Глава 6. Тень забытого чувства.

Дверь захлопнулась чуть громче, чем нужно было бы — раздражение выплеснулось в лишний звук. Илья бросил спортивную сумку на пол, она отскочила и легла набок. Он без расчёта сел на кровать, запрокинул голову и взглянул в потолок. Внизу всё жило обычной жизнью: голос мамы, смех сестры, стук посуды — но сейчас это казалось фоном из другой сцены, к которой он больше не относился. Слова Элис будто застряли в горле: «За что ты меня так ненавидишь?» Они не были криком — в них было столько упрёка и уязвимости, что внутри что‑то дернулось. Он не мог понять, почему именно эти простые слова задели сильнее любой насмешки. Сердце билось не от гнева — скорее от неожиданности: почему кому‑то удаётся вывести его на такие нотки? Он встал и автоматически подошёл к письменному столу. Ящик — самый нижний, который он редко открывал — скрипнул. Там, под слоем старых тетрадей и засохших карандашей, лежал аккуратно сложенный лист. Контуры на нём были знакомы: портрет. Он узнал его мгновенно, хотя не видел этот рисунок с тех пор, как сам его сделал. В отличие от того, что он видел вначале, сейчас память вернула детали: пятнадцатилетний Илья, поздний вечер в своей комнате, экраны ноутбука, картинно застылые кадры видеозаписей и расфокусированные фотографии в социальных сетях. Элис уже давно уехала во Францию; её не было рядом. Он рисовал не с натуры — он рисовал по скриншотам, по замороженным мгновениям выступлений и по клипам, которые пересматривал бесконечно, вылавливая в них то, что хотел сохранить: изгиб шеи, игра света в глазах, линия подбородка. Это было странное, почти маниакальное занятие — делать черты из пикселей и воспоминаний. Лист в руках был теплым от его прикосновения; линии карандаша — попытка поймать живую форму там, где осталась лишь память и экранный кадр. Черты были несовершенны, но в них была искренность подростка, который пытается сохранить картинку, не понимая, зачем он это делает. Воспоминания о тех ночах нахлынули: как он замирал, делая штрих, затем снова ставил видео на паузу, ловил новую минуту, снова рисовал. Это было не наблюдение в реальности — это была слепая, настойчиво повторяемая попытка вернуть кого‑то через линии и тень. Он долго всматривался в портрет, ощущая странную горчинку в груди. Не любовь в классическом смысле — скорее болезненное любопытство и раздражение от собственной уязвимости. «Что за сентиментальность?» — прошептал он, и голос в пустой комнате звучал чуждо. Почему он тогда, в подростковом порыве, посвящал этому столько времени? Почему сохранил рисунок, спрятав его в самый низ ящика — словно стыдился и одновременно берег? Раздражение подпрыгнуло снова — не от портрета, а от собственного смущения. Он резко откинул лист на край кровати, и бумага шуршат упала. Руки бессильно закрыли лицо, пальцы упёрлись в виски. Казалось, если сильнее прижать глаза, память удастся вытолкнуть обратно куда‑то в прошлое, где ей не место. — Что со мной происходит? — выговорил он в темноте. Это не была ностальгия, не простая жалость. Портрет оживлял что‑то, что он старался загнать под леденящую маску насмешки — мягкость, которую не считал мужской силой. Он боялся этого признания: мягкость можно было использовать против него, она рвала привычные схемы власти и превосходства. Он снова аккуратно взял лист, задержал взгляд ещё на мгновение, как будто хотел понять, но прежде всего — убедиться, что этого не было. Потом сложил бумагу и вернул в ящик, опуская ручку плавно, как закрывают крышку тайника. Но внутри осталась щемящая пустота: то, что он не понимал тогда, теперь не давало ему покоя, и он не знал, как с этим жить. *** Следующее утро на катке Вирджинии было наполнено привычным запахом свежезалитого льда и гулом кондиционеров. Илья стоял у борта, затягивая шнурки на своих коньках, но его движения были механическими. Всю ночь ему снились карандашные наброски и голубые глаза, полные обиды. Он пытался убедить себя, что это просто «эффект неожиданной находки», обычная ностальгия, не имеющая ничего общего с реальностью. Он вышел на лед, чтобы начать раскатку, как вдруг его взгляд зацепился за фигуру у противоположного бортика. Элис уже была там. Но она была не одна. Рядом с ней стоял Эндрю Торгашев. Они о чем-то увлеченно беседовали. Эндрю, всегда спокойный и доброжелательный, что-то рассказывал, активно жестикулируя, а Элис... она смеялась. Это не была та холодная, вежливая улыбка, которую она демонстрировала прессе, и не та яростная гримаса, которую она приберегала для Ильи. Она смеялась легко и искренне, и солнечный свет, падающий из верхних окон арены, золотил её светло-русые волосы. Илья почувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, неприятно кольнуло. Это было резкое, горячее чувство, которое он не испытывал уже очень давно. «Ревность? — пронеслось в голове. — Да нет, бред». Он с силой оттолкнулся ото льда, закладывая крутой вираж. Но глаза, словно против воли, снова возвращались к ним. Вот Эндрю слегка коснулся плеча Элис, подбадривая её, а она в ответ кивнула и что-то мягко ответила на английском. Никаких французских ругательств. Никакой войны. Просто двое симпатичных молодых людей, которым приятно находиться в компании друг друга. Илью начало потряхивать от непонятного раздражения. Он вспомнил тот день восемь лет назад, когда узнал, что семья Матисс окончательно возвращается во Францию. Ему тогда было двенадцать, и это известие выбило почву у него из-под ног. Именно тогда, стоя на этом самом катке и глядя на пустующее место, где обычно разминалась Элис, он впервые осознал, что его задиристость была лишь способом привлечь её внимание. Он понял, что, кажется, испытывал симпатию к этой упрямой девчонке. Но это было восемь лет назад! С тех пор утекло столько воды. У него были другие девушки — красивые, талантливые, которых он, как ему казалось, по-настоящему любил. Он давно перерос ту детскую привязанность. Так почему же сейчас, глядя на то, как Торгашев улыбается Элис, ему хочется сорваться с места и впечатать Эндрю в бортик? «Это просто собственничество, — убеждал он себя, заходя на очередной прыжок. — Она была моей главной соперницей. Моей «жертвой» для подколов. И мне просто не нравится, когда кто-то другой занимает моё место в её поле зрения». Но голос внутри предательски шептал другое. Те чувства, которые он так старательно выжигал из себя все эти годы, не исчезли. Они просто уснули, затаились в том самом нижнем ящике стола вместе с портретом, а приезд Элис разбудил их, как ледяная вода будит спящего. Элис и Эндрю начали разъезжаться в разные стороны, чтобы начать тренировку. Проезжая мимо Ильи, Эндрю дружелюбно кивнул: — Привет, Илья! Отличный четверной вчера был на видео. Илья лишь коротко и сухо кивнул в ответ, даже не улыбнувшись. Элис же вообще не посмотрела в его сторону, проскользив мимо как мимо неодушевленного предмета. Её полное игнорирование задело его сильнее, чем любая её ругань. «Она не может мне нравиться. Она невыносимая, гордая французская принцесса, — Илья сжал зубы так, что заболели челюсти. — И я не позволю какому-то детскому эху испортить мне сезон». Он зашел на четверной лутц с такой яростью, что Рафаэль Арутюнян, наблюдавший за ним, нахмурился. Илья приземлил его, но выезд был резким, почти злым. Он боролся не со льдом и не с гравитацией. Он боролся с самим собой, отчаянно пытаясь доказать, что Элис Матисс для него — всего лишь тень из прошлого, а не та, из-за кого его сердце начинает биться в рваном, сумасшедшем ритме. Но чем больше он смотрел, как она грациозно скользит по льду, тем яснее понимал: старая война закончилась, но началась новая. И на этот раз враг был внутри него самого.