Любовь

Это случилось на восьмой день после того, как Тоби сказал «я люблю тебя». Восьмой день напряжения, которое копилось, как пар в закрытом котле. Восьмой день взглядов исподлобья, случайных касаний, которые стали слишком долгими. Восьмой день молчания Тима — такого плотного, что его можно было резать ножом. Они вернулись с миссии поздно ночью. Усталые, в чужой крови, с пустыми глазами. Убийство было грязным — жертва сопротивлялась, пришлось бить много раз. Она всё ещё чувствовала на лице тёплые брызги. Пахло железом и страхом. Тим сидел у печки, не глядя на них. Только спросил: «Всё чисто?» — и, получив утвердительный кивок, уткнулся взглядом в огонь. Она пошла к ручью — отмыться. Тоби пошёл следом. Она услышала его шаги за спиной, когда уже стояла на коленях у воды, смывая с лица чужую кровь. Холодная вода обжигала — хорошо, отрезвляла. — Ты молодец сегодня, — сказал Тоби. — Быстро справилась. — Спасибо. Она не обернулась. Чувствовала его взгляд — тяжёлый, жадный, не тот, который привыкла чувствовать. — Ты не смотришь на меня, — сказал Тоби. — Устала. — Врёшь. Она выпрямилась. Повернулась. Стояла напротив него — в грязной одежде, с мокрым лицом, с руками, которые всё ещё дрожали после убийства. — Что тебе нужно? — спросила она. — Ты знаешь. — Не играй со мной. — Я не играю, — он шагнул ближе. — Я никогда не играл. Я сказал правду. — Забудь. — Не могу. Она хотела уйти — но Тоби перехватил её за руку. Не больно, но крепко. — Отпусти, — сказала она. — Поговори со мной. — Не о чем. — Есть о чём. Она вырвала руку. Пошла к дому. Тоби — за ней. Тим ждал у двери. Он всё видел — и как она отмывала кровь, и как Тоби подошёл, и как она вырвалась. Стоял, прислонившись плечом к косяку, курил. Глаза — пустые, холодные. — Ты опять? — спросил он у Тоби. — Опять, — ответил Тоби. — Я просил тебя не трогать её. — А я просил тебя не указывать мне. Тим оттолкнулся от косяка. Оказался в двух шагах от Тоби. Выше. Тяжелее. — Она — моя, — сказал Тим. — Ничья она не, — ответил Тоби. — Она сама по себе. Ты не владелец, не хозяин. Ты просто тот, кто первый успел. — Заткнись. — Заставь. Она стояла между ними, чувствуя, как воздух наливается тяжестью. Как запах табака и пота смешивается с запахом крови — ещё свежей, ещё не выветрившейся. — Хватит, — сказала она. Они не слушали. Тоби ударил первым — резко, неожиданно. Кулак врезался в скулу Тима, голова мотнулась в сторону. Тим не упал — только сплюнул кровь на землю и усмехнулся той самой кривой усмешкой. — Слабо, — сказал он. Ударил в ответ — в живот. Тоби согнулся, но не упал — устоял, ударил снова — в плечо, в корпус, в голову. Она крикнула — не помня себя. Крикнула громко, резко, как выстрел. — Прекратите! Они замерли. Оба — с разбитыми губами, с горящими глазами. Оба смотрели на неё. — Вы что, дети? — сказала она. — Драться из-за девушки, как в детском саду? — Ты не просто девушка, — сказал Тим, вытирая кровь. — А кто? — Ты — моя жизнь, — ответил он. Тоби усмехнулся — зло, больно. — А для меня — единственный шанс почувствовать что-то, кроме желания резать. Она смотрела на них. На двух взрослых мужчин — убийц, прокси, монстров — которые стояли перед ней, как мальчишки, не зная, что делать со своим сердцем. — Мне жаль вас, — сказала она. — Обоих. Повернулась и ушла в дом. Тоби нашёл её через час. Она сидела на матрасе, смотрела в стену. Не спала — ждала. — Тим ушёл в лес, — сказал он с порога. — Сказал, что вернётся утром. — Значит, ты решил воспользоваться моментом? — Да, — честно ответил Тоби. Он вошёл. Сел рядом — близко, почти касаясь плечом. Она чувствовала его тепло — горячее, как печка, как его кровь, которая всегда была горячее, чем у других. Запах — табак, дешёвый одеколон, порох, железо. И что-то ещё — сладковатое, опасное. Запах безумия. — Уйди, — сказала она. — Не уйду. — Тоби. — Я знаю, что ты любишь его. Я знаю, что я — не он. Но я не могу просто смотреть. Понимаешь? Я никогда ничего не хотел по-настоящему. Только резать. Только убивать. А теперь... теперь я хочу тебя. Она повернулась к нему. Смотрела в его глаза — безумные, бегающие, но сейчас — спокойные. Почти человеческие. — Это не любовь, — сказала она. — А что? — Одержимость. Ты хочешь то, чего не можешь иметь. — Может быть, — он кивнул. — Но чувствую я это как любовь. Он протянул руку. Коснулся её щеки. Пальцы — горячие, шершавые, с заусенцами, со следами крови под ногтями. Она не отстранилась — замерла, как зверь, который не знает, бежать или нападать. — Не надо, — прошептала она. — Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь, — ответил он. — Я ничего не хочу. — Врёшь. Его пальцы скользнули по её скуле, по подбородку, по губам. Она вздрогнула — не от страха, от неожиданности. Его прикосновения были другими, не такими, как у Тима. Жёстче. Требовательнее. Но не больнее. — Ты пахнешь, — сказал он. — Чем? — Дымом. Кровью. Мной. Ты пахнешь как я, потому что мы делаем одно дело. Потому что мы — одно. — Мы не одно. — Мы могли бы быть. Он наклонился ближе. Она чувствовала его дыхание — горячее, с запахом табака и виски. Видела морщинки вокруг глаз — такие мелкие, почти незаметные, которых не было у Тима. Видела шрам над бровью — давний, белый. Видела его ресницы — светлые, длинные, нелепые для убийцы. — Я поцелую тебя сейчас, — сказал он. — Нет. — Да. И поцеловал. Губы Тоби были сухими, горячими, с горьким привкусом табака. Он целовал неумело — как человек, который делал это в последний раз неизвестно когда, как подросток, который боится сделать больно. Она не ответила. Не оттолкнула. Замерла — чувствуя его губы на своих, его руку на затылке, его пальцы, перебирающие её волосы. Его сердце билось быстро — так быстро, что она слышала это сквозь его грудную клетку, сквозь свою. Или это её сердце? Она не различала. Тоби отстранился. Посмотрел на неё — глаза расширены, зрачки расширены, на щеках — румянец. — Ну? — спросил он. — Ну? — переспросила она. — Что ты чувствуешь? — Ничего, — ответила она. — Пустота. — Врёшь. — Не вру. Он усмехнулся — той самой кривой улыбкой, которая так напоминала улыбку Тима, но была другой. Более отчаянной. Более пустой. — Я чувствую тебя, — сказал он. — Вкус. Твои губы. Они холодные. Но внутри — горячо. Я чувствую. — Тебе показалось. — Нет. — Он снова коснулся её щеки. Провёл пальцами по шее — медленно, почти невесомо. — Я никогда ничего не чувствовал так ясно. Обычно — только боль. Своя. Чужая. А сейчас — тепло. Она закрыла глаза. Его пальцы скользнули по ключице, по плечу, вниз по руке — к запястью. Там, где пульс. Он нащупал его — и замер. — Бьётся, — сказал он. — Значит, ты живая. — Я всегда была живая. — Не для меня. — Он поднёс её запястье к губам. Поцеловал — не в губы, в кожу, там, где бьётся пульс. — Теперь — живая. Она открыла глаза. Посмотрела на него. — Ты ненормальный, — сказала она. — Да, — ответил он. — Я всегда был ненормальным. Но с тобой я чувствую себя почти человеком. Она не ответила. Он поцеловал её снова — на этот раз дольше, настойчивее. Её губы приоткрылись — невольно, на выдохе. Он почувствовал это — тихо застонал, прижался сильнее. Его руки скользнули по её спине — горячие, жадные, но не грубые. Она чувствовала каждую шероховатость его пальцев, каждую мозоль, каждый шрам. Пахло от него табаком, пóтом, кровью — той самой, которая была на них обоих после сегодняшней миссии. Она положила руку ему на грудь. Не отталкивая — останавливая. — Хватит, — сказала она. Он замер. — Почему? — Потому что я не твоя. — А чья? — Тим убьёт тебя, если узнает. — Он уже знает. Мы дрались. — Он убьёт тебя по-настоящему. Тоби отстранился. Посмотрел на неё — и в его глазах не было страха. Только тоска. — Пусть, — сказал он. — Лучше умереть от его руки, чем жить без тебя. — Ты не умрёшь. И он не убьёт. — Откуда ты знаешь? — Потому что я не позволю. Она встала. Отошла к окну — за которым чернел лес, холодный, безжалостный. — Тоби, — сказала она, не оборачиваясь. — Я люблю Тима. Не тебя. Я не буду врать. Не буду делать вид. Если ты не можешь быть просто другом — уходи. — А если могу? — Тогда оставайся. Он сидел на матрасе, смотря на неё. Взгляд — тяжёлый, больной, любящий. — Ты жестокая, — сказал он. — Я — честная. Он поднялся. Подошёл к ней. Встал за спиной — так близко, что она чувствовала его дыхание на своей шее. — Можно я хотя бы обниму тебя? — спросил он. — На прощание? Она не ответила. Он обнял — медленно, осторожно, как будто боялся сломать. Его руки сомкнулись на её талии, голова легла на плечо. Она чувствовала его — всего: горячее тело, учащённое сердцебиение, дрожь в пальцах. — Ты пахнешь домом, — прошептал он. — Которого у меня никогда не было. Она не знала, что ответить. Не знала, что чувствовать. Жалость? Страх? Отвращение? Любовь? Всё смешалось в один комок. Она положила руку поверх его руки. Не сжала — просто положила. — Прости, — сказала она. — Не надо, — ответил он. — Ты не виновата, что я такой. Он отстранился. Пошёл к выходу. У двери остановился. — Я не перестану любить тебя, — сказал он. — Не смогу. Но я не буду мешать. Обещаю. Он вышел. Она осталась одна. В комнате пахло им — табаком, пóтом, кровью. Она открыла окно — впустила холодный лесной воздух. Запах не выветривался. Остался — в её волосах, на её коже, на губах, где его поцелуй всё ещё горел. Тим вернулся под утро. Увидел её — сидящую на матрасе, с пустыми глазами. Сел рядом. Не спросил ничего. Просто взял за руку. — Он целовал тебя? — спросил он. — Да, — ответила она. — И что ты чувствовала? — Ничего. — Врёшь. — Немного. Жалость. Он — одинокий. Безумный. И он любит меня так, как не умеет любить никого. Тим молчал. Сжимал её руку. — Ты его жалеешь? — спросил он. — Да. — А меня? — Тебя — люблю. Он повернулся к ней. Взял за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Поцелуй меня, — попросил он. — Зачем? — Чтобы я забыл его вкус на твоих губах. Она поцеловала его. Долго. Медленно. Губы Тима были мягче, чем у Тоби. Спокойнее. Добрее. Пахли табаком и мятой — он нашёл где-то мятные леденцы, она чувствовала их каждый раз, когда он дышал. — Я твоя, — сказала она, отстраняясь. — Знаю. — Не ревнуй. — Не могу. — Учись. Он усмехнулся — криво, по-своему. Прижал её к себе. Она уткнулась носом в его шею. Запах — табак, хвоя, железо, мята. Запах дома. — Что будет с Тоби? — спросила она. — Ничего, — ответил Тим. — Он — это он. Он не умеет любить по-другому. — Это не любовь. — А что? — Одержимость. Одиночество. Страх. — Ты в этом разбираешься? — спросил Тим. — Теперь — да, — ответила она. — Я сама была такой. Одержимой тем, кто первый меня заметил. — Мной? — Тобой. Он поцеловал её в макушку. — А теперь? — спросил он. — А теперь — я просто люблю. Без одержимости. Без страха. Просто — тебя. Они сидели у печки, пока рассвет не заглянул в окно. Тоби не вернулся в ту ночь. Ночевал в лесу, под открытым небом. Смотрел на звёзды, которых почти не было видно сквозь кроны. Думал о ней. О её губах. О её запахе. О её руке на своей груди — останавливающей, но не отталкивающей. — Идиот, — сказал он себе. — Ты идиот, Тоби. Заснул под утро. Прислонившись спиной к сосне, сжимая в кармане нож — единственное, что никогда не предавало. А в доме на границе она всё ещё чувствовала его поцелуй на своих губах. И знала — это не конец. Ничего не кончается в Лесу. Даже любовь, которой не должно было быть.