Перед бурей

Дни после возвращения Тима тянулись как резина — серые, липкие, бесконечные. Он поправлялся медленно. Сломанные рёбра срастались, но каждое движение отдавалось тупой болью. Синяки на теле меняли цвет — от чёрного к синему, от синего к жёлтому, но не исчезали полностью. Каждое утро она промывала его раны, меняла повязки, кормила с ложки тёплым бульоном — Брайан находил где-то мясо, варил на костре, не говоря откуда. Тим почти не говорил. Смотрел в стену, в потолок, в огонь. Иногда — на неё. Но во взгляде не было тепла. Только пустота и боль, которую он не умел высказать. — Ты стал другим, — сказала она однажды вечером. — Я стал тем, кем всегда был, — ответил он. — Сломанным. — Ты не сломан. Ты жив. — Какая разница? Она не нашлась, что ответить. Села рядом, взяла его руку. Он не отнял, но и не сжал в ответ. Тоби старался не попадаться ей на глаза. После той ночи, после поцелуя, после её слов — «я люблю Тима, не тебя» — он отстранился. Не резко, не демонстративно — просто перестал быть рядом. Уходил в лес на целые дни, возвращался под утро, ложился в свой угол, закрывал глаза и притворялся, что спит. Она видела, что он мучается. Видела, как его руки дрожат, когда он крутит нож. Как он замирает, когда она входит в комнату. Как смотрит — не на неё, сквозь неё, в пустоту. — Тоби, — позвала она однажды. Он поднял голову. В глазах — настороженность, надежда, которую он пытался спрятать. — Что? — Как ты? — Нормально. — Врёшь. — А ты не врёшь? Она замолчала. Он усмехнулся — криво, больно. — Мы оба врём, — сказал он. — Ты — себе. Я — тебе. — Я не вру. — Врёшь. Ты говоришь, что любишь его. Но ты не знаешь, что такое любовь. Ты никогда не знала. Она хотела возразить, но не нашла слов. Тоби встал. Подошёл к ней — близко, почти вплотную. — Ты привязана к нему, потому что он первый тебя заметил, — сказал он. — Это не любовь. Это страх одиночества. — А что тогда любовь? — Не знаю, — он отступил. — Но я готов умереть, чтобы узнать. Он вышел. Она осталась одна, сжимая в кармане зажигалку Тима — ту самую, которую нашла в подвале. Смотрела на огонь, но не чувствовала тепла. Брайан стал невидимкой. Он всегда был тихим — но теперь его молчание стало плотным, почти осязаемым. Он делал свою работу: добывал еду, воду, лекарства. Сторожил ночами, чтобы другие могли спать. Но не говорил. Не смотрел в глаза. Держался в тени, как будто хотел исчезнуть. — Брайан, — позвал его Тим однажды. Брайан поднял голову. Жёлтое худи — его единственная яркая вещь — висело на стене, выстиранное, заштопанное, но всё ещё жёлтое. Сам Брайан был серым — как этот лес, как этот мир, как их будущее. — Что? — спросил он. — Ты как? — Нормально. — Ты всегда так говоришь. — Потому что всегда нормально. Тим хотел сказать что-то ещё, но не смог. Боль в рёбрах перехватила дыхание. Он откинулся на матрас, закрыл глаза. Брайан смотрел на него — на друга, на брата, на человека, которого когда-то знал лучше себя. И молчал. Потому что говорить было не о чем. Потому что слова кончились. Хозяин молчал третью неделю. Лес затих. Ни ветра, ни птиц, ни того давящего присутствия, которое они чувствовали кожей каждый день. Только тишина — гулкая, пустая, страшная. — Он готовится, — сказал Тим. — К чему? — спросила она. — К бою. Или к смерти. Или к чему-то, что мы не можем представить. — Откуда ты знаешь? — Он всегда молчит перед бурей. Она подошла к окну. Сквозь щели между досками видела лес — чёрный, неподвижный, как океан перед цунами. — Мы умрём? — спросила она. — Возможно, — ответил Тим. — Ты боишься? — Нет. А ты? — Боюсь, — сказала она. — Не смерти. Того, что умру не я. Тим понял. Кивнул. — Я не дам им убить тебя, — сказал он. — Ты не сможешь защитить меня. Ты сам едва живой. — Смогу. Потому что мне нечего терять, кроме тебя. Она подошла к нему. Села на край матраса. Положила голову на плечо. — Не умирай, — попросила она. — Постараюсь. Ночью ей приснился сон. Она стояла на поляне — той самой, где они встречались с Хозяином. Земля была чёрной, небо — красным, а посередине, на том месте, где обычно была пустота, стоял Тим. Без маски. Без куртки. Без ран. — Ты живой? — спросила она. — Я — твоя память, — ответил он. — Я — то, что останется, когда меня не станет. — Ты не умрёшь. — Все умирают. Она подошла ближе. Хотела коснуться его лица, но рука прошла сквозь. — Это сон, — сказала она. — Это предупреждение. — От кого? — От тебя. Он начал исчезать — сначала ноги, потом тело, потом лицо. Только глаза оставались дольше всего — серые, усталые, любимые. — Вернись! — крикнула она. Но он уже исчез. А на его месте появился Хозяин — высокий, чёрный, безликий. — Я всегда здесь, — сказал он. — Я — твой дом. — Нет, — ответила она. — Мой дом — там, где он. Она проснулась в слезах. Тим спал рядом — живой, тёплый, настоящий. Она прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце — слабо, но ровно. — Ты здесь, — прошептала она. — Я здесь, — ответил он сквозь сон. — Никуда не уйду. Она закрыла глаза. Заснула — без снов, без страха. Только с его рукой на своей спине. Тоби не спал. Стоял на крыльце, курил, смотрел на лес. В голове — каша из мыслей, чувств, воспоминаний. Её лицо. Её губы. Её слова: «Я люблю Тима, не тебя». — Дурак, — сказал он себе. — Ты всегда был дураком. Он думал о том, чтобы уйти. Просто встать и пойти. Куда глаза глядят. Подальше от неё, от Тима, от Брайана, от Хозяина, от всего этого ада. Но ноги не двигались. Потому что даже в аду рядом с ней было теплее, чем в раю без неё. Он затушил сигарету. Вернулся в дом. Лёг на свой матрас. Закрыл глаза. — Тоби, — раздался шёпот. Он открыл глаза. Она стояла рядом — в темноте, босиком, в его футболке, которую он когда-то дал ей и забыл. — Что? — спросил он. — Ты говорил, что готов умереть, чтобы узнать, что такое любовь. — Говорил. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты жил. Для себя. Не для меня. Не для Тима. Для себя. — А смысл? — Смысл в том, чтобы быть человеком. Она ушла. Тоби остался. Смотрел в потолок. Думал о её словах. «Быть человеком». Он не знал, как это. Но хотел научиться. Утро принесло холод и туман. Тим проснулся первым — от того, что боль в рёбрах стала острее. Или от того, что что-то изменилось в лесу. Он сел, прислушался. Тишина. Но не та, которая была вчера. Другая. Плотная. Давящая. — Он идёт, — сказал Тим. Она проснулась от его голоса. Села. Посмотрела на него — бледного, напряжённого. — Кто? — Хозяин. Брайан уже стоял у окна, сжимая в руке пистолет. Тоби крутил нож — нервно, быстро. — Мы готовы? — спросил Брайан. — Нет, — ответил Тим. — Но это не важно. Они вышли на крыльцо. Лес стоял чёрной стеной. Туман стелился по земле, как дым. И из этого тумана, из этого дыма, из этой тьмы — шаг за шагом, медленно, неотвратимо — шёл Он. Высокий. Чёрный. Безликий. Хозяин. — Вы предали меня, — сказал он. Голос — не звук, вибрация, от которой дрожали стёкла в окнах. — Ты предал первым, — ответил Тим. — Я — ваш Хозяин. Я не могу предать. Вы — моя собственность. — Мы — люди, — сказала она. — Вы — никто. Хозяин шагнул ближе. Холод стал невыносимым. — Сегодня вы умрёте, — сказал он. — Все трое. — Попробуй, — ответил Тоби. Он метнул нож. Быстро, точно — как учил себя годами. Нож вошёл в пустоту там, где у Хозяина должно быть тело — и замер. Повис в воздухе. Потом упал на землю. — Глупо, — сказал Хозяин. — Глупо, — согласился Тоби. — Но я попробовал. Хозяин поднял руку — длинную, серую, неестественную. Воздух сгустился. Земля задрожала. — Прощайте, — сказал Он. И мир взорвался тьмой.