Первая кровь

После того дня она не спала трое суток. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела дом у реки. Синюю крышу. Жёлтое окно. Игрушки на полке. И кровь, растекающуюся по полу, — медленно, как патока, как время, которое остановилось и не хотело идти дальше. Тим вернулся на вторые сутки. Брайан — на третьи. Они ничего не сказали, когда увидели её — бледную, с красными глазами, с трясущимися руками. Тим просто сел рядом, обнял за плечи. Она не плакала. Слёзы кончились там, на крыльце дома у реки. — Тоби рассказал, — сказал он тихо. — Он убил его, — ответила она. — Я не смогла. Я стояла с ножом и не смогла. — Это не твоя вина. — Моя. Я пришла туда. Я хотела его убить. Я не смогла — это не оправдание, это признание того, что я слабая. Тим молчал. Потом сказал: — Слабость — это когда не пытаешься. А ты пыталась. — Недостаточно. — Достаточно для первого раза. Она не ответила. Знала, что он прав. Знала, что он пытается утешить. Но внутри была только пустота — та самая, серая, которую она знала по своей прошлой жизни. Только теперь пустота пахла кровью. Через два дня Хозяин снова призвал её. Поляна, чёрная земля, пустота в центре. Она стояла на коленях, не поднимая глаз. Тим и Брайан были далеко — Хозяин не позвал их. Только она и Тоби стояли на коленях рядом. — Ты не убила, — сказал Хозяин. Голос — не звук, вибрация, входящая в позвоночник. — Ты испугалась. — Да, — ответила она. — Тоби убил за тебя. Это не засчитывается. — Я знаю. — Ты получишь новый шанс. Сегодня. Жертва выбрана. Ты пойдёшь одна. Без Тоби. Без Маски. Без Худи. Одна. Убьёшь — вернёшься. Не убьёшь — не вернёшься. — Поняла. Она поднялась. Тоби проводил её взглядом — в его глазах не было насмешки. Впервые. Только тихое, почти человеческое любопытство. — Не промахнись, — сказал он. Она не ответила. Жертвой оказалась женщина. Тридцать пять лет. Живёт в панельной пятиэтажке, на восьмом этаже. Работает в булочной. По ночам гуляет с собакой — маленькой, белой, похожей на облако. Хозяин передал образ — женщина выходила из Леса той ночью, когда она сама забрела туда. Видела Тима. Видела маску. Должна была умереть тогда, но Хозяин ждал. Теперь она стояла перед подъездом, сжимая в кармане нож. Вечер был холодным, серым. Фонари горели тускло, половина перегорела. Она ждала. Женщина вышла в десять. Собака — белое облачко на поводке — заскулила, почуяв чужую. Женщина натянула поводок, посмотрела по сторонам. — Тише, Милка, тише, — сказала она. Она вышла из тени. — Извините, — сказала. — Вы не подскажете, как пройти к вокзалу? Женщина повернулась. Обычное лицо — усталое, с мелкими морщинками вокруг глаз. Доброе. Такое же, как у неё самой. — Вы заблудились? — спросила женщина. — Тут до вокзала далеко. Я провожу до остановки. — Спасибо. Они пошли рядом. Собака перестала скулить, повиляла хвостом. Женщина говорила что-то о погоде, о работе, о том, что сегодня пекла свежий хлеб и могла бы угостить. Она слушала и не слушала. Рука в кармане сжимала нож. Остановка. Пустая, безлюдная. Фонарь не горел. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — улыбнулась женщина. — Вы приезжая? Давно в нашем городе? — Недавно. — Нравится? — Не знаю. Женщина засмеялась — тихо, мягко. Собака села у ног, смотрела на неё преданными глазами. — Город у нас серый, — сказала женщина. — Но люди хорошие. Вы присмотритесь. Она присмотрелась. Женщина улыбалась. В глазах — усталость, но не пустота. Жизнь. Тёплая, настоящая. Та, которой у неё самой не было никогда. «Ты не сможешь», — сказал внутренний голос. Голос Тима. Или её собственный — она не различала. «Должна», — ответила она. — Простите, — сказала она. — За что? Она вынула нож. Женщина не закричала. Только посмотрела на лезвие, потом на неё. В глазах — не страх. Понимание. Такое, как бывает, когда человек давно знал, что этот день настанет, и устал бояться. — Пожалуйста, — сказала женщина. — Только не при собаке. Она опустила взгляд. Собака смотрела — чёрными глазами-бусинами, не понимая, что происходит. — Я не хочу, — сказала она. — Тогда не делай, — ответила женщина. — Не могу не сделать. Она ударила. Один раз. Быстро. Чисто. Как учил Брайан. Как учил Тим. Как она репетировала сотни раз на подушке, на матрасе, на дереве. Женщина упала. Собака заскулила, ткнулась носом в лицо хозяйки, лизнула. Не поняла. Не могла понять. Она стояла с ножом, смотря на свои руки. На кровь. Тёплую, липкую, стекающую по пальцам. Убила. Сама. Без Тоби. Без Тима. Без приказа — хотя приказ был. Но сделала она. Своими руками. Она опустилась на колени рядом с женщиной. Закрыла ей глаза — почему-то это казалось правильным. Погладила собаку — та не отстранилась, только скулила тихо, жалобно. — Прости, — прошептала она. — Прости. Прости. Прости. Собака лизнула её руку. Кровь. Собака не поняла. Она встала. Вытерла нож о штанину. Спрятала в карман. Пошла прочь, не оглядываясь. За спиной осталась женщина. Собака. Остановка. Фонарь, который не горел. Первый раз. Её первый раз. Она вернулась в лес. Тим ждал у дома. Увидел её лицо — белое, с красными глазами, с пятнами крови на куртке. Понял. — Сделала? — спросил он. — Да, — ответила она. — Сложно было? — Легко, — сказала она. И заплакала. Впервые за много дней. Тим обнял её. Не говорил ничего. Просто держал, пока она рыдала в его плечо, пока её тело сотрясали спазмы, пока она не охрипла. — Я убила человека, — прошептала она. — Женщину. Собака смотрела. — Знаю. — Она угощала меня хлебом. — Знаю. — Она сказала «не при собаке». — Знаю. Тим гладил её по голове. Смотрел куда-то в стену, в прошлое, в свои первые разы. — Становится легче, — сказал он. — Нет, — ответила она. — Не становится. — Привыкаешь. Она отстранилась. Посмотрела на него — на его лицо, бледное, усталое, на тёмные круги под глазами, на седой волосок в бакенбардах. — Ты тоже так плакал? — спросила она. — Нет, — ответил он. — Я не плакал. Я просто умер. Тогда. В первый раз. И каждый следующий раз я умирал заново. Но теперь я привык не замечать. Она сжала его руку. — Не хочу привыкать, — сказала она. — Захочешь, — ответил он. — Боль невыносима. Привычка — единственный способ выжить. Дни потянулись чередой тренировок, миссий, убийств. Она менялась — не сразу, не резко. Постепенно, как меняется течение реки, как стирается камень водой, как серая краска затягивает белое. На третьей миссии она не плакала. На пятой — её руки не дрожали. На седьмой — она поймала себя на том, что смотрит на жертву не как на человека, а как на цель. Ей стало страшно от этого. Но страха было недостаточно, чтобы остановиться. Хозяин был доволен. Говорил, что она учится быстро. Тим хмурился, но молчал. Брайан смотрел на неё с грустью, но ничего не говорил. Только Тоби улыбался — своей кривой, нервной улыбкой — и хлопал по плечу. — Ты становишься одной из нас, — сказал он. — Не хочу быть одной из вас, — ответила она. — Уже. Первый раз она выпила алкоголь через месяц после первого убийства. Тоби притащил бутылку дешёвого виски — откуда-то из города, из магазина, который он ограбил или просто украл, она не спрашивала. Сидели у костра. Тим ушёл на задание, Брайан спал в доме. Только она и Тоби. — На, — сказал он, протягивая бутылку. — Пей. Это помогает. — От чего? — От всего. От воспоминаний. От страха. От того, что ты стала тем, кем не хотела становиться. Она взяла бутылку. Понюхала — резкий, горький запах. Никогда не пила крепкое, только вино на Новый год, только шампанское, когда коллеги заставляли. — Я не пью, — сказала она. — Теперь будешь. Она сделала глоток. Горло обожгло, желудок сжался, она закашлялась. Тоби засмеялся. — Первый раз всегда больно, — сказал он. — Потом привыкаешь. — Ты про алкоголь или про убийства? — И то, и другое. Она сделала ещё глоток. Потом ещё. Тепло разлилось по телу, страх отпустил, мысли стали вязкими, медленными. Она смотрела на огонь и не чувствовала ничего. Впервые за месяц — ничего. — Хорошая штука, — сказала она. — Знаю, — ответил Тоби. — Держи. Она выпила ещё. Когда Тим вернулся, она спала у костра, прижавшись плечом к Тоби. Тоби сидел неподвижно, смотрел на огонь. Увидел Тима — усмехнулся. — Не переживай, — сказал он. — Я её не трогал. Она сама. Просто выпила. — Зачем ты ей дал? — спросил Тим. — Чтобы она не сошла с ума. Ты хочешь, чтобы она была как ты? Вечно плакала по ночам и боялась собственной тени? — Лучше так, чем как ты. — Возможно, — Тоби пожал плечами. — Но она выбрала не твой путь. Тим сел рядом. Убрал бутылку. Накрыл её своей курткой. Она не проснулась. Первая полноценная миссия с Тоби случилась через два месяца. Крупная цель — мужчина, которого Хозяин назвал «опасным свидетелем». Не простой человек — бывший военный, охранял дом, носил оружие. Тим и Брайан были заняты на другой операции. Её отправили с Тоби. Она уже не боялась. Не плакала. Не дрожала. Тоби инструктировал: зайти с тыла, отвлечь, ударить. Она слушала и кивала. Делала, как говорили. Мужчина упал после её удара — нож вошёл точно, как учили. Тоби добил — для верности. — Ты стала хороша, — сказал он, вытирая нож о куртку жертвы. — Я стала как ты, — ответила она. — Нет, — Тоби покачал головой. — Ты лучше. Ты убиваешь, потому что должна. Я — потому что хочу. Это разные вещи. — Какая разница для мёртвых? — Никакой. — Тоби улыбнулся. — Но для живых — огромная. Она не ответила. На обратном пути Тоби остановился. Достал из кармана маленький пакетик — белый порошок. — Хочешь попробовать? — спросил он. — Что это? — То, что делает тебя свободной. Хотя бы на час. Она смотрела на пакетик. На белый порошок, который блестел в свете фонарика. На руки Тоби — длинные пальцы, грязные ногти, следы крови под ногтями. — Тим не одобрит, — сказала она. — Тим не узнает. Она взяла пакетик. Взвесила на ладони — лёгкий, почти невесомый. Смерть в миниатюре. — Не сейчас, — сказала она. — Когда? — Не знаю. Она спрятала пакетик в карман. Тоби усмехнулся. — Придёт время, — сказал он. — Ты попробуешь. Все пробуют. — Тим пробовал? — Тим — другое. Тим и так на игле. Хозяин — его наркотик. Маска — его доза. Ты — его ломка. Она не ответила. Пошла дальше. Лес шумел — тоскливо, протяжно, как будто оплакивал то, что она теряла с каждым днём. Человечность. Страх. Себя. Дома Тим ждал. Увидел её — усталую, с чужим блеском в глазах. — Как прошло? — спросил он. — Нормально, — ответила она. — Ты убила? — Да. — Сама? — Сначала я, потом Тоби добил. Тим кивнул. Не спросил про пакетик в кармане — не заметил или не захотел замечать. — Ты меняешься, — сказал он. — Знаю, — ответила она. — Это не твоя вина. — А чья? Он не ответил. Только обнял её — крепко, как тогда, после первого убийства. Но она не плакала. Слёзы кончились. Внутри была только пустота — серая, бесконечная, как небо над Лесом. — Я люблю тебя, — сказал он. — Знаю, — ответила она. — Но это не спасает. — Должно. — Не должно. Она отстранилась. Пошла в дом, легла на матрас, закрыла глаза. Пакетик с белым порошком лежал в кармане, ждал своего часа. Она не спала. Думала о женщине с собакой. О мужчине у реки. О бывшем военном, который охранял дом. О тех, кого убьёт завтра. Послезавтра. Через неделю. Она менялась. И не знала, во что превратится в конце. Но знала, что назад дороги нет. Никогда.