Глава 4 Тайны подземного лабиринта

Пробуждение было столь же внезапным и дезориентирующим, как и сама темнота, что окутывала пространство вокруг. Кошка, чьё существование до этого момента было лишено каких‑либо координат, обнаружила себя в помещении колоссальных, чуждых размеров. Страх, первобытный и животный, заставил её издать тихий, вопрошающий звук. В этой всепоглощающей тьме, где не было ни ориентира, ни знакомого запаха, она поддалась панике. В попытке осветить мрак она случайно толкнула источник света — фонарик, который со звоном и бряком разбился о гладкий, холодный пол. Вдали, в уединении своего жилища, Сосед, чья неприязнь к этому животному была столь же устойчивой, сколь и его постоянное состояние раздражения, наблюдал за всей этой сценой через оптическую линзу камеры, установленной на голове кошки. Он поглощал свой эль, сопровождаемый хриплым ворчанием и закусыванием, а драма разворачивалась перед его взором. В этот момент дверь в комнату Соседа скрипнула и приоткрылась. На пороге стояла Бэлла. Она была одета в старый розовый халат с вышитыми маргаритками — тот самый, который когда‑то облегал её стройную фигуру, а теперь едва сходился на необъятном животе. Пуговицы натянулись, угрожая вот‑вот отлететь, а пояс был завязан узлом сбоку, потому что на талии он уже не помещался. Из‑под халата выглядывали толстые ноги в пушистых тапочках. В руках она держала кухонное полотенце, всё в пятнах от теста и глазури. Сосед поднял глаза, увидел её и сделал глоток из бутылки. Взгляд скользнул по необъятному животу, выпирающему вперёд, по двойным подбородкам, по рукам, ставшим похожими на толстые колбасы. Он отпил ещё раз, потом ещё. — Вова… — тихо произнесла Бэлла, и в её голосе дрожали слёзы. — Чего? — буркнул он, не отрывая глаз от экрана, где кошка в темноте натыкалась на стены. — Я… я сегодня была на рынке, — всхлипнула Бэлла. — Покупала продукты для выпечки. И слышала, как школьники перешёптывались… «Смотрите, какая толстая тётя», «Она, наверное, все свои пончики съедает»… Сосед хмыкнул и сделал ещё глоток. — А я ведь… — продолжала Бэлла, вытирая слёзы пухлой рукой, — я ведь пыталась худеть! Целую неделю я готовила только диетические блюда — овощные суфле, паровые котлеты… И даже похудела на 5 кг! Но потом замесила тесто для нового вида пончиков с шоколадной начинкой, и я не смогла удержаться… Попробовала. Потом ещё раз. Потом решила, что надо проверить, правильно ли оно поднимается… И вот — набрала 10 кг за неделю! Она замолчала, тяжело дыша. Слёзы катились по её красным, опухшим щекам. — Вова, я так устала… — прошептала она. — Я больше не та Бэлла, которую ты любил. Кафе пришлось закрыть — ко мне никто не приходил. Все говорили, что не хотят есть там, где повар такой… такой… Её голос сорвался. Она не смогла произнести последнее слово. Внезапно она резко сдёрнула с себя халат. Тот упал на пол, открыв её тело по пояс. Перед Соседом предстала картина: необъятный живот, свисающий над поясом трусов, огромные, болтающиеся груди, покрытые сетью лопнувших сосудов, толстые руки с дряблой кожей. Сосед уставился на неё. Его лицо исказилось смесью отвращения и странного возбуждения. Он залпом вздохнул, потом залпом осушил всю бутылку водки, занюхал рукавом и вдруг резко поднялся. — Ну что ж, — хрипло произнёс он, — теперь у меня есть соточка! Сто килограммов чистой женской красоты! Он сделал шаг вперёд и, прежде чем сам осознал, что делает, набросился на Бэлу. Его руки обхватили её необъятную талию, губы прижались к её шее. Он ощутил под пальцами её жир, её тепло, её жизнь. — Ты… ты правда всё ещё любишь меня? — всхлипнула Бэлла, обнимая его своими толстыми руками. — Да… — выдохнул Сосед, сам не веря своим словам. — Да, чёрт возьми, люблю! Но это не значит, что ты должна так объедаться! И тут же, как это часто бывало, его настроение резко переменилось. — Но ты же сама виновата! — заорал он. — Ты же сама не можешь остановиться! Каждый день — тесто, глазурь, начинки! Ты превратила свою жизнь в один сплошной замес! — Я не могу иначе! — закричала в ответ Бэлла. — Это же моя профессия! Я повар, я должна пробовать! Как я могу готовить, если не знаю, что получается? — Твоя профессия — это твоя болезнь! — рявкнул Сосед. — Ты уже не повар, ты ходячая пекарня! Бэлла отшатнулась, лицо её исказилось от боли. Она подхватила с пола халат, кое‑как накинула его на плечи и, спотыкаясь, выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью. Сосед остался один. Он тяжело опустился на стул, провёл рукой по лицу. На экране камеры кошка, ничего не подозревая, продолжала свой безумный путь по бункеру. Он включил трансляцию. — Эй, Мурлыковна, — хрипло произнёс он в рацию. — Ты там жива? — Сосед? — донёсся голос кошки. — Я нашла что‑то золотое! Похоже на пончик! — Только не ешь его, идиотка, — устало вздохнул Сосед. — Это золото. Просто золото. Он отложил рацию и уставился в одну точку. Где‑то за стеной раздавались приглушённые рыдания Бэлы. Сосед налил себе ещё водки. В голове крутилась одна мысль: «Как мы дошли до такого?» Сосед вздохнул, отхлебнул ещё водки и снова уставился в экран. В темноте, которая для кошки была абсолютной завесой небытия, он, обладая технологией ночного видения, видел каждую деталь. Однако, вопреки инстинкту осуждения, он решил воздержаться от словесного вмешательства, наблюдая за нелепым балетом падения. Он видел, как животное, не осознавая физических преград, врезалось в монолитную бетонную стену. Далее последовала цепь нелепых падений: она оступилась на какую‑то липкую, грязную лужу, затем, в попытке сохранить достоинство, споткнулась о край какого‑то нелепого, пышного платья и рухнула в кучу смятых, порванных швов. Не выдержав напряжения, Сосед издал преувеличенный, театральный возглас, будто обращаясь к невидимому объекту: — Куда, чёрт возьми, ты, бедолага? — прозвучал его голос, усиленный пьяной иронией. Кошка, решив, что ей необходимо восстановить своё достоинство, направилась по коридору. Сосед, воспользовавшись микрофоном, развёл пародийный крик в рацию: — Посмотри, паук, размером с колесо! Кошка, видимо, восприняв это как реальную угрозу, издала пронзительный вопль и рванула вперёд, прямо к бетонной лестнице, уходящей в никуда. В момент этого отчаянного бегства камера сорвалась с её головы, ударившись о какой‑то выступающий край, и вместе с ней кошка рухнула вниз. Сосед, в этот раз, сумел остановить трансляцию. Его взгляд сфокусировался на ошеломлённом, обнажённом теле кошки на экране. Но в мыслях он снова был с Бэллой — той самой, с сияющими глазами и веснушками на носу. — Ты должна прикрыться, — произнёс он больше для себя, чем для животного. Кошка, действуя инстинктивно, нащупала ближайший камень и с трудом кое‑как накинула его на голову. Сосед наблюдал за сценой с непонятным чувством — смесью жалости и ностальгии. В этот момент алкоголь достиг апогея, и он, не в силах противостоять нарастающему напряжению, сделал залп, который оказался не просто глотком, а неконтролируемым поглощением содержимого бутылки. Он подавился, и весь спектакль прервался. Внезапно кошка нащупала выключатель и в своём безумии ударилась о горящий провод. Разряд электричества прошёл сквозь неё, и она рухнула, падая прямо на объектив камеры. Сосед в панике выключил трансляцию, отшатнувшись от картины ужаса. Тем временем кошка, поднявшись, обнаружила, что лапы её испачканы кровью. Испуганная, она приняла это за нечто куда более катастрофическое, чем простое кровотечение. В её сознании возникла паника, свойственная животному, пережившему предполагаемую «кровавую пору». Она увидела своё отражение в луже — голову, пробитую до самого мозга. Однако кошка не была существом, подчинённым логике. Она нашла увесистый камень и с отчаянной силой ударила им по собственной голове, теряя сознание. В глубинах её небытия кошка пребывала в состоянии полного забвения. Она не знала ни города, ни своего имени, ни даже того, как оказалась в этом странном, мрачном месте. Но в её сущности таилась аномалия — способность к регенерации. Она не понимала механизма этого чуда, но и желать знать не желала. Она лежала, безжизненная, на холодном бетоне, обнажённая. Внезапно кровь, казалось, начала не просто течь, а *всасываться* обратно, словно речной поток, направляемый невидимым пультом управления. Мозг, будто активировав внутренний генератор, начал самовосстановление. В замедленной съёмке она вновь обрела сознание. Ахая, она изучила своё отражение, прикрыв грудь лапой, и, обращаясь к выключенной камере, словно к призраку наблюдателя, извинилась, бормоча что‑то невнятное о своей вечной глупости. Затем она открыла первую дверь коридора, отмахнувшись от клубов пыли и грязи. На полу лежали артефакты, принадлежащие эпохе, далёкой и чуждой — униформа времён Рейха. Кошке было абсолютно безразлично, что это символизирует. Она увидела там иную одежду, не придавая значения ни единому фашистскому знаку, полагая, что это, быть может, какая‑то причудливая декоративная пуговица для конфет. Она облачилась в это подобие наряда и продолжила свой путь, всё ещё обращаясь к «Соседу» в камере. Оказалось, что они пребывают в бункере, явно созданном по замыслу этого «хозяина пончиков». Но кошке было плевать. Она продолжала думать, что находится в просторной, хоть и тёмной, пончиковой. Далее её путь преградила комната, уставленная капсулами, где в ужасающей экспозиции проводились опыты над останками солдат, видимо, из недавнего захоронения. Кошка прошла мимо, лишь слегка улыбнувшись, словно рассматривая крайне реалистичные, но несъедобные пончики. — Что за пончики, — подумала она, — вот так они выглядят? Продвигаясь дальше, она достигла зала, где витрины сияли под потолком, украшенные надписями, и атмосфера напоминала смесь лаборатории и химической мастерской. Однако её внимание не осталось незамеченным: в центре, под блестящими лампами, мерцал золотой пончик, подключённый к калейдоскопу проводов. Кошка, двигаясь в форме, которая ей совершенно не свойственна, и не подозревая о невидимых свидетелях, увидела этот объект. Она начала пробираться, сбивая с пути все препятствия, и с яростью оторвала провода, разбив купол, обрушив свой гнев на этот золотой артефакт. Она откусила. Пончик был покрыт золотом, но кошка, с мозговой активностью, едва превышающей минимальный уровень, пыталась отгрызть его кусок за куском. В этот момент рация, словно из другого измерения, ожила. Сосед взвыл, яростно упрекая её в том, что это — *золото*. — Что вы видели? — спросила кошка. Но он, весь этот час, на самом деле не следил за ней. Он был увлечён Бэллой, пивом Бэлла замерла в коридоре, тяжело дыша. Слезы катились по её щекам, но внутри что‑то щёлкнуло — не отчаяние, а упрямая злость. Она вытерла лицо рукавом халата и решительно развернулась. Дверь в комнату Соседа была приоткрыта. — Вова, — громко сказала она, входя обратно. — Ты только что назвал меня «соточкой». Сто килограммов. И знаешь что? Да, я вешу сто килограммов. И что с того? Сосед поднял глаза от экрана, где кошка возилась с золотым пончиком. Он сделал глоток из бутылки, икнул и хрипло ответил: — Ну и что, что сто? Зато ты — моя персональная соточка! Моя сладкая, пышная, как пончик с кремом… — Хватит, — оборвала его Бэлла. — Хватит этих шуток. — Да ладно тебе, — ухмыльнулся Сосед, покачиваясь на стуле. — Зато теперь я знаю, что если потеряюсь в темноте, всегда смогу найти тебя на ощупь — такой мягкий, пушистый ориентир! Бэлла хотела разозлиться, но неожиданно для себя рассмеялась. Сосед, воодушевлённый её реакцией, продолжил: — А ещё ты теперь как подушка безопасности — если упаду, точно не ушибусь! Или как спасательный круг — если утону, ты меня вытащишь! — Ты невозможный, — покачала головой Бэлла, но улыбка всё равно растянулась на её лице. — Зато я твой невозможный! — гордо заявил Сосед, поднимаясь со стула. — И знаешь что? Ты не толстая. Ты… объёмная. Как хороший диван — на нём удобно, он мягкий, и на нём хочется лежать вечно! Он сделал шаг к ней, покачиваясь, и попытался обнять, но запутался в собственных ногах и чуть не упал. Бэлла подхватила его, и они оба расхохотались. — Видишь? — торжествующе произнёс Сосед. — Я же говорил — ты как спасательный круг! — Да-да, — кивнула Бэлла, помогая ему устоять. — А ты как пьяный матрос, который чуть не утонул. — Зато матрос влюблённый! — Сосед наконец обнял её, слегка покачиваясь. — И знаешь, что я понял? Раньше ты была худая — как тростинка. Потом стала пухленькая — как плюшевый мишка. А теперь ты… как королевский торт! Многослойный, вкусный, и без тебя праздник не праздник! Бэлла снова рассмеялась, на этот раз искренне. Она больше не чувствовала себя униженной — эти глупые, пьяные шутки почему‑то согревали её изнутри. — Королевский торт, значит? — переспросила она. — Точно! — кивнул Сосед. — С глазурью, кремом, и чтобы все завидовали! А если кто‑то скажет, что ты толстая, я им скажу: «Это не толщина — это масштаб личности!» — Масштаб личности, — повторила Бэлла, качая головой. — Ну ты и скажешь… — А ещё, — продолжил Сосед, уже серьёзнее, — раньше ты была худой, как тростинка, и я боялся, что ветер унесёт тебя. Потом ты стала пухленькой, и я думал: «Вот теперь точно никуда не денется». А теперь… теперь ты такая, что если захочешь уйти — мне придётся тебя догонять на тракторе! Но я догоню. Потому что ты — моя Бэлла. И никакая другая мне не нужна. Они посмотрели друг на друга. Смех затих, но теплота осталась. Бэлла почувствовала, как напряжение, копившееся месяцами, начинает таять. — Ты всё ещё невозможный, — прошептала она. — Зато твой невозможный, — повторил Сосед и поцеловал её. Они медленно двинулись к кровати, не разрывая объятий. По пути Сосед споткнулся о пустую бутылку, чуть не упал, но Бэлла удержала его. — Видал? — улыбнулась она. — Теперь я не только спасательный круг, но и страховка от падений. — Точно, — рассмеялся Сосед. — Моя универсальная женщина: и подушка, и круг, и страховка, и торт в одном флаконе! — Торт, значит? — Бэлла шутливо толкнула его бедром. — Тогда не удивляйся, если я начну требовать свечи на день рождения! — Сколько хочешь! — торжественно заявил Сосед. — Хоть сто штук — чтобы соответствовать весу! — Ах ты!.. — Бэлла замахнулась, но он поймал её руку и снова поцеловал. Они опустились на постель. Сосед осторожно провёл рукой по её животу, по груди, по рукам. Он больше не видел «соточку» — он видел женщину, которую любил. — Ты красивая, — тихо сказал он. — Самая красивая. Даже когда я несу этот пьяный бред. — И ты красивый, — улыбнулась Бэлла. — Даже когда ведёшь себя как последний идиот. Но знаешь что? — Что? — Мне это нравится. Нравится, что ты можешь быть таким… нелепым, глупым, пьяным, но при этом всё равно остаёшься моим. — Конечно, — кивнул Сосед. — Потому что я не просто идиот. Я — твой идиот. Они засмеялись, и этот смех стал началом чего‑то нового — не просто примирения, а настоящего сближения. Впервые за долгое время они чувствовали себя не двумя обиженными людьми, а парой, которая готова бороться за своё счастье, шутить, падать, вставать и снова идти вперёд — вместе. --- В это время в бункере кошка, ничего не подозревая, всё ещё пыталась отгрызть кусок от золотого пончика. Экран перед Соседом погас — бункер отключился. Но он уже не обращал на это внимания. Он лежал рядом с Бэллой, гладил её по волосам и шептал: — Мы всё исправим. Обещаю. Мы найдём способ. — Найдём, — улыбнулась Бэлла, прижимаясь к нему. — Вместе. Рация на столе тихо потрескивала, но ни один из них не слышал, как Мурлыка в темноте зовёт: — Сосед? Ты там? Тут что‑то сломалось… Но я нашла пончик!