сеанс. Красный индикатор мигал ровным светом. Потом он снова посмотрел на Лили.       — Тогда, вероятно, это будет очень раздражающая терапия.       Она слегка нахмурилась.       — Почему?       — Потому что меня мало интересует удобная версия вас.       И впервые за весь вечер Лили не нашла готового ответа сразу. Это ощущалось почти унизительно. Она привыкла контролировать разговоры и особенно здесь. Даже молчание обычно принадлежало ей — выверенное, намеренное, способное заставить другого человека нервничать первым. Но рядом с Сукуной всё работало неправильно. Он не пытался вытянуть из неё реакцию, не пытался победить и не пытался заслужить доверие. И именно поэтому ей всё сложнее было удерживать привычную дистанцию.       Она отвела взгляд к камере под потолком. Красный огонёк записи мерцал ровно и холодно.       — Вы ведь понимаете, что они просматривают эти записи? — спросила она.       — Да.       — И вас не беспокоит, как это выглядит со стороны?       — Что именно?       Лили чуть склонила голову.       — Вы разговариваете со мной как с человеком.       На секунду в комнате повисла почти странная тишина. Сукуна смотрел на Лили так спокойно, что это начинало злить.       — А как, по-вашему, должен выглядеть разговор психиатра с пациентом?       Она тихо усмехнулась.       — Обычно менее… уважительно.       — Уважение не отменяет ответственности.       Опять этот невозможный баланс. Лили почувствовала, как внутри поднимается знакомое желание разрушить это спокойствие, проверить его, убедиться, что под всей этой выдержкой скрывается то же самое, что и у остальных.       — А если я действительно заслуживаю всех этих цепей?       Вопрос прозвучал мягко, почти лениво, но они оба поняли, что это проверка.       Сукуна ненадолго замолчал.       — Тогда это всё равно не отменяет того факта, что вы человек.       Ответ пришёл без колебаний, будто он говорил о чём-то очевидном. И почему-то именно это заставило Лили почувствовать резкий, почти болезненный укол внутри груди. Она быстро отвела взгляд.       Чёрт.       Слишком давно никто не говорил с ней так спокойно. Это было опасно, потому что какая-то часть неё — очень маленькая, почти забытая — мгновенно потянулась к этому. И Лили возненавидела себя за это почти сразу.       Она медленно провела большим пальцем по краю наручника.       — Вы ведь понимаете, что я могу вам врать?       — Конечно.       — И вас это не беспокоит?       — Люди врут постоянно, — он слегка пожал плечами. — Намного интереснее обычно то, почему они считают, что не могут позволить себе правду.       Лили снова посмотрела на него слишком внимательно. Внутри начало формироваться очень неприятное ощущение, будто он видел не только то, что она говорит, но и то, сколько сил уходит у неё на то, чтобы оставаться определённой версией себя каждую секунду. Она внезапно вспомнила свои прошлые сеансы: собственные ответы, интонации, образ, который со временем стал почти автоматическим. Потому что пока люди видели монстра, никто не пытался подойти слишком близко.       Сукуна слегка наклонился вперёд впервые за весь разговор, не вторгаясь в пространство, просто становясь внимательнее.       — Вы выглядите очень уставшей, Мисс Хилл.       И это стало последним ударом, после которого она почувствовала, как внутри что-то опасно дрогнуло, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы ей захотелось закончить сеанс раньше времени, поэтому медленно отвела взгляд. Это было плохо, очень плохо. Она слишком долго строила вокруг себя что-то прочное — образ, дистанцию, способ существовать здесь без необходимости показывать хоть что-то настоящее. И сейчас этот человек, сидящий напротив, разрушал всё не давлением, а его отсутствием.       Она тихо усмехнулась, пытаясь вернуть себе привычный ритм.       — Вы всегда так разговариваете с пациентами?       — Нет, — ответ прозвучал спокойно.       Лили прищурилась.       — Тогда почему со мной — да?       Сукуна ненадолго задумался, реально задумался, будто не пытался выдать красивую фразу.       — Потому что мне кажется, вы слишком долго существовали среди людей, которые разговаривали с вашим страхом вместо вас самой.       У неё перехватило дыхание раньше, чем она успела это скрыть. Совсем на секунду, но Сукуна заметил. Конечно, заметил и снова ничего с этим не сделал. Это начинало пугать почти сильнее открытой жестокости.       Лили почувствовала внезапное раздражение.       — Вы довольно быстро решили, что понимаете меня.       — Нет, — он слегка покачал головой, — Я думаю, что вы очень стараетесь не позволять людям видеть, насколько вам страшно быть определённой кем-то другим.       Тишина, глухая, тяжёлая. Где-то далеко за стеной коротко закричал кто-то из пациентов. В коридоре сразу послышались быстрые шаги персонала. А Лили смотрела на Сукуну так, будто пыталась понять, стоит ли ненавидеть его за эти слова, потому что он опять оказался слишком близко.       Она медленно выдохнула.       — И что теперь? Вы собираетесь «помочь мне найти себя»? — в её голос наконец почти вернулась привычная колкость.       Сукуна чуть приподнял уголок рта, но не насмешливо, а скорее устало.       — Это звучит как ужасная терапия.       Лили неожиданно тихо фыркнула и замерла почти сразу после этого — слишком естественная реакция, слишком настоящая. Она не помнила, когда в последний раз позволяла себе что-то настолько невыверенное рядом с кем-то из персонала. Сукуна заметил и это, но вместо того, чтобы зацепиться за момент, просто перевёл взгляд на часы на стене —21:58. Почти полчаса.       И за всё это время она: ни разу не попыталась перевести разговор в провокацию; ни разу не начала привычную психологическую игру; ни разу не попыталась заставить его почувствовать себя некомфортно. Потому что была занята совсем другим. Она пыталась понять, почему рядом с ним ей настолько трудно оставаться той версией себя, к которой она привыкла.       Сукуна снова посмотрел на неё.       — На сегодня достаточно.       Лили моргнула.       — Что?       — Первый сеанс не обязан превращаться в допрос на выносливость.       Она нахмурилась почти автоматически.       — И всё?       — А вы хотите продолжить?       Вопрос застал её врасплох, потому что ответ возник слишком быстро: «Да». Не потому, что она доверяла ему, и не потому, что чувствовала себя в безопасности. Просто… Впервые за очень долгое время кто-то разговаривал с ней так, будто её личность ещё не была окончательно потеряна, и это оказалось почти невозможно отпустить. Но вслух она, конечно, сказала другое:       — Зависит от того, будете ли вы продолжать делать вид, что видите во мне что-то хорошее.       Сукуна поднялся со стула.       — Я не говорил, что вижу в вас что-то хорошее.       Он подошёл к двери и только там остановился.       — Я сказал, что вижу человека. Это не одно и то же.       Лили замерла, потому что эти слова почему-то ударили сильнее большинства вещей, которые она слышала за последний год. Сукуна постучал в дверь, отчего охранники мгновенно напряглись в коридоре и открыли дверь слишком быстро, будто ожидали катастрофы, но он не обратил на это внимания.       — То же время через два дня, — спокойно произнёс он, обращаясь уже к персоналу.       Один из охранников удивлённо посмотрел сначала на него, потом на Лили.       — Доктор… без изменений протокола?       — Пока что нет.       Сукуна вышел в коридор. Дверь начала медленно закрываться.       Мысль о следующем сеансе возникла сама и именно поэтому разозлила её. Не ожидание, нет, а скорее неприятное знание, что разговор ещё не закончился окончательно.