Глава 3. Красное

Остаток того дня я просидела в своей комнате, тупо глядя в потолок и прокручивая в голове каждую минуту в его кабинете. Тот момент, когда я сидела у его ног на ковре с задранной юбкой, когда он смотрел на меня так, будто уже трахнул, когда я не надела трусики обратно — просто сунула их в карман и забыла. Или не забыла. Просто не захотела надевать, понимая, что под брюками никто не увидит, а я буду знать, что между мной и тканью — только воздух. Такая маленькая, глупая месть. Или уступка? Я уже не разбиралась. Вечером, когда я уже почти провалилась в тревожный сон, в дверь постучали. Не Михаил — один из его молчаливых охранников. Он поставил на комод огромную коробку, перевязанную атласной лентой, и исчез так же бесшумно, как появился. В коробке лежало красное платье. Не кроваво-красное и не бордовое, а глубокое, сочное, как переспелая вишня, которое переливалось при свете. Я вытащила его, и ткань полилась сквозь пальцы — тяжёлый шёлк, прохладный и скользкий, совершенно непристойно тонкий. Декольте, открытая спина, длинный подол с разрезом почти до бедра. Я даже не знала, как такие платья надевают — без лифчика наверняка, потому что спина голая, и никаких бретелек. Рядом в коробке лежали туфли — лодочки на нереальной шпильке, цвета слоновой кости, и маленькая записка, набросанная твёрдым почерком: «Сегодня ужинаем, буду через час». Я должна была отказаться, должна была сказать, что я не шлюха, которую наряжают для публики. Но платье было таким красивым, а я так давно не чувствовала себя женщиной — не должницей, не пленницей, не стервой с натянутой улыбкой, а именно женщиной, которую хотят показать. И, чёрт возьми, мне хотелось узнать, как он будет смотреть на меня в этом красном. Я надела платье перед огромным зеркалом во весь рост и обомлела. Ткань облегала каждый чёртов изгиб — грудь, талию, бёдра — и струилась вниз, открывая ноги при каждом шаге. Сзади было почти голо, только тонкая перемычка на пояснице держала всё это великолепие. Лифчика не требовалось — шёлк ложился так, что соски чуть проступали, и это выглядело вызывающе, дорого, опасно. Я распустила волосы, чтобы они падали на плечи и прикрывали голую спину, нанесла макияж — стрелки, красную помаду. В зеркале стояла женщина, за которой охотятся. Когда я спустилась в гостиную, Михаил уже ждал. На нём был костюм черного цвета, без галстука, расстёгнутый ворот рубашки, и он смотрел в телефон, но при моём появлении поднял голову и замер. Я видела, как его серые глаза расширились на долю секунды, прежде чем он снова взял себя в руки. Он не сказал ничего — просто протянул мне руку, и я вложила свою ладонь в его горячую, грубую ладонь, чувствуя, как от этого простого прикосновения по позвоночнику бежит ток. Ресторан оказался на крыше небоскрёба, весь в стекле и огнях, с видом на Москву, от которого захватывало дух. Нас провели в отдельный кабинет — никаких посторонних глаз, только мы, огромный стол, свечи и шампанское в ведёрке со льдом. Михаил отодвинул мне стул, и когда я села, шёлк платья скользнул по бедрам. Он заметил. Его взгляд задержался на моём колене, потом поднялся выше, и на губах заиграла та самая ленивая усмешка. — Ты сегодня очень стараешься, Ольга, — сказал он, садясь напротив. — Может, хочешь списать ещё десять тысяч? — Может, я просто хочу нормально поесть, — ответила я, пряча дрожь в голосе за привычной холодностью. — В твоём особняке меня кормят только воздухом и унижением. Он рассмеялся — первый раз, когда я слышала его смех, низкий и тёплый, и от этого смеха у меня сжалось что-то в груди. Потом он налил мне шампанского, и я выпила залпом, потому что мне нужно было хоть что-то, чтобы успокоить нервы. За первым бокалом последовал второй, потом третий, и я потеряла счёт, потому что шампанское оказалось обманчиво сладким и очень быстро ударило в голову. Мы говорили о странных вещах. Я не помню, как зашла речь, но вдруг я рассказывала ему про университет, про парней, которые дарили мне цветы и падали к ногам, а я отшивала их, потому что боялась, что они увидят мою настоящую — слабую, неуверенную, с вечно пьяной мамой и пустым холодильником. Он слушал, не перебивая, и смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной в мире. Я знала, что это игра, он просто наливает мне шампанское, чтобы развязать язык. Но мне было всё равно, потому что я давно не чувствовала себя такой живой. — А ты? — спросила я, когда голова уже шла кругом, а мир приобрёл приятную размытость. — У тебя была любовь? Или ты всегда был... этим? — Этим? — переспросил он с усмешкой. — Ну, знаешь. Мужчиной, который покупает девушек за долги. Он наклонился ко мне через стол, и я почувствовала запах его одеколона, смешанный с виноградным ароматом шампанского. — Я не покупаю девушек. Я покупаю их долги, а они сами решают, как расплачиваться, — его палец коснулся моего запястья, и я вздрогнула. — И насчёт любви... был один человек. Она умерла. Он не стал уточнять, а я не стала спрашивать, потому что в его глазах на секунду мелькнуло что-то настоящее, болезненное, и я испугалась, что увидела слишком много. Я взяла бокал и выпила ещё. Дальше всё плыло. Я помню, как танцевала с ним — нет, не танцевала, а просто стояла, обняв его за шею, пока медленная музыка лилась из динамиков, и его руки лежали на моей голой спине, горячие, уверенные. Я помню, как он прижал меня к себе, и я почувствовала его возбуждение через ткань брюк, и вместо того, чтобы оттолкнуть, я прильнула ближе, пьяная, злая, отчаянно желающая забыть, кто я и где нахожусь. Помню, как он поцеловал меня в висок — лёгкое, почти невесомое прикосновение губ, от которого я чуть не застонала. Очнулась уже в машине, с головой на его плече, укрытая его пиджаком. Он сидел неподвижно, и я слышала ровный стук его сердца — или это моего? Я попыталась сказать что-то, но язык не слушался, а веки слипались, и я только пробормотала: — Не хочу домой... — Мы уже дома, — тихо ответил он, и я почувствовала, как его рука погладила меня по волосам. Я не помню, как мы поднялись в особняк. Открыла глаза уже в спальне — своей спальне, на своей кровати, а надо мной склонился он, расстёгивающий платье. Я хотела возмутиться, но сил не было, и я только смотрела на него полусонным взглядом, чувствуя, как его пальцы скользят по моей спине, как шёлк сползает с плеч, как воздух касается моей груди, моих сосков, которые от холода или от его взгляда стали твёрдыми как камушки. — Тебе нужно спать, — сказал он, и голос его звучал хрипло, как будто ему стоило огромных усилий не сделать что-то большее. Он стянул платье до талии, потом до бёдер, потом до пола, и я осталась лежать перед ним в одних кружевных трусиках — сегодня я надела их, назло себе или ему, не помню. А потом он натянул на меня шёлковый халатик — персиковый, невесомый, как облако, завязал поясок и укрыл одеялом. Я чувствовала, как его пальцы задерживаются на моих ключицах, на шее, на щеке, но ничего не могла с этим поделать, потому что проваливалась в сон, тёплый и пьяный. — Спи, — услышала я сквозь вату в голове. — Завтра продолжим. И прежде чем тьма окончательно накрыла меня, я почувствовала его губы на своём лбу — короткий, почти нежный поцелуй, от которого у меня перехватило дыхание. Или мне просто приснилось? Я уже не знала. Утром я проснулась в халатике, от которого пахло им — тем самым горьким одеколоном. Платье висело на спинке стула, аккуратно расправленное. В голове гудело, во рту был привкус шампанского и стыда, но под халатом, на моей коже, всё ещё горели следы его пальцев — там, где он раздевал меня, там, где он мог бы сделать больше, но не сделал. И это «не сделал» было страшнее, чем если бы он просто взял меня силой, потому что теперь я хотела сама. И я знала, что вечером, когда он снова войдёт без стука, я не буду молчать и отворачиваться. Я сама сделаю шаг.