Глава 5. Тишина перед бурей

Я не помню, как добралась до кровати в ту ночь. Кажется, я просто сидела на полу, пока кровь из носа не перестала капать, а потом, держась за стены, доковыляла до ванной. Зеркало напротив показало чужое лицо — распухшие губы, синеву под глазами, разбитую переносицу, запёкшуюся кровь на подбородке. Я смыла всё холодной водой, и каждое прикосновение к щекам отзывалось новой волной боли. Задний проход всё ещё пульсировал, и, когда я садилась на унитаз, я вскрикнула от резкой вспышки внизу живота. Ходить в туалет было страшно, я не стала даже пытаться. Я легла на живот, подложив под бёдра подушку, чтобы не давить на ушибленное место, и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон без сновидений. Проснулась я от света, который бил прямо в глаза — кто-то открыл шторы. Домработница, женщина лет пятидесяти с лицом, которое ничего не выражало, поставила на тумбочку поднос с овсянкой, чаем и куском белого хлеба. — Михаил Сергеевич велел передать, что сегодня вы не работаете, — сказала она бесцветным голосом и вышла, не дожидаясь ответа. Я посмотрела на еду. Овсянка была безвкусной, чай — тёплым, хлеб — пресным. Я отпила глоток и почувствовала, как горло сжимается от отвращения. Тело не хотело еды, оно хотело забыть, что произошло. Я отодвинула поднос и снова отвернулась к стене. В тот день я не выходила из комнаты. И на следующий — тоже и через день. Домработница приносила еду три раза в день, забирала нетронутые тарелки, иногда меняла постельное бельё, но не произносила ни слова. Молчаливая, как рыба. Я пыталась спросить её о Михаиле — не здесь ли он, не звал ли меня, не спрашивал ли обо мне. Она только качала головой и выходила. Я чувствовала себя забытой. Брошенной в этой золотой клетке, где еда появлялась как по расписанию, но хозяин не показывался. Мои губы заживали медленно — нижняя была разбита так, что каждый раз, когда я морщилась от боли, я вспоминала его удары. Синяки под глазами превратились из фиолетовых в жёлтые, потом в бледно-зелёные. Кровь из носа больше не шла, но переносица болела при нажатии. Самой унизительной была та боль между ног, которая не проходила несколько дней. Каждый поход в туалет становился испытанием — я сидела на корточках, стараясь не напрягать мышцы, и плакала от бессилия. Я не трогала себя. Я вообще боялась прикасаться к тому месту, потому что оно напоминало мне о его пальце, о смазке, о моём глупом ожидании нежности. На четвёртый день домработница сказала: — Михаил Сергеевич велел вам выйти на работу. Кабинет ждёт. Я кивнула и встала, открыла шкаф и долго смотрела на вещи, которые он для меня купил. Короткие юбки, обтягивающие платья, шёлковые блузы. Я с отвращением захлопнула дверцу. Потом открыла снова и достала брюки — чёрные, строгие, свободного кроя, которые почти не касались моих бёдер. Сверху надела толстую водолазку с высоким горлом, скрывающую шею, и пиджак в облипку. В зеркале отражалась женщина, которая не хотела, чтобы её видели. Ни одного открытого участка кожи, провокации. Я решила, что если он вернётся, то увидит не игрушку, не куклу — а стену. Оделась и пошла в его офис. Дверь была открыта. Он сидел за столом, как в первый раз, в чёрной рубашке с закатанными рукавами, и печатал на ноутбуке. При моём появлении он даже не поднял головы. — Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Угу, — ответил он, не отрываясь от экрана. — Сядь в углу и разбери вон те счета. Я села на стул у окна — подальше от него, максимально далеко. Он не посмотрел в мою сторону. Я работала молча, перебирая бумаги, и краем глаза видела, что он даже не поворачивается ко мне. Это было странно. Раньше он пожирал меня взглядом, заставлял сидеть у своих ног, раздевал глазами, а теперь я была для него пустым местом. Так проходили дни. Я приходила в кабинет в своих закрытых брюках и водолазках, садилась в угол, делала свою работу и уходила. Он меня не замечал. Иногда звонил кому-то, иногда отдавал короткие распоряжения — «принеси кофе», «отправь факс», «напечатай это» — но без единого лишнего взгляда. Как будто меня не существовало. И это было страшнее, чем его прикосновения. Страшнее, чем удары. Потому что я привыкла, что он видит меня, хочет меня, борется со мной, теперь я стала невидимкой. К концу второй недели я чувствовала, что схожу с ума. Я специально начала оставлять пуговицу на водолазке расстёгнутой — он не заметил. Я пришла с распущенными волосами, падающими на плечи — он не поднял глаз. Я даже задержалась однажды у его стола на секунду дольше, чем нужно, и почти коснулась его руки, протягивая документы. Он взял бумаги, не глядя на меня, и сказал: «Можешь идти». Я шла к себе в комнату и плакала в подушку от злости и унижения. Он добился того, чего хотел? Сломал меня, а потом выбросил? Нет. Пусть так не думает. Во мне закипала злость. Тихая, отчаянная. Я начала с малого — стала копаться в его вещах, когда он уходил из кабинета. Он часто забывал ноутбук незаблокированным, а я замечала пароль — 17021996, дата рождения, которую я вычислила из его паспортных данных в одном из договоров. Однажды, когда он вышел на встречу, я скопировала на флешку несколько файлов из папки «Дмитрий» — того самого партнёра, который развязал мою рубашку. Это были какие-то контракты, цифры, таблицы. Я не понимала в них ничего, но чувствовала: если эти бумаги попадут не в те руки, Михаилу будет больно. Я спрятала флешку в трусики — единственное безопасное место, которое он вряд ли станет обыскивать, потому что с тех пор не прикасался ко мне. План был прост: найти контакты Дмитрия, предложить ему информацию в обмен на свободу или деньги, может просто испортить Михаилу сделку. Мне было всё равно, нужно было, чтобы он заметил меня. Даже если через ненависть. Я нашла номер Дмитрия в телефонной книге на кухне — он лежал на видном месте, как будто специально. Я позвонила с мобильного, который мне выдали вместе с комнатой. Дмитрий ответил на втором гудке. — Привет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал соблазнительно. — Это Оля, помощница Михаила. Помните меня? — О, рыжая бестия, — его голос стал масляным. — Конечно, помню. Что-то случилось? — У меня есть кое-что, что вас заинтересует, — я сжимала флешку в ладони. — Документы по вашему совместному проекту, если вы хотите их увидеть, встретимся завтра в кафе у набережной. Он замолчал на секунду, потом рассмеялся. — Милая, ты в своём уме? Михаил тебя убьёт, если узнает. — Он и так меня почти убил, — сказала я и повесила трубку. На следующее утро я оделась снова в закрытый брючный костюм, сунула флешку в нагрудный карман, под пиджак, и вышла из особняка. Охранники пропустили меня без вопросов — Михаил сказал им, что я свободно перемещаюсь. Какое-то время я шла пешком, потом села в такси и назвала адрес кафе. Дмитрий уже сидел за столиком у окна, попивая кофе. Увидев меня, он улыбнулся и похлопал по стулу рядом. — Садись, красавица. Рассказывай, что ты там нашла. Я села, достала флешку и положила на стол, он протянул руку, но я накрыла её своей ладонью. — Не так быстро, что я получу взамен? — Зависит от того, что там, — он пожал плечами. — Может, пятьдесят тысяч, а может и больше. — Сто, — сказала я. — И поможешь мне уехать из города. Он засмеялся — громко, на всё кафе. — Оля, ты торгуешься как на базаре. Давай сначала посмотрим, что ты принесла. Я убрала руку, и он забрал флешку, вставил в ноутбук. Его лицо вытянулось, когда он открыл файлы. Это были реальные контракты — с подписями, печатями, суммами. Я даже не знала, что они такие важные просто скопировала всё подряд. — Откуда у тебя это? — спросил он шёпотом. — Я его помощница, — усмехнулась я. — Он доверяет мне даже незаблокированный ноутбук дурак. — Дура это ты, — раздался сзади голос, от которого у меня кровь застыла в жилах. Я обернулась. Миша стоял за моей спиной, в пальто, с мокрыми от дождя волосами, и его глаза были чёрными. Рядом с ним — двое его людей. Дмитрий побледнел и попытался встать, но один из охранников нажал ему на плечо, заставляя сесть обратно. — Выйдите оба, — сказал Михаил своим людям, кивнув на Дмитрия. — Его — в машину мы поговорим позже. Дмитрия выволокли из кафе. Я осталась одна напротив Михаила, который медленно снял пальто, повесил на спинку стула и сел напротив меня. — Ты думала, что я не замечу пропажи файлов? — спросил он спокойно, и это спокойствие было страшнее крика. — Думала, что у меня нет логов, которые отслеживают каждое копирование? Ты, Оля, идиотка. Но красивая идиотка. Я молчала, вжавшись в стул. Моя месть рассыпалась в прах за две минуты. — Ты хотела продать мои контракты моему же партнёру, — продолжил он, наклоняясь ближе. — Ты хотела получить деньги и сбежать. Это называется предательство, Олечка, а за предательство у меня один закон. Он встал, обошёл стол и схватил меня за волосы — резко, больно, так, что я вскрикнула и вцепилась в его запястье, пытаясь ослабить хватку. Он не ослабил, потащил меня к выходу из кафе, волоча за волосы, и я шла на цыпочках, потому что иначе кожа на голове трещала. Люди в кафе оборачивались, но никто не вмешался — слишком страшный был у него вид. Он затолкал меня в машину, сел рядом и приказал водителю: — Домой. Всю дорогу он молчал, не отпуская мои волосы. Я плакала от боли и страха, но не издала ни звука. В особняке он затащил меня в свой кабинет, бросил на колени посередине ковра и встал надо мной, заложив руки за спину. — Ты хотела мести? — спросил он. — Слушай внимательно. Твой долг был триста тысяч. За попытку кражи и передачу информации конкуренту я увеличиваю его вдвое и теперь ты должна мне шестьсот тысяч, еще проценты капают каждый день. У меня перехватило дыхание. Шестьсот тысяч это годы работы. Это кабала до конца жизни. — Ты не можешь... — прошептала я. — Могу, — перебил он. — И ты отработаешь каждый цент. Ты будешь работать все время, спать на полу в моём кабинете и есть то, что я разрешу. И если ты ещё раз посмеешь меня предать — я не продам твой долг коллекторам. Я продам тебя в самый грязный бордель, где клиенты бьют и насилуют, а потом забирают остатки твоего тела... Я смотрела на него снизу вверх, и в его глазах не было ничего. Ни злости, ни ненависти, ни даже удовольствия и я поняла, что он действительно это сделает. — А теперь встань, — сказал он. — Сними пиджак, брюки, водолазку. Надень то, что висит на вешалке. Я посмотрела туда. Короткая, почти прозрачная ночная рубашка. Я закрыла глаза и начала расстёгивать пуговицы.