Глава 4. Сквозняк

После той ночи в красном платье и его поцелуя в лоб я проснулась с чётким ощущением, что граница сдвинулась. Я больше не была просто должницей, которую он раздевал взглядом. Я была женщиной, которую он раздел руками, укрыл халатом и поцеловал, как будто я что-то значила. И это было страшнее любого приказа, потому что теперь я ждала его визитов. Утром я выбрала одежду сама — не дожидаясь, пока он пришлёт коробку. Короткая чёрная юбка, ладная, как вторая кожа, едва прикрывающая ягодицы, и сверху свободная белая рубашка, которую я укоротила сама — просто оторвала нижние пуговицы и завязала узлом под грудью, так что каждый раз, когда я поднимала руки, открывалась полоска живота и нижние рёбра. Лифчик я не надела — не специально, просто под такой рубашкой он смотрелся бы глупо, да и его вчерашние пальцы, скользящие по моей груди, когда он раздевал меня, всё ещё горели на сосках. Я хотела, чтобы он видел. Хотела, чтобы знал: я помню. Окно в моей комнате выходило на реку, и день выдался тёплым, почти душным, поэтому я распахнула его настежь. Ветер с воды тянул свежестью, играл с подолом юбки, задирал его выше, оголяя трусики — сегодня я надела маленькие, кружевные, телесного цвета, почти невидимые. Рубашка хлопала на груди, и я чувствовала, как ткань касается сосков, как ветер холодит их через тонкий хлопок, и от этого по телу разбегались мурашки, а между ног становилось влажно. Я стояла у окна, пила кофе и ждала сама не зная чего. Дверь открылась без стука — как всегда, но вошёл не Михаил. Я обернулась и увидела незнакомца: мужчина лет сорока, в дорогом сером костюме, с короткой стрижкой и цепким взглядом, который сразу же упал на мои ноги, потом на юбку, потом на грудь, просвечивающую сквозь белую рубашку. Он улыбнулся — масляно, собственнически, как будто я уже была его следующей покупкой. — А вы, должно быть, новая помощница Михаила, — сказал он, входя без приглашения и закрывая за собой дверь. — Он мне о вас рассказывал, я Дмитрий, партнёр. Я не ответила. Только допила кофе и поставила чашку на подоконник, чувствуя, как ветер играет с подолом юбки, задирая её выше трусиков. Дмитрий смотрел туда, и его взгляд стал тяжёлым, липким. — Михаил сейчас занят, — сказала я холодно, хотя внутри всё сжалось от отвращения и странного, опасного возбуждения. — Я провожу вас в кабинет. — Не торопитесь, — он шагнул ко мне, и я оказалась между ним и открытым окном. Ветер дул сильнее, рубашка надулась, облепила грудь, и я увидела, как его глаза расширились, заметив, что под тканью ничего нет. — Как вас зовут, красавица? — Ольга, — ответила я, не двигаясь с места, хотя каждая клеточка кричала бежать. — Ольга, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Необычная помощница. Обычно Михаил держит секретарш в строгих костюмах. А вы... — он протянул руку и коснулся узла рубашки у моего живота, дёрнул за кончик, и узел развязался, ткань распахнулась, открывая грудь целиком — соски, уже твёрдые от ветра и его взгляда. — Вы явно на другую роль. Я отшатнулась, но поздно. В дверях стоял Михаил. Он не смотрел на Дмитрия. Он смотрел на меня — на мою голую грудь под распахнутой рубашкой, на мои трусики, видные из-под задранной юбки, на моё лицо, которое горело от стыда и ярости. В его глазах не было ничего. Ни ревности, ни злости, только лёд. — Дмитрий, кабинет ждёт, — сказал он ровно, и его голос прозвучал как приговор. — А ты останься. Дима усмехнулся, бросил на меня последний жадный взгляд и вышел. Я осталась одна с Михаилом. Ветер всё дул, и я не могла застегнуть рубашку — пальцы не слушались. Он закрыл окно одним движением, и в комнате стало тихо, душно, опасно. — Ты специально, — сказал он, и это не было вопросом. — Ты надела эту юбку, распахнула окно, сняла лифчик. Знала, что он придёт. — Я не знала, — прошептала я, но это была ложь. Часть меня знала, хотела, чтобы кто-то другой посмотрел на меня так же, как смотрит он. Чтобы я почувствовала себя желанной, а не купленной. Он подошёл вплотную. Я вжалась в подоконник, и холодный мрамор впился в ягодицы через тонкую ткань юбки. Он взял меня за подбородок — грубо, больно, так, что я не могла отвернуться. — Ты моя, — сказал он тихо, почти ласково, и от этой ласковости стало страшнее, чем от крика. — Ты мой должник, ты делаешь то, что я приказываю и ты не смеешь флиртовать с другими мужчинами, даже если они мои партнёры. — Я не флиртовала, — выдавила я, и слёзы обиды навернулись на глаза, но я не дала им упасть. — Не флиртовала? — его губы искривились. — Ты стояла перед ним с голой грудью и задранной юбкой. позволила ему развязать твою рубашку. И ты не закричала, не позвала меня. Хотела, чтобы он посмотрел. Я молчала, потому что он был прав. Какая-то тёмная, извращённая часть меня хотела, чтобы Дмитрий увидел. Чтобы он захотел меня, чтобы Михаил приревновал. Идиотка, и чего я добилась? Его ладонь оторвалась от моего подбородка, и я не успела среагировать — первый удар пришёлся по щеке. Не сильный, но звонкий, унизительный. Голова мотнулась в сторону, и я услышала, как кровь прилила к коже. — Это за то, что не закрыла дверь, — сказал он спокойно, как учитель, объясняющий правило. Вторая пощёчина — по другой щеке. Я вскрикнула, но не громко, скорее от неожиданности. — Это за то, что сняла лифчик. Третья — в тот же уголок губ, и я почувствовала привкус крови. — А это за то, что тебе понравилось. Я не плакала, смотрела на него снизу вверх, и в моих глазах была ненависть, смешанная с желанием. Мои щёки горели, губы распухли, а между ног пульсировало так сильно, что я чувствовала, как кружево трусиков промокло насквозь. Он заметил. Его ноздри раздулись, и он опустил взгляд на мои бёдра, на ткань, прилипшую к влажному месту. — Ты вся мокрая, — сказал он без удивления. — Тебе нравится, когда тебя бьют? Я промолчала. Не могла говорить. Он развернул меня лицом к подоконнику, резко, так, что я ударилась бёдрами о камень, и наклонил вперёд, так что мои ягодицы оказались выставлены, а юбка задралась на пояс, открывая кружево трусиков — тонкую полоску ткани, совершенно не скрывающую ничего. — Не двигайся, — приказал он, и я замерла, уткнувшись лбом в прохладное стекло. Я слышала, как он открыл ящик прикроватной тумбочки — там, где я раньше не замечала ничего, кроме салфеток. Звук флакона, смазка. У меня перехватило дыхание, но мысли мои понеслись совсем не туда, куда следовало. Я была уверена — сейчас он войдёт в меня. Там, куда мужчины входят в женщин. И вдруг меня накрыло странное, почти нежное чувство: он будет первым за долгое время. Я расслабилась, насколько могла, и даже чуть прогнулась в пояснице, приглашая. — Ты знаешь, что я сейчас сделаю? — спросил он, и его голос звучал так близко, почти у моего уха. Я кивнула, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Скажи это, — потребовал он. — Ты войдёшь в меня, — прошептала я, и в моём голосе прозвучало что-то, чего я не ожидала — не страх, а почти нетерпение. Он промолчал. Я не видела его лица, но почувствовала, как его пальцы коснулись моего ануса — я ахнула от неожиданности, дёрнулась. — Что ты... — начала я, но он резко прижал меня к подоконнику, не давая выпрямиться. — Тсс, — сказал он, и я ощутила холод смазки на входе туда, куда никогда не предполагала впускать кого-либо. — Ты сказала, я войду в тебя. Я не уточнял куда. Моё сердце ухнуло вниз. Я хотела закричать, сказать, что это не то, что я имела в виду, что я не готова, что никогда не думала об этом, но его палец уже нажал, скользнул внутрь — медленно, безжалостно, и боль оказалась такой острой, что я вцепилась ногтями в подоконник и закусила губу до крови. Он проник неглубоко, но этого хватило, чтобы мир перед глазами побелел. Внутри всё горело — не привычное приятное тепло от влагалища, а чужое, непривычное распирание, которое невозможно было игнорировать. Я стиснула зубы и не издала ни звука. Ни стона, ни крика просто замерла, боясь дышать, чтобы не показать, как мне больно. Потому что, чёрт возьми, я не хотела, чтобы он думал, будто я слабая. Будто он делает мне больно и я не вывожу. Я сжалась вся, только мышцы таза непроизвольно напряглись, пытаясь вытолкнуть его палец обратно, и это напряжение было сильнее меня. Он замер. Не двигался, не углублялся — просто стоял, чувствуя, как моё тело отторгает его, как я сжимаюсь от боли, которую пытаюсь скрыть. — Ты терпишь, — сказал он не вопросом, а утверждением. — Тебе больно. Я мотнула головой, хотя слёзы уже навернулись на глаза — не от боли даже, а от унижения, что он всё видит, что не могу спрятаться. — Нет, — прошептала я, но голос дрожал. — Всё нормально. Он вынул палец — медленно, и это было почти так же больно, как вход. Я выдохнула, чувствуя, как пустота наполняется жжением. И вдруг его рука легла на мой затылок и прижала щекой к стеклу. — Ты врёшь, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то опасное, ледяное. — Тебе неприятно. Не потому, что больно, а потому, что это делаю я. — Нет, — повторила я, уже почти плача. — Я просто не ожидала... я думала... — Что я войду в твою сладкую дырочку, — перебил он, и в его голосе появилась злая усмешка. — А вместо этого я полез туда, куда ты не хотела и теперь ты лежишь, вся сжатая, и мечтаешь, чтобы я ушёл. Я молчала, потому что это была правда. Я хотела, чтобы он ушёл. Хотела, чтобы забыл, что я существую. Но ещё сильнее я хотела, чтобы он остался и сделал что-нибудь, чтобы мне стало хорошо. И эта двойственность разрывала меня. Он резко развернул меня за плечо, так что я оказалась к нему лицом, прижатая спиной к подоконнику. Его глаза были почти чёрными, зрачки расширены. — Ты думала, что я буду нежным? — спросил он, и его пальцы сжали мой подбородок до хруста. — Думала, что если я войду в тебя, это будет что-то особенное? Я не ответила, и он понял всё. — Ты романтичная дура, — сказал он и резко, с размаху ударил меня по щеке — сильнее, чем в первый раз. Голова мотнулась, и я ударилась виском о край окна, в глазах вспыхнули звёзды. — Неужели ты реально поверила, что я войду в тебя нежно, посмотрю в глаза и сделаю приятно? Он ударил снова — по другой щеке, и я вскрикнула, потому что это было больно, унизительно, несправедливо. — Ты моя должница, — продолжил он, и каждая фраза сопровождалась ударом — теперь по губам, так что я почувствовала кровь. — Ты не заслуживаешь нежности, только заслуживаешь наказание. За то, что сейчас, когда я трогал тебя там, где никто не трогал, твоё тело сказало мне «нет». Последняя пощёчина была самой сильной — у меня зазвенело в ушах, и я бы упала, если бы он не держал меня за плечо. — Ты будешь благодарить меня за каждое прикосновение, — прошипел он мне в лицо, и я чувствовала его дыхание, пахнущее кофе и злостью. — Ты будешь плавить передо мной, когда мне захочется. Даже если мне захочется войти туда, куда ты не хочешь. А если твоё тело посмеет отвергать меня — я сделаю так, что ты пожалеешь. Он отпустил меня, и я сползла по подоконнику на пол, дрожащая, с разбитыми губами, с горящим анусом, с мокрыми от слёз щеками. Он стоял надо мной, сжимая и разжимая кулаки, и смотрел так, будто я была куском мяса. — Приведи себя в порядок, — сказал он и вышел, даже не оглянувшись. Я сидела на полу, прижимая ладони к горящим щекам, и плакала — не от боли, а от унижения. От того, что он был прав. Я действительно хотела от него нежности. Я действительно поверила, что буду для него особенной, а он просто хотел сломать меня. Я не сразу поняла, что из носа течёт что-то тёплое. Провела ладонью по лицу, и пальцы стали липкими, красными. Кровь. капала на белую рубашку, на юбку, на пол, оставляя маленькие алые пятна, похожие на лепестки. В ушах всё ещё звенело от последней пощёчины, и каждый удар сердца отдавался пульсирующей болью в переносице. Но это было ничем по сравнению с тем, что горело там, между ног, разрывающей болью, как будто внутрь засунули раскалённый уголёк и оставили тлеть. Каждое движение — даже просто дыхание — заставляло мышцы сжиматься, и от этого боль становилась острее, пронзительнее, переходя в низкий, тянущий спазм, который отдавался где-то глубоко в животе. Я попыталась встать и не смогла — ноги подкосились, и я снова рухнула на пол, ударившись копчиком, и новый взрыв боли заставил меня закусить губу, разбитую в кровь. Из носа всё капало. Я сидела в луже собственной крови и слёз, чувствуя, как моё тело ненавидит меня за то, что я позволила этому случиться. Но самое страшное было не в этом. Самое страшное — я всё ещё хотела его. И теперь, когда он ушёл, я думала не о том, как сбежать, а о том, заслужила ли это наказание на самом деле.