Серая река

Первое время они просто шли. Не к цели — от боли. Лес сменился полями, поля — посёлками, посёлки — серыми городами, похожими на тот, из которого она когда-то сбежала. Или не сбежала — её забрали. Теперь она сама выбирала дорогу. Но выбор казался иллюзией. Куда бы она ни пошла, внутри неё была пустота, которую не заполнить ни движением, ни временем. Тим стал другим. Он всегда был тихим — теперь его молчание стало плотным, почти живым. Он не смотрел на неё. Не смотрел на Тоби. Смотрел в землю, в небо, в пустоту. Говорил редко — односложно, как будто каждое слово требовало усилий. — Тим, — позвала она однажды вечером. — Что? — не поворачиваясь. — Ты как? — Нормально. Она не поверила. Но не стала спрашивать снова. Они сняли комнату в дешёвом мотеле на окраине ничем не примечательного города. Две кровати, обои в цветочек, запах чужого табака и дешёвого освежителя воздуха. Тим лёг на одну, отвернулся к стене. Тоби — на вторую. Она села на пол, прислонившись спиной к батарее. Не спала. Смотрела в потолок. Слушала, как дышат мужчины — тихо, неровно, как будто во сне они продолжали кого-то бояться. Ей приснился Брайан. Жёлтое худи, спокойные глаза, голос, который говорил: «Береги его». Она проснулась в слезах. Тим спал. Тоби не спал — смотрел на неё из темноты. — Плачешь? — спросил он. — Нет. — Врёшь. — Да, — она вытерла щёки. — Плачу. Тоби сел на кровати. Свесил ноги. Посмотрел на Тима — на его ссутуленную спину, на затылок, на руки, сжатые в кулаки даже во сне. — Он умирает, — сказал Тоби. — Он жив. — Не телом. Душой. Брайан был его единственной нитью к человечности. Ты — его любовь, это другое. А Брайан... Брайан был его братом. Потерять брата — значит потерять часть себя. — Я знаю. — Ты не знаешь, — Тоби покачал головой. — У тебя не было брата. У тебя никого не было. Ты не понимаешь, что значит потерять того, кто знал тебя до того, как ты стал монстром. Она промолчала. Потому что он был прав. Тим начал пить. Не много — сначала стакан виски на ночь, чтобы заснуть. Потом два. Потом бутылка. Она находила пустые бутылки под кроватью, в рюкзаке, за батареей. Не спрашивала, где берёт — боялась ответа. Не запрещала — боялась, что он уйдёт. — Ты убиваешь себя, — сказала она однажды. — Я уже мёртв, — ответил он. — Ты жив. — Не чувствую. Она села рядом. Взяла его руку — холодную, дрожащую. Он не отнял, но и не сжал в ответ. — Брайан не хотел бы, чтобы ты так делал, — сказала она. — Брайан мёртв. Ему всё равно. — Не всё равно. — Откуда ты знаешь? — Потому что он пожертвовал собой, чтобы мы жили. Не чтобы ты медленно умирал от виски и тоски. Тим выдернул руку. Встал. Подошёл к окну. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Тогда объясни. — Я не могу. Слова кончились. Он вышел. Вернулся под утро — пьяный, с разбитыми костяшками. Не сказал, где был. Она не спросила. Только обработала раны молча — как учил он когда-то. Тоби смотрел из угла. — Он сходит с ума, — сказал Тоби. — Я знаю. — Ты не сможешь его спасти. — Я попробую. Тоби покачал головой. Встал. Подошёл к ней. Положил руку на плечо — осторожно, как будто боялся сломать. — Не ломай себя, пытаясь спасти того, кто не хочет спасаться, — сказал он. — А что мне делать? — Жить. Для себя. Для тех, кто ещё жив. Она посмотрела на него. В его глазах — не безумие, которое она привыкла видеть. Боль. Настоящая, тихая, человеческая. — Ты изменился, — сказала она. — Ты тоже, — ответил Тоби. Она начала видеть Брайана. Не по-настоящему — краем глаза, во сне, в отражениях. Жёлтое худи мелькало в толпе, но когда она оборачивалась, никого не было. Его голос звучал в шуме ветра, в треске костра, в тишине между её мыслями. — Ты здесь? — спрашивала она. Лес молчал. Или отвечал — шелестом листьев, далёким криком птицы. Она перестала спать. Тоби замечал — видел её сидящей на подоконнике по ночам, смотрящей в темноту. — Он не вернётся, — сказал Тоби. — Я знаю. — Тогда зачем ты ждёшь? — Привычка. Она не врала. Привычка ждать. Привычка надеяться. Привычка, которая убивает медленнее, чем нож, но вернее. Тоби приносил ей чай. Садился рядом. Молчал. Ей было хорошо с ним — не от любви, от того, что он не требовал слов, не ждал чувств. Просто был. — Ты помнишь тот день, когда мы стреляли в полицейских? — спросила она однажды. — Помню, — кивнул Тоби. — Ты взяла пистолет Брайана. — Он тогда сказал: «Ты сильная». — Ты и была сильной. — А теперь? — Теперь — ты устала. Она не ответила. Только положила голову ему на плечо. Он не обнял — не рисковал. Но не отодвинулся. Тим уходил всё чаще. Пропадал на дни, возвращался — грязный, голодный, с пустыми глазами. Не рассказывал, где был. Не спрашивал, как она. Только пил и спал. Она боялась, что однажды он не вернётся. — Ты должен остановиться, — сказала она. — Не могу. — Тогда я уйду. Он поднял голову. Впервые за долгое время посмотрел на неё — не сквозь, на. — Не уходи, — попросил он. — Тогда борись. Не за себя — за нас. Тим закрыл глаза. Кивнул. — Я попробую, — сказал он. — Не пробуй. Делай. Он не сделал. Через три дня она нашла его в ванной — с порезанными венами, в луже тёплой воды, которая становилась красной. — Тим! — закричала она. Тоби прибежал на крик. Вдвоём они вытащили его, перевязали, откачали. — Зачем? — спросила она, когда он открыл глаза. — Я хотел к нему, — прошептал Тим. — К Брайану. — Он не там. Он в тебе. Пока ты жив — жив и он. Тим заплакал — впервые после смерти Брайана. Она обняла его. Держала, пока слёзы не кончились. Тоби стоял в дверях. Смотрел. Ждал. Тоби начал ухаживать за ней. Не навязчиво — приносил еду, когда она забывала есть. Поправлял одеяло, когда она засыпала на диване. Смотрел — долго, внимательно, любяще. Она замечала. Не отвечала. — Ты тратишь время, — сказала она. — Моё время. — Я люблю Тима. — Я знаю. — Тогда зачем? Тоби сел рядом. Долго молчал. Потом сказал: — Я не могу перестать. Я пытался. Не получается. Может, я больной. Может, это единственное, что я умею — любить не ту, кто любит меня. — Это не любовь. — А что? — Одержимость. Привычка. Страх одиночества. — Может быть. — Он пожал плечами. — Но чувствую я это как любовь. Она не нашлась, что ответить. Только сжала его руку — коротко, по-дружески. — Ты хороший, — сказала она. — Ты всегда был хорошим. Просто не знал этого. — Ты первая, кто это сказал. — Пусть не последняя. Тоби кивнул. Убрал руку. Встал. — Я буду рядом, — сказал он. — Что бы ни случилось. — Знаю. Он вышел. Она осталась одна. Думала о Тиме. О Брайане. О Тоби. О себе. О том, что любовь бывает разной. И не всегда она спасает. Иногда — убивает. Тим понемногу приходил в себя. Не стал прежним — таким он уже не будет никогда. Но перестал пить. Перестал пропадать. Начал говорить — мало, отрывисто, но говорил. — Прости, — сказал он однажды. — За что? — За всё. За то, что похитил. За то, что втянул в это. За то, что слабый. — Ты не слабый. — Слабый. Сильный не пытался бы убить себя. — Сильный признаёт, что больно. Тим посмотрел на неё. В его глазах — усталость и что-то ещё. То, что она не могла прочитать. — Брайан говорил, что ты спасёшь нас, — сказал он. — Он был прав. Ты спасла меня. Трижды. — Я просто была рядом. — Этого достаточно. Он обнял её. Крепко — как тогда, в доме на границе, когда она первый раз сказала ему, что он не монстр. Она прижалась к нему. Закрыла глаза. — Не умирай больше, — попросила она. — Постараюсь, — ответил он. За окном светало. Тоби спал на диване, свернувшись калачиком. Она смотрела на него — на светлые волосы, на шрам над бровью, на руки, которые даже во сне сжимались в кулаки. — Что с ним будет? — спросил Тим. — Не знаю, — ответила она. — Но мы не бросим его. — Никогда, — согласился Тим. Они сидели втроём в маленькой комнате дешёвого мотеля. Без Брайана. Но вместе. И этого было достаточно, чтобы жить дальше.