Шестая часть "Мужская подводка"

Они заходят в квартиру. Дейви сразу скидывает кроссовки, не ставя их аккуратно, просто пинком отправляя в угол прихожей. Нинель медленно разувается, ставит свои ботинки ровно, носок к носку. — Я попкорн, — бросает он через плечо, уже шурша пакетом на кухне. — Ты фильм. Только без твоих артхаусных страданий. У меня выходной. Она проходит в гостиную. Садится на диван, берёт пульт. Пролистывает ленту. Останавливается на постере — девочка и мальчик, дерево, мост через реку. «Мост в Терабитию». Нинель помнит, что смотрела его в детстве. Тогда он показался ей светлым. Теперь она понимает, что это не совсем так. Но она не знает, что другое выбрать. И нажимает «воспроизвести». Дейви возвращается с огромной миской попкорна, плюхается рядом, диван прогибается под его весом. Закидывает ноги на журнальный столик. Начинает есть — громко, с хрустом, разбрасывая зёрна. Она сидит ровно. Спина прямая, ладони на коленях, взгляд в экран. Даже не тянется к миске. Первые минуты он комментирует всё подряд: «У них школа как тюрьма», «Этот учитель — клоун», «Боже, они строят хижину из хлама, а у меня на работе для такого нужна смета на полмиллиона». Она молчит. Ей не мешает. Потом на экране появляются рисунки Джесса. Дейви прищуривается. — Этот гг рисует так плохо, — говорит с неподдельным возмущением. — А его восхваляют. Вот если бы я так рисовал, меня бы уволили. В первый же день. С позором. — Это ребёнок, Дейв, — тихо отвечает Нинель, не отрываясь от экрана. — Я тоже ребёнком рисовал лучше, — ворчит он, но замолкает. Потому что Лесли появляется в кадре, и что-то в ней — в её манере говорить, в широкой улыбке, в том, как она тянет Джесса за руку в свой выдуманный мир — заставляет его проглотить комментарий. Он кладёт руку ей на плечо. Потом голову — на другое плечо, удобно устраиваясь. Так он делает, когда фильм его действительно зацепил. Или когда устал. — Ты так тихо ешь, — бормочет он в её плечо, жуя очередную горсть. — Я вообще не ем попкорн, — тихо отвечает она. — Он застревает в зубах. Он фыркает, но не комментирует. Просто продолжает жевать за двоих. Миска постепенно пустеет. На экране Джесс приходят домой, и родители говорят ему о смерти Лесли. Как она упала в реку, из за слабой верёвки. Джесс считает, это все его вина. Дейви замирает. Он перестаёт жевать. Рука, держащая попкорн, застывает на полпути ко рту. Он не двигается. Только смотрит в экран, где Джесс приходит на соболезнования с родителями, а отец Лесли говорит ему: «Лучшая награда, которую даёт жизнь — это возможность усердно работать над делом, которое стоит того». Нинель слышит эту фразу. Запоминает. Ей нравится. Но она не замечает, как плечо становится мокрым. Мокрым и тёплым. Она поворачивает голову и видит — чёрные полосы стекают по щекам Дейви. Подводка. Она течёт, растекается, оставляя грязные следы на скулах. Он не вытирает. Он даже не моргает. Он плачет. Она не знала, что он красит подводку. Никогда не замечала. Или не придавала значения — его глаза всегда были выразительными, тёмными. А теперь эта чёрная жижа течёт по его лицу, и выглядит это жалко. Нелепо, как считает Дейв. И до боли — по-человечески. — Дейви, — тихо зовёт она. Он не отвечает. Она протягивает руку — осторожно, как к дикому зверю — и касается его лица. Пальцы пачкаются в чёрном. Он вздрагивает. Оборачивается. Смотрит на неё пустым, мокрым взглядом и улыбается — привычной кривой ухмылкой, только она дрожит. — Подводка, — говорит он хрипло. — Я… ну, знаешь. Для выразительности. Как гримёру, мне положено. Чтобы клиенты думали, что я… что я крутой. — Он вытирает лицо рукавом, но чёрное только размазывается. — А она похожа, да? Она так же говорила. «Дейв, ты строишь замки из воздуха, а я буду в них жить». — Лиза? — спрашивает Нинель. Тихо. Он кивает. Один раз. Потом второй. — Они… они всегда уходят, — говорит он, глядя в телевизор, где уже идут титры, но он их не видит. — Те, кто открывают тебе мир. Они уходят. Я знал. Я знал, что она… я знал, что это случится. Я чувствовал. Но я ничего не сделал. Нинель не говорит «всё будет хорошо». Не говорит «она теперь в раю». Она знает, что это не работает. Она ведь психолог. Вместо этого она берёт его руку. Свою — холодную, тонкую — вкладывает в его ладонь. Она знает, что ему нужно касание. Он сам ей сказал однажды, давно. — Ты не мог ничего сделать, — говорит она ровно. — Ты был ребёнком, Дейви. — Я был старше её. Должен был защитить. — От чего? Он не отвечает. Смотрит в стену. Подводка уже почти высохла на его щеках, размазанная, серая. — Я не знаю, — шепчет он наконец. — Я не знаю. Она молчит. Просто сидит рядом, держит его за руку. Потом достаёт из кармана салфетку — у неё всегда есть — и аккуратно вытирает ему лицо. Сначала одну щёку, потом другую. Он не сопротивляется. — Ты тоже уйдёшь? — спрашивает он, не глядя на неё. — Нет. — Ты врёшь. — Я не вру, Дейви. — Тогда почему ты прячешь свои шрамы от меня? Она замирает. Медленно убирает салфетку. Смотрит на него. Он поворачивается. Глаза — сухие, но покрасневшие. Чёрные разводы под ними делают его похожим на клоуна, может быть это он себя таким чувствует. Или на очень уставшего человека. — Я знаю, — говорит он. — Я знаю, что они у тебя есть. На руках. Может, ещё где-то. Я не слепой, Нинель. Ты дёргаешь рукав, когда я подхожу. Ты не снимаешь свитер даже в жару. — Я не готова об этом говорить, — шепчет она. — Знаю. — Он переплетает свои пальцы с её. — Я подожду. Но если ты когда-нибудь решишь уйти… скажи мне. Не умирай, как она. Не исчезай. Скажи. Хорошо? — Хорошо, — говорит она. Голос не дрожит. Спина всё ещё прямая. Но пальцы — сжимают его руку. Крепко. Они сидят в тишине. На экране уже давно идёт реклама. Миска с попкорном опустошена. Дейви кладёт голову ей на плечо. Закрывает глаза. — Оставь эту подводку, — говорит она тихо. — Или хотя бы купи водостойкую. Он фыркает в её свитер. Почти смеётся. — Ты вообще замечаешь, что я крашусь, только когда я плачу. — Теперь буду замечать. — Вот, значит, как. Будешь следить за моим макияжем. — Буду. Это моя новая обязанность. Он слабо улыбается. И засыпает так — с головой на её плече, с её пальцами в своих, с размазанной подводкой, которая всё ещё виднеется у висков. Она не двигается. Смотрит в потолок. И тихо говорит, зная, что он её не слышит: — Я не уйду, Стас... Надеюсь.