Быть человеком

После того дня что-то сдвинулось. Не сломалось — не хватило силы. Не склеилось — не хватило времени. Сдвинулось, как лёд на реке весной: медленно, с треском, с болью, но необратимо. Она перестала принимать порошок. Не по решению — по омерзению. Однажды утром она посмотрела на свои руки — жёлтые пальцы, дрожащие, с обкусанными ногтями — и не узнала их. Тоби спал рядом — его лицо во сне было детским, беззащитным, без той кривой улыбки, которую она привыкла видеть днём. Она смотрела на него и думала: «Я такая же. Такой же труп, который ещё дышит». Она высыпала остатки порошка в печку. Белый дым взвился к потолку, пахнув чем-то сладким и чужим. Тим проснулся от запаха. Увидел её — сидящую на корточках перед печкой, с пустым пакетиком в руке. Не спросил, что она делает. Подошёл, сел рядом, взял её руку. — Тяжело будет, — сказал он. — Знаю. — Я помогу. — Ты и так помогаешь. Он не ответил. Только сжал её пальцы. Ломка началась через двенадцать часов. Она думала, что знает, что такое боль. Она убивала людей. Её били на тренировках. Она видела смерть близко — так близко, что могла понюхать. Но эта боль была другой — не физической, не душевной. Где-то посередине. Тело требовало дозу, как вода требует русла. Каждая клетка кричала: «Дай!». Она сжимала зубы, впивалась ногтями в ладони, кусала губы до крови. Тим сидел рядом, держал её, когда она билась в судорогах. Не говорил ничего — не утешал, не обещал, что будет легче. Просто был. И этого хватало — ровно настолько, чтобы не сойти с ума. — Не давай мне, — прошептала она в один из приступов. — Что бы я ни говорила. Даже если буду умолять. Не давай. — Не дам, — ответил он. Она не умоляла. Но хотела. Каждый час. Каждую минуту. Тоби пришёл на вторые сутки. Увидел её — мокрую от пота, с красными глазами, трясущуюся как осиновый лист. Посмотрел на Тима. — Дурак, — сказал Тоби. — Почему? — Она же сломается. — Выдержит. — Откуда ты знаешь? — Потому что она сильнее нас с тобой. Тоби хотел возразить, но не нашёл слов. Сел в углу, смотрел на неё. Не предлагал порошок. Не смеялся. Просто смотрел. — Я тоже пробовал бросать, — сказал он наконец. — И что? — спросила она. Голос — чужой, сломанный. — Не смог. — Я смогу. Тоби кивнул. Вышел. Вернулся через час с горячим чаем и хлебом. Поставил рядом с ней. — Ешь, — сказал. — Силы нужны. Она посмотрела на него. В его глазах — не насмешка, не безумие. Что-то тёплое, почти человеческое. — Спасибо, — прошептала она. — Не благодари, — Тоби отвернулся. — Ненавижу, когда благодарят. На пятый день она вышла из дома. Лес был серым, холодным, но живым. Она стояла на пороге, вдыхала воздух — сырой, пахнущий хвоей и землёй. Не пахло кровью. Не пахло порошком. Только лес. Только жизнь. Тим вышел следом. Встал рядом. — Страшно? — спросил он. — Да, — ответила она. — Без наркотиков мир стал слишком реальным. Слишком громким. Слишком больным. — Но ты здесь. — Я здесь. Она сделала шаг вперёд. Потом другой. Пошла по тропе, которую знала наизусть. Тим — за ней, как тень. Не обгонял, не отставал. Они дошли до реки. Чёрной, неподвижной. Она села на берегу, опустила ноги в воду — холодную, обжигающую. — Тим, — сказала она. — М-м? — Я боюсь, что стану как ты. — Как я — это плохо? — Ты умер внутри, — сказала она. — Ты живёшь, потому что привык. Потому что не можешь умереть. А я не хочу привыкать. — Ты уже привыкла, — сказал он. — Ты убиваешь без содрогания. Ты смотришь на смерть без страха. Ты — прокси. — Но я не хочу быть прокси. — А кем ты хочешь быть? Она посмотрела на него. На его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на бакенбарды, которые давно требовали стрижки. — Человеком, — сказала она. — Который плачет. Который боится. Который любит. — Ты любишь? — Да. — Меня? — Да. — Она помолчала. — И это самое страшное. Потому что я не знаю, как любить, не причиняя боль. Тим сел рядом. Взял её за руку. — Я тоже не знаю, — сказал он. — Но мы учимся. Хозяин дал им передышку. Неделя без заданий. Тишина. Она проводила дни с Тимом. Гуляли по лесу, собирали грибы — она не умела, он показывал. Сидели у костра, молчали. Иногда говорили — о прошлом, о котором она почти не помнила, о будущем, которого у них не было. — Расскажи о своей жизни до, — попросил он однажды. — Нечего рассказывать, — ответила она. — Серая. Пустая. Я не жила, я существовала. Офис, автобус, квартира. Никого. Ничего. — А родители? — Отец погиб. Мать... мы не общались. Она не знала, как говорить со мной. Я не знала, как говорить с ней. Мы просто молчали по телефону раз в месяц. — Это больно? — Было, — она покачала головой. — Теперь — нет. Я умерла для той жизни. И она умерла для меня. — А друзья? — Не было. — Она усмехнулась — криво, как Тим. — Я была невидимкой. Люди смотрели сквозь меня. Я привыкла. Я думала, что так и должно быть. — А теперь? Она повернулась к нему. Взяла за руку. — Теперь — ты. Ты видишь меня. Даже когда я не хочу, чтобы меня видели. Даже когда я делаю ужасные вещи. Ты всё равно смотришь. — Потому что люблю, — сказал он. — За что? — Не знаю, — Тим пожал плечами. — За то, что ты есть. Она не ответила. Только прижалась к нему, закрыла глаза. Лес шумел — не тоскливо, как раньше, а спокойно. Привычно. Через неделю Хозяин снова призвал её. Одна. Без Тима. Без Тоби. Она стояла на коленях на чёрной земле. Не боялась. Не дрожала. — Ты бросила наркотики, — сказал Хозяин. — Да. — Зачем? — Потому что они делали меня слабой. — Они делали тебя послушной. А послушные прокси — полезные прокси. — Я не хочу быть послушной. Я хочу быть сильной. Хозяин замолчал. Долго. Так долго, что она почувствовала — он смотрит на неё. Оценивает. Изучает. — Ты меняешься, — сказал он наконец. — Да. — Это опасно для меня. Непредсказуемое оружие — плохое оружие. — Я не оружие. — Ты — моё оружие. Ты всегда была им. С того дня, как Тим привёл тебя в Лес. Она подняла голову. Посмотрела на пустоту там, где у Хозяина должно быть лицо. — Нет, — сказала она. — Я — человек. Который совершал убийства по вашему приказу. Который ненавидит себя за это. Который пытается остаться человеком, даже когда вы пытаетесь его убить. Хозяин шагнул ближе. Холод стал невыносимым. — Ты смелая, — сказал он. — Или глупая. — И то, и другое. — Что ты хочешь, женщина? Она встала. Встала на ноги, хотя колени дрожали. — Я хочу, чтобы вы отпустили нас. Тима. Тоби. Меня. Мы больше не хотим убивать. — А если я откажусь? — Тогда мы будем бороться. — Вы умрёте. — Может быть. Но умрём людьми. Не оружием. Хозяин молчал. Лес замер. Даже ветер перестал дуть. Потом — не смех. Что-то другое. Одобрение. — Ты изменилась, женщина, — сказал Хозяин. — Ты стала сильнее. Не физически — духом. Это интересно. — Это человечность, — сказала она. — Вы её не знаете. Вы — пустота. А мы — нет. Хозяин отступил. Или показалось. — Я подумаю над твоими словами, — сказал он. — А пока — иди. Твои друзья ждут. Она пошла. Не оборачиваясь. Тим и Тоби ждали у дома. Увидели её — бледную, с трясущимися руками, но живую. — Что он сказал? — спросил Тим. — Сказал, что подумает, — ответила она. — О чём? — О том, чтобы отпустить нас. Тоби усмехнулся — нервно, недоверчиво. — Не отпустит, — сказал он. — Он никогда никого не отпускал. — Может, я первая, — ответила она. Они вошли в дом. Тим затопил печку. Тоби достал бутылку — но не виски, чай. Заварил, разлил по кружкам. — За человечность, — сказал Тоби, поднимая кружку. — За человечность, — повторили они. Пили молча. Смотрели на огонь. Она думала о Хозяине. О том, что сказала. О том, что могло случиться, если бы он разозлился. — Ты рисковала, — сказал Тим. — Знаю. — Зачем? — Чтобы вы жили, — ответила она. — Чтобы мы все жили. Не как прокси. Как люди. — А если не получится? — Значит, умрём. Но умрём свободными. Тим взял её за руку. Тоби отвернулся, но не ушёл. Сидел, смотрел в стену, слушал. — Ты странная, — сказал Тоби. — Ты уже говорил. — Повторю. Ты странная. Ты — единственная, кто верит в лучшее. Даже здесь. Даже после всего. — А ты во что веришь? — спросила она. — В ножи, — усмехнулся Тоби. — В них нет обмана. — А в людей? — В людей — нет. — Он помолчал. — Кроме тебя. И Тима. Может быть. Она улыбнулась — первый раз за долгое время. Не широко, не радостно. Но искренне. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Ночью она не спала. Лежала на матрасе, смотрела в потолок. Тим спал рядом, положив голову ей на плечо. Тоби — в углу, свернувшись калачиком. Она думала о том, что сказала Хозяину. О том, что сказала себе. О том, что осталось от той девушки, которая работала в офисе, ела овсянку без сахара и мечтала, чтобы кто-нибудь заметил её. Теперь её заметили. Слишком поздно. Слишком страшно. Но она была не одна. У неё были они — сломанные, жестокие, убийцы. И она любила их. Так странно, так больно, так по-человечески. — Тим, — прошептала она. — М-м? — он не спал. Тоже думал. — Я не хочу терять тебя. — Не потеряешь. — Обещаешь? — Обещаю. Она закрыла глаза. Лес шумел за окном. Не тоскливо, не страшно. Живо. Впервые за много месяцев она почувствовала, что жива. Не потому, что убивала. Не потому, что принимала порошок. А потому, что рядом были те, ради кого стоило просыпаться по утрам. Даже если завтра будет война. Даже если Хозяин скажет «нет». Сегодня — она человек. И этого достаточно.