Дети льда

Утро в поместье Магиатов наступало рано. Солнце ещё только поднималось над серебристыми елями, а в доме уже пахло свежим хлебом и чаем — домовики готовили завтрак. Но для шестилетних Эвелин и Эван это утро было особенным. Сегодня они впервые шли в Тренировочный зал не для того, чтобы смотреть, как тренируются взрослые, а для того, чтобы самим взять в руки мечи. Альфред ждал их в коридоре. Он был в простой рубашке с закатанными рукавами и мягких кожаных сапогах — никаких мантий, никаких церемоний. Только тёплая улыбка, внушающая доверие всем вокруг — Готовы? — спросил он. Эвелин кивнула. Эван сжал кулаки, стараясь унять дрожь волнения в теле. Они шли по длинному коридору восточного крыла, и их шаги отдавались эхом от каменных стен. Высокие стены равномерно наливались утренним светом. Поместье в этот час было тихим — большинство обитателей ещё спали. По пути им встречались портреты выдающихся волшебников и волшебниц. Одни из них приветливо махали, другие провожали их пронзительными масляными глазами. Портрет Максимилиана I, основателя рода, был куда больше и величественнее, Эвелин на мгновение задержала на нём взгляд. Старый маг с серебристыми волосами, такими же, как у неё, смотрел с холста строго, но уголки его губ, казалось, чуть приподнялись. Или это просто игра света. В гостиной мелькнула Матильда-старшая — она сидела в кресле с книгой и, заметив их, едва заметно кивнула. Никаких слов, только молчаливое одобрение. Зал встретил их величием. Высокие сводчатые потолки, деревянные балки, арочные окна, сквозь которых неустанно лился утренний свет. Стены украшены картинами в золочёных рамах — сцены дуэлей предков, изображения Ледяных Клинков, гобелены с гербом рода. В центре зала, на начищенном деревянном полу, был выложен символический узор из кругов — зона для поединков. По периметру стояли деревянные манекены в человеческий рост со следами ударов, нанесённых поколениями фехтовальщиков. Вдоль стен тянулись стойки с оружием: мечи, сабли, рапиры, кинжалы — настоящая сталь, сияющая в утреннем свете. В углу тускло мерцало магическое зеркало, зачарованное показывать ошибки в стойке. В центре зала их ждал Альберт. Глава рода Магиатов стоял, прямой как клинок, и его лицо было непроницаемо. Он не улыбался, но дети знали: отец не улыбается почти никогда, и это ничего не значит. Он ждал их — и это уже было важно. Эвелин и Эван замерли на пороге, оглядывая зал. Эван невольно задержал дыхание. Они знали, что этот день настанет. Знали, что когда-нибудь они придут сюда не как зрители, а как ученики. Но одно дело знать, и совсем другое — стоять на пороге. Альфред подвёл их к Альберту и остановился чуть поодаль, у стены, предоставив брату право первого слова. Альберт молчал несколько секунд, глядя на детей сверху вниз, а потом произнёс: — Вы — Магиаты. Вы должны уметь защищать себя, свою семью и своё имя. Сегодня вы впервые возьмёте в руки оружие. Это не игра. Это начало вашего пути. Он подошёл к стойке и взял два маленьких деревянных меча — специально изготовленных для детских рук. Рукояти были обтянуты тёмной кожей, лезвия — лёгкие, но сбалансированные, как настоящие. Он протянул один Эвану, второй — Эвелин. — Держите. Учитесь чувствовать вес. Эван сжал рукоять. Меч был тяжелее, чем он ожидал, но лёг в руку как влитой. Эвелин взяла свой меч осторожно, почти нежно, но её пальцы сразу нашли правильное положение. — Когда придёт время, — добавил Альберт, — вы получите Ледяные Клинки. Но прежде чем держать в руках магию, нужно научиться понимать сталь. Эвелин подняла глаза на отца: — Как это «понимать сталь»? — Узнаешь, когда будешь готова. Он кивнул Альфреду и отошёл в сторону, уступая место брату. Альфред оттолкнулся от стены, взял свой тренировочный меч — взрослый, с потёртой рукоятью — и улыбнулся. — Ну что, начнём? Я покажу вам, как держать стойку. Это скучно, но без этого никак. Как говорил наш отец: «Кривая стойка — мёртвый воин». Не уверен, что это то о чём следует говорить детям, но суть вы поняли. Он встал перед ними и принял позицию. Дети старательно копировали его — Эвелин точнее, Эван быстрее, но оба сосредоточенно, без смеха. — Хорошо. Эвелин, расслабь плечи. Ты не каменная статуя. Эван, ноги чуть шире. Да, вот так. Запомните: меч — это не просто оружие. Это продолжение вас. Доверяйте ему, и он доверяет вам. Тренировка длилась недолго — детские руки быстро устают. К концу оба взмокли, но ни один не пожаловался. Альберт, всё это время молча наблюдавший, наконец подошёл к детям. — На сегодня всё. Завтра продолжим. Он помолчал, а потом добавил — сухо, как всегда: — Сносно. И вышел. Дети переглянулись. — Это значит «хорошо», — перевёл Альфред. — Для вашего отца это почти овация. — Почти? — переспросил Эван. — Ну, «отлично» он скажет, наверное, когда вы победите дракона. Эвелин ничего не ответила, но по пути обратно её рука сама собой сжалась в кулак, будто всё ещё сжимала рукоять меча. Она не знала, что такое понимать сталь. Но уже понимала, что однажды от этого будет зависеть то что ей дорого. И она будет готова. *** Зимний вечер опускался на поместье Магиатов медленно, как всегда. Снег, начавшийся ещё днём, к сумеркам укрыл сад толстым белым одеялом, и теперь всё вокруг — статуи, фонтаны, изгороди — потеряло привычные очертания, превратившись в мягкие холмы и призрачные фигуры. Тишина стояла такая глубокая, что, казалось, можно было услышать, как снежинки опускаются на ветви серебристых елей. Сами ели, посаженные ещё Максимилианом ||| ,стояли неподвижно, и их хвоя, припорошённая слоем хрустящего снега, мерцала в свете луны, как зачарованная. От них исходил тонкий, едва уловимый аромат — смесь хвои, холода и чего-то древнего и таинственного. Поместье возвышалось над садом внушающей громадой. В нескольких окнах горел свет — тёплый, золотистый, — но сами стены, сложенные из белоснежного камня, казалось почти сливалось на фоне снежного покрова. Из каминных труб поднимался дым — ровный, прямой, без единого колебания, потому что ветра в этот вечер не было вовсе. Дым растворялся в тёмном небе, где уже проступали первые звёзды, холодные и яркие, как осколки льда. У входа в поместье, по обе стороны от массивных дубовых дверей, стояли каменные горгульи. Днём они казались просто украшением, но сейчас, в темноте, их силуэты выглядели почти живыми. Снег лежал на их головах и плечах, и казалось, что они терпеливо ждут чего-то, что должно случиться этой ночью. Никто не тревожил их покой, и они не тревожили ничей. Где-то в глубине сада, у восточной стены, находился тот самый уголок, где всегда лежал снег, — даже летом. Сейчас это место ничем не отличалось от остального сада, но любой Магиат, проходя мимо, чувствовал: здесь что-то есть. Словно сам воздух был здесь плотнее, холоднее, и тишина становилась ещё глубже. В общей комнате юных близнецов на третьем этаже горел камин, но снаружи этого не было видно — окна выходили на северную сторону, и их тёмные проёмы лишь отражали звёздное небо. Дом спал или притворялся спящим. И только серебристые ели, стряхивая снег с ветвей, казалось, перешёптывались о чём-то своём — о том, что было здесь до них, и о том, что будет после. Спор восьмилетних Эвелин и Эван начался, как обычно, без предупреждения. Они сидели в «Круге» на ковре у камина, Эван листал старый трактат по теории магии, найденный в семейной библиотеке. Эвелин вышивала сложный узор на носовом платке — тётя Филиппа учила её держать иголку ровно. Огонь в камине потрескивал, и в комнате было тихо, пока Эван не прочитал вслух: — «Magia est ars voluntatis» — магия есть искусство воли. Это Алдред Мудрый, его цитирует автор. Он считает, что заклинание работает только потому, что волшебник достаточно сильно хочет, чтобы оно сработало. Звучит логично. Эвелин отложила вышивку. — Нет, — сказала она. — Это не логично. Эван поднял глаза: — Почему? — Потому что если бы магия зависела только от силы желания, то дети колдовали бы чаще взрослых. Ты когда-нибудь видел, чтобы ребёнок хотел игрушку недостаточно сильно? Они хотят её всем сердцем, но магия от этого не пробуждается. — Она помолчала и добавила: — Кроме того, если бы это было правдой, то самый сильный маг в мире был бы сумасшедшим. Потому что сумасшедшие хотят невозможного сильнее всех. Эван нахмурился, но не рассердился. Он любил, когда сестра спорила с ним, — это значило, что она воспринимает его всерьёз. — Хорошо, — сказал он, перелистнув страницу. — Тогда вот: Алдред Мудрый говорит, что заклинание — это «формула, которая преобразует волю в действие». Воля — это топливо, а заклинание — это механизм. Механизм не работает без топлива, но и топливо без механизма просто горит. — Уже теплее, — кивнула Эвелин. — Но он упускает третий элемент. — Какой? — Слова. Не просто заклинание как формула, а сами слова. Почему мы произносим заклинания вслух? Почему невербальная магия считается сложнее? Если бы дело было только в воле и формуле, то слова были бы не нужны. Но они нужны. Значит, они — часть механизма. Или часть топлива. Эван задумался. В камине треснуло полено. — Может быть, слова — это... направление? Как русло для реки. Вода — это воля, русло — это формула, а слова — это берега, которые не дают воде разлиться куда попало. — Хорошая метафора, — признала Эвелин. — Но если следовать ей, то невербальная магия — это река без берегов. Она должна быть хаотичной. А она не хаотична. Она просто труднее. Они замолчали, глядя в огонь. За дверью послышались шаги — кто-то из взрослых прошёл по коридору, но в «Круг» не заглянул. Здесь, в их убежище, они были одни. — Я хочу научиться невербальной магии, — сказал вдруг Эван. — Я знаю, — ответила Эвелин. — Ты говорил. — Нет, не просто научиться. Я хочу понять, почему она труднее. Что происходит в голове, когда ты колдуешь без слов. Алдред Мудрый этого не объясняет. — Потому что он не знал, — сказала Эвелин. — Он был теоретиком. Он никогда не сражался. Эван с удивлением посмотрел на сестру: — Откуда ты знаешь? — Я читала его биографию. Он жил в башне и писал трактаты. Ни разу не участвовал в дуэли. Его теории красивы, но они не проверены практикой. Эван захлопнул книгу: — Тогда мы проверим их сами. — Когда научимся колдовать. — Справедливо. Они снова замолчали. За окном сгущались сумерки, и тени от книжных шкафов становились длиннее. — Знаешь, — сказала Эвелин, — мне кажется, Алдред Мудрый был прав в одном: магия — это искусство. Но не воли. Это искусство точности. Как вышивка. Один неверный стежок — и узор испорчен. Одно неверное слово — и заклинание не сработает. Или сработает не так. — Значит, ты считаешь, что магия — это ремесло? — спросил Эван. — Как работа тёти Филиппы? — И да, и нет. Тётя Филиппа создаёт красоту из ткани. А маг создаёт реальность из ничего. Это больше, чем ремесло. Но это и не чистое искусство. Это что-то посередине. — Философия, — подытожил Эван. — Мы спорим о философии магии в восемь лет. — И что? — Ничего. Просто... другие дети в нашем возрасте играют в квиддич. — Мы не другие дети. Он посмотрел на неё и улыбнулся: — Да. Мы не другие. Они не заметили, что у двери стоял Альфред. Он пришёл, чтобы позвать их ужинать, но услышал спор и остался в коридоре. Теперь он тихо отошёл, не желая прерывать. За ужином Альберт, как обычно, был молчалив, но Элла заметила, что её дети какие-то особенно задумчивые. Она спросила, чем они занимались, и Эван ответил: «Спорили об изысканиях Алдреда Мудром». Альберт чуть приподнял бровь — единственный признак того, что он удивлён. Альфред, который резал мясо на другом конце стола, тихо усмехнулся в усы. Он знал: его племянники — не просто дети. Они — Магиаты. И когда-нибудь они изменят мир. *** Йольский обед в поместье Магиатов был традицией, которую не смел нарушить никто. Даже те, кто в остальное время избегал друг друга, в этот день собирались за длинным столом из чёрного дуба, делая вид, что они — одна семья. Девятилетние Эвелин и Эван сидели рядом, чуть поодаль от центра, где расположились старшие. Их места были определены этикетом: дети — в дальнем конце, взрослые — ближе к главе рода. Но близнецы не жаловались. Отсюда было удобнее наблюдать. Стол ломился от блюд. Запечённый фазан с травами, картофель с розмарином, серебристый суп-пюре, йольский хлеб, украшенный руной рода, и, конечно, ледяные сферы — прозрачные шары из зачарованного льда, внутри которых таяли муссы и ягоды. Домовики постарались на славу. Но несмотря на всё это великолепие, воздух в зале был тяжёлым. Натаниэль, старший из детей Максимилиана XII, сидел по правую сторону от Альберта. Его жена Верона, урождённая Паркинсон, сидела рядом с ним, но в разговор не вмешивалась — она знала, что мужа лучше не прерывать, когда он в ударе. Их старшая дочь Вивьен, которой недавно исполнилось тринадцать, сидела тут же, выпрямив спину и задрав подбородок. Она была красива той же хищной красотой, что и отец, и уже сейчас копировала его манеру говорить — резко, с вызовом, будто каждое слово было оружием. Разговор, начавшийся с обсуждения погоды, незаметно перетёк в политику. Натаниэль говорил о чистоте крови, о традициях, которые «размываются» маглорождёнными, о том, что древние роды должны держаться вместе. Альберт отвечал коротко и сухо. Он не спорил — он просто не соглашался, и это бесило Натаниэля больше, чем любой аргумент. — Ты всегда был идеалистом, — процедил Натаниэль, сжимая бокал. — Ты думаешь, что можно отсидеться в стороне и сохранить нейтралитет. Но мир не оставит тебя в покое, Альберт. Когда Тёмный Лорд придёт к власти — а он придёт, — твой нейтралитет будет выглядеть как предательство. — Я не боюсь выглядеть предателем в глазах тех, кто выбрал тьму, — спокойно ответил Альберт. Вивьен, сидящая рядом с отцом, бросила взгляд на Эвелин и Эвана. В её глазах читалось превосходство — она была старше, она была дочерью того, кто не боялся говорить правду, и она явно считала близнецов недостаточно взрослыми, чтобы понимать такие разговоры. — Дядя Альберт, — произнесла она громко, и за столом на мгновение стало тише, — а ваши дети тоже будут нейтралами? Или они ещё не доросли до таких вопросов? Эвелин встретила её взгляд спокойно. Эван сжал вилку чуть крепче, но промолчал. — Мои дети, — ответил Альберт, не глядя на Вивьен, — вырастут и сделают свой выбор. Я не буду делать его за них. — Как благородно, — усмехнулся Натаниэль. — Посмотрим, что ты скажешь, когда этот выбор встанет перед ними с оружием в руках. Матильда-старшая, сидящая на другом конце стола, подняла руку. Спор оборвался — никто не смел перечить матриарху, даже Натаниэль. Некоторое время слышался только звон приборов и тихий треск камина. Теодор, сын Филиппы и Дориана, сидел чуть дальше и наблюдал за происходящим с тем же спокойным любопытством, с каким разглядывал редкие артефакты в библиотеке. Ему было двенадцать, и он уже сейчас предпочитал слушать, а не говорить. В отличие от Вивьен, он не смотрел на близнецов свысока — скорее с интересом, будто пытался понять, что они собой представляют. После обеда, когда семья разошлась по гостиным и коридорам, Эвелин и Эван вернулись в «Круг». Они сели у камина, и Эван первым нарушил молчание: — Натаниэль опасен. — Да, — согласилась Эвелин. — Но не так, как он думает. Он думает, что он силён. А он просто зол. Злость делает его предсказуемым. Эван кивнул. — Вивьен такая же, — добавил он. — Она смотрит на нас как на пустое место. Думает, что мы ничего не понимаем. — Пусть думает, — спокойно ответила Эвелин. — Пока она нас недооценивает, мы в безопасности. Эван помолчал, глядя в огонь. — Знаешь, Теодор не такой. Он смотрел на нас иначе. Как будто мы ему интересны. — Он другой. Как тётя Филиппа. Она никогда не спорит, но я видела, как она смотрела на Натаниэля. Ей не нравится то, что он говорит. — Но она молчит. — Иногда молчание — это тоже выбор. Безопасный. Эван нахмурился, но ничего не сказал. Он знал, что сестра права. Но безопасность — это не то, ради чего они родились. И однажды им придётся выбирать. Не так, как сегодня — за обеденным столом, под защитой матриарха, — а по-настоящему. И к этому дню нужно быть готовыми. *** Приём в доме Блэков был назначен на последнюю субботу августа. Приглашение, доставленное чёрным филином с серебряным кольцом на лапе, было составлено в безупречных выражениях: Вальбурга Блэк просила Магиатов почтить своим присутствием ежегодный летний бал. Этот приём был тем событием, которое десятилетние Эвелин и Эван ожидали с любопытством, смешанным с настороженностью. Они бывали на чистокровных собраниях и раньше, но дом на площади Гриммо, 12 имел особую репутацию. Даже Альфред, который обычно находил для всего доброе слово, описывал его как «мрачноватый, но впечатляющий». А от Альберта они услышали только: «Держитесь достойно. Вы — Магиаты». Поместье Блэков на площади Гриммо встретило их темнотой и холодом, которые не могли разогнать даже сотни зажжённых свечей. Гостиная была залита светом, но этот свет был каким-то мёртвым. Высокие потолки давили, тёмные портьеры поглощали звуки, а головы эльфов-домовиков, прибитые к стене, молча скалились на входящих. Гостей принимали в большой гостиной. Вальбурга Блэк, хозяйка дома, стояла у камина в тёмно-фиолетовом платье с высоким воротом. Она была высокой, с теми же аристократическими чертами, что и все Блэки, но её лицо казалось высеченным из камня. Она приветствовала гостей по очереди, и её улыбка напоминала трещину во льду. Рядом с ней стоял Орион — молчаливый, с отсутствующим выражением лица, — а чуть поодаль трое детей. Наследник, Сириус, мальчик лет одиннадцати с растрёпанными тёмными волосами и дерзким взглядом, всем своим видом показывал, что предпочёл бы быть где угодно, только не здесь. Он то и дело поглядывал на дверь и, кажется, считал минуты до конца приёма. Его младшая кузина, Нарцисса, девочка с идеально уложенными светлыми волосами, держалась безупречно, явно гордясь своей ролью маленькой хозяйки. И между ними — Регулус. Эвелин заметила его сразу. Он стоял чуть позади брата, с прямой спиной и застёгнутой на все пуговицы мантией. Его тёмные волосы были аккуратно причёсаны, а лицо не выражало ничего — ни радости, ни скуки, ни любопытства. Идеальная маска. Эвелин знала этот взгляд. Она сама носила такой же. Пока взрослые обменивались приветствиями, дети Блэков и Магиатов оказались предоставлены друг другу. Сириус немедленно испарился — кажется, он улучил момент и сбежал в сад, пока мать отвлеклась на гостей. Нарцисса вежливо улыбнулась близнецам, сказала «добро пожаловать» и отошла чуть поодаль, к семье своего жениха. А Регулус остался. — Ты, наверное, Регулус, — сказал Эван. — Да. А вы — Магиаты. Эвелин и Эван. — Откуда ты знаешь? — Мать говорила. Она считает важным знать имена всех чистокровных семей. Эвелин и Эван переглянулись. В этом «всех чистокровных семей» было что-то тревожное. Но сам Регулус не казался опасным. Скорее — усталым. — Здесь красиво, — вежливо сказала Эвелин. — Здесь темно, — ответил Регулус. И в этот момент между ними пробежало что-то — искра понимания. Эвелин заметила, как он покосился на портрет какой-то суровой дамы, которая сверлила глазами гостей, и поняла: он видит то же, что и она. Маски. Везде маски. — У нас в поместье больше света, — вдруг сказал Эван. — И есть кальмар. — Кальмар? — Регулус на мгновение потерял свою невозмутимость. — В озере. Огромный. Мы можем показать, если когда-нибудь приедешь. Регулус чуть приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но в этот момент Вальбурга позвала его к себе. Он коротко кивнул близнецам и отошёл. Но перед тем как скрыться в толпе гостей, он обернулся — и на долю секунды его лицо перестало быть маской. На нём было удивление. И что-то похожее на надежду. — По-моему, мы ему понравились, — прошептал Эван. — По-моему, он просто никогда не видел кальмара, — ответила Эвелин. Но в глубине души она знала: дело не в кальмаре. Гости разбились на группы, и в гостиной зазвучали приглушённые разговоры. Эвелин и Эван, как всегда, держались вместе. Им было скучно, но они умели это скрывать. Эвелин изучала гостей, запоминая лица и имена — привычка. Эван просто ждал, когда всё закончится. Позже, уже в карете по пути домой, Эван сказал: «Регулус Блэк похож на нас. Он тоже носит маску». Эвелин кивнула. Она думала о том же. «Он несчастен, — повторила она. — Но он этого не показывает». «Может быть, когда-нибудь мы с ним поговорим», — задумчиво произнёс Эван. Эвелин не ответила, но запомнила. *** Летнее утро в поместье Магиатов наступало мягко, без резких красок. Солнце поднималось над серебристыми елями, и его лучи, ещё не жаркие, а тёплые, золотили верхушки деревьев. Роса лежала на траве густым серебристым ковром, и каждый шаг по ней оставлял тёмный след. Сад, ухоженный поколениями садовников-домовиков, пестрел цветами: белые лилии у фонтана, пурпурные рододендроны вдоль аллей, нежные кремовые розы, обвивающие беседку. Мрамор фонтанов, прохладный даже в жару, переливался в утренних лучах, а вода в многочисленных чашах бассейна была такой прозрачной, что казалось — она сделана из стекла. Статуи предков, расставленные по аллеям, молчали, но в их позах чудилось движение: кто-то вскинул руку в приветствии, кто-то замер с книгой, кто-то смотрел вдаль, словно ждал чего-то. Поместье возвышалось над садом — серый камень, смягчённый зеленью плюща, который карабкался по стенам до самого второго этажа. Высокие окна отражали небо, и казалось, что дом смотрит на мир сотней прозрачных глаз. Из труб поднимался лёгкий дымок — домовики готовили завтрак, и запах свежего хлеба смешивался с ароматом цветущего жасмина. Воздух был наполнен звуками: пчёлы гудели над клумбами, где-то вдалеке пела птица, и её трель рассыпалась в тишине, как стеклянные бусы. Лёгкий ветерок пробегал по кронам, и листья отвечали ему тихим, убаюкивающим шёпотом. Утро обещало долгий, спокойный день. Поместье просыпалось, готовясь к обычным заботам. И только серебристые ели, покачивая ветвями, продолжали свой вечный, неслышный разговор. Завтрак в поместье Магиатов был ранним — Альберт не терпел праздности. Солнце только поднялось над серебристыми елями, а длинный стол в малой столовой уже был накрыт. Сегодня за ним собралось больше народу, чем обычно: лето, многие родственники съехались в поместье. Альберт сидел во главе стола, как всегда прямой и молчаливый. Элла — рядом с ним. Матильда-старшая, которая в последние годы редко спускалась к завтраку, сегодня сделала исключение и теперь неторопливо пила чай, поглядывая на собравшихся. Альфред, в магловском пиджаке с заплаткой на локте, что-то рассказывал Филиппе о лондонских новостях. Филиппа, элегантная даже в утренний час, слушала брата с лёгкой улыбкой и одновременно поправляла воротник сына. Теодор, которому недавно исполнилось четырнадцать, сидел рядом с матерью и читал книгу, водя пальцем по строчкам. На вид он казался старше своих лет: сухощавый, с умными глазами и привычкой щуриться, когда думал. Он редко вступал в разговоры, но всегда слушал — внимательно, оценивающе. По другую сторону стола сидел Артур со своим выводком. Четыре рыжие головы — Катерина, Джудит, Глория и Анита — занимали целый сектор. Катерина, которой недавно исполнилось тринадцать, чинно ела овсянку, изредка поглядывая на Теодора — они были единственными когтевранцами среди младшего поколения. Джудит, десятилетняя, кормила крошками свою сову, спрятанную под столом, и делала вид, что ничего не происходит. Глория и Анита, семилетние, хихикали над чем-то, сидя на соседних стульях, и их белоснежные головы часто соприкасались от смеха, только им понятной шутки. Эвелин и Эван сидели на своих обычных местах — не в центре, но и не в дальнем конце. Им только что исполнилось одиннадцать, и они знали: письмо может прийти в любой день. И в этот момент в открытое окно влетела сова. Она несла конверты из толстого желтоватого пергамента. Совиный почтальон, не дожидаясь благодарности, сбросил письма на стол перед близнецами, развернулся и вылетел обратно в окно. Эвелин медленно взяла конверт. Он был тяжёлым. Восковая печать с гербом Хогвартса — лев, орёл, барсук и змея вокруг буквы «Х» — блестела в утреннем свете. Она провела пальцем по краю, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Эван взял свой конверт. Его лицо не выражало ничего, но Эвелин заметила, как он сжал челюсти — его единственный признак волнения. — Хогвартс, — прошептал он. — Хогвартс, — эхом повторила она. Элла всхлипнула и обняла обоих сразу. Она смеялась сквозь слёзы, прижимая детей к себе и повторяя что-то о том, как быстро они выросли. — Нужно немедленно написать Филиппе насчёт мантий, — говорила она, — нужно заказать лучшие ткани, нельзя, чтобы мои дети выглядели хуже всех... — Мама, — мягко перебила Эвелин, — тётя Филиппа здесь. Филиппа, сидящая через несколько стульев, улыбнулась и подняла чашку: — Я уже думаю о фасоне, дорогая. Не волнуйся. Они будут выглядеть безупречно. Теодор на мгновение оторвался от книги и посмотрел на близнецов. Он ничего не сказал, но его взгляд был полон спокойного интереса — так он смотрел на редкий артефакт, пытаясь понять, как тот устроен. Альберт поднялся. Он не улыбался, но его лицо — обычно холодное и непроницаемое — на мгновение смягчилось. Он подошёл к детям, положил руку на плечо Эвану и коротко кивнул Эвелин. Большего от него ждать не приходилось, но этого было достаточно. — Слизерин, — произнёс он. Это был не вопрос. Это было ожидание. — Слизерин, — подтвердил Альфред, поднимая чашку. — Но если Шляпа решит иначе — не перечьте ей. Она умнее, чем кажется. Эвелин и Эван переглянулись. Они помнили этот совет. Матильда-старшая, которая всё это время молчала, наконец опустила чашку на блюдце. Звук вышел звонким, как удар колокольчика. — Ещё два Магиата в Хогвартсе, — произнесла она. — Ваш прадед Максимилиан сказал бы: «Пусть лёд не подведёт». Я скажу проще: учитесь. Сражайтесь. Не забывайте, кто вы. Она не улыбнулась, но в её голосе звучало то, что в этой семье заменяло похвалу. Глория и Анита, которые до этого момента с трудом сдерживались, взорвались одновременно: — Вы едете в Хогвартс! Вы будете колдовать! А можно мы тоже поедем? А почему нам нельзя? — Вам ещё четыре года, — попытался урезонить их Артур. — Четыре года — это вечность! — заявила Глория. — Мы не доживём! — поддержала Анита. Артур вздохнул и обменялся взглядом с женой. Он был единственным из братьев, у кого было пятеро детей, и иногда ему казалось, что он не справляется. Но сейчас он улыбался — той усталой, тёплой улыбкой, которая появлялась у него только когда он смотрел на дочерей. Джудит, которая всё это время молча кормила сову крошками, наконец подняла глаза. Она была серьёзной девочкой, тихой и незаметной, но сейчас в её взгляде было что-то особенное. Она смотрела на письма так, будто примеряла это будущее на себя. — Вы будете скучать по дому? — тихо спросила она. Эвелин задумалась. — Наверное, — честно ответила она. — Но мы будем вместе. А значит, дом всегда будет с нами. Джудит кивнула и снова опустила глаза к сове. Она ещё не знала, что её собственное письмо придёт через год. И что её факультет — не Слизерин, не Когтевран — станет для неё испытанием. Но это будет потом. А сегодня она просто смотрела на кузин и думала о том, что Хогвартс — это большое приключение. Завтрак закончился. Все разошлись по своим делам. Эвелин и Эван поднялись в «Круг», всё ещё сжимая письма. Они перечитали их трижды, запоминая каждую строчку. Список книг, список вещей, предупреждение о мётлах. Через месяц они сядут в поезд на платформе 9¾. Через месяц их жизнь изменится навсегда. — Ты готова? — спросил Эван. — Да, — ответила она. — А ты? — Да. Они не сказали больше ни слова. Им не нужно было. *** Косой переулок встретил их шумом и суетой. В будние дни здесь всегда бывает многолюдно. Но сейчас, в июле юные волшебницы и волшебники только-только получившие свои письма поспешили сюда. Из открытых дверей лавок доносились запахи — то сладкие, то пряные, то откровенно загадочные. Ведьмы в остроконечных шляпах торговались с продавцом котлов, старый маг с длинной седой бородой рассматривал метлу в витрине, компания подростков толпилась у лавки с волшебными шутками. Пахло пергаментом, зельями, жареными каштанами и чем-то ещё — тем особым запахом магии, который ни с чем не спутаешь. Альфред, который вызвался сопровождать близнецов, шагал впереди с таким видом, будто Косой переулок был его личной вотчиной. Он был в магловском пиджаке, что заставляло некоторых прохожих коситься на него с недоумением. Альфреда это не смущало. — Итак, — сказал он, останавливаясь у входа в переулок, — что у нас по списку? Эвелин развернула пергамент: — Мантии, учебники, котёл, телескоп, флаконы, весы... — Это всё скучное, — перебил Альфред. — Давайте начнём с интересного. «Флориш и Блоттс» — лучший книжный в Британии. Первым делом они отправились в «Флориш и Блоттс» за учебниками. Книжный магазин встретил их запахом типографской краски, старой бумаги и кожи. Стеллажи уходили под потолок, и Эвелин на мгновение замерла на пороге. Она любила библиотеку поместья, но здесь было другое: здесь книги ещё не были прочитаны, они ждали своих хозяев. Эван уже деловито просматривал список, сверяясь с пергаментом. Эвелин замерла у полки с учебниками, но её взгляд тут же ускользнул в сторону — туда, где стояли книги по древним рунам и теории магии. Эван направился к секции с дуэльной магией. Альфред наблюдал за ними с улыбкой. Выйдя из книжного с тяжёлыми сумками, они направились в аптеку. Запах здесь был резкий, сложный — смесь сушёных трав, маринованных существ, чего-то кислого и чего-то сладковатого, от чего кружилась голова. Бочонки и банки громоздились до потолка, и в них плавало, пузырилось и поблёскивало нечто, явно живое. Продавец — сутулый волшебник с длинными пальцами — взвешивал ингредиенты с точностью, граничащей с искусством. Эван задержался у витрины с редкими компонентами: рог двурога, толчёный драконий коготь, шкура бумсланга. Он читал названия и запоминал, как запоминал всё, что могло пригодиться в будущем. Эвелин выбрала стандартный набор для зелий — как того требовал список. У мадам Малкин, куда они зашли за мантиями, было тихо и пахло тканью. Портниха, пожилая ведьма с добродушным лицом и удивительно быстрыми пальцами, уже знала вкусы Магиатов — Филиппа была её давней коллегой, и мадам Малкин привыкла к тому, что эта семья предпочитает качество моде. — Стандартные чёрные? — спросила она. — Или добавим что-то? Эвелин вспомнила совет тёти Филиппы: — Изумрудную подкладку, — сказала она. — И серебряную нить по вороту. Мадам Малкин одобрительно кивнула и принялась за работу. Последним местом, куда они зашли перед покупкой палочек, была лавка «Волшебное снаряжение». Здесь продавались котлы, телескопы, весы, флаконы и прочие необходимые мелочи. Эван выбрал стандартный оловянный котёл №2 и медные весы, а Эвелин — набор хрустальных флаконов, которые, как её заверили, не треснут даже при самых агрессивных ингредиентах. — Перестраховываешься? — спросил Эван. — Готовлюсь к худшему, — ответила она. Когда они вышли из лавки, солнце уже стояло высоко. Косой переулок всё так же гудел, но теперь у них было почти всё необходимое. — Осталась одна остановка, — сказал Альфред. — Самая важная. Близнецы переглянулись. Они знали, о чём он говорит. И направились к самой главной части всего этого события. Лавка Олливандера была последней остановкой в их долгом списке. Когда Альфред остановился перед неприметной дверью с выцветшей вывеской и потёртой золотой надписью «Олливандер: изготовители превосходных волшебных палочек с 382 г. до н. э.», Эвелин почувствовала странное волнение. Это место было старее, чем само Министерство магии. Старее, чем большинство чистокровных родов. Старее, чем само поместье Магиатов. Внутри было темно и пыльно. Тысячи узких коробочек громоздились от пола до потолка, и в этой тесноте было что-то сакральное — как в древней библиотеке или в усыпальнице. Воздух пах деревом, старой бумагой и магией — той самой, что дремала в каждой палочке, ожидая своего хозяина. Из глубины лавки послышался глухой грохот, а затем появился старик. Седые волосы, бледно серые глаза, которые, казалось, видели немного больше, чем следовало. На его морщинистом лице виднелась грязь, а сам он коротко откашлялся будто после взрыва. — Магиаты, — произнёс он пренебрегая приветствием. — Я помню палочку вашего отца. Дуб и жила дракона, одиннадцать дюймов, почти негнущаяся. И вашего дяди — тоже дуб, но с волосом единорога. Прекрасные палочки. Верные. Он перевёл взгляд на Эвана, и его глаза блеснули. — Начнём с вас, молодой человек. Какую руку вы используете для магии? — Правую, — ответил Эван. Олливандер достал из рукава длинную серебряную ленту с мерками и принялся измерять. Лента скользила сама по себе — от плеча к запястью, от локтя к кончикам пальцев, измеряя длину и ширину каждой фаланги, — а мастер тем временем бормотал себе под нос, перебирая коробки на полках. Первая палочка, которую он вручил Эвану, была из кедра с жилой дракона. Эван взмахнул — и стопка коробок на дальней полке разлетелась в щепки. — Нет-нет, не то, — пробормотал Олливандер, забирая палочку. Вторая — ольха с волосом единорога — даже не засветилась. Третья — ясень с пером феникса — вызвала сноп искр, но таких хаотичных, что Альфред на всякий случай отступил на шаг. И наконец, четвёртая. Олливандер достал её не с полки — из ящика, который, казалось, не открывали много лет. Палочка из тёмного дуба, отполированного до серебристого блеска, чуть длиннее обычного, с простой рукоятью. Но стоило Эвану взять её, как по древку проступил узор: тонкие, геометричные снежинки, словно вырезанные резцом на льду. Они замерцали серебром, и по лавке разлилось ровное, холодное сияние. Воздух стал холоднее — всего на пару градусов, но достаточно, чтобы Эвелин это заметила. — Дуб и жила дракона, — произнёс Олливандер, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Одиннадцать с половиной дюймов, почти негнущаяся. Но взгляните на узор. Снежинки. Я не наносил их — древесина сама проявила их, когда палочка выбрала себе спутника. Такое бывает редко. Эта палочка не для слабых духом. Она будет служить вам до тех пор, пока вы служите своим принципам. И она умеет ждать. Эван опустил палочку и провёл пальцем по геометричному узору. Снежинки на миг вспыхнули серебром и погасли. Он ничего не сказал, но его пальцы сжали рукоять крепче. — Теперь вы, мисс Магиат, — повернулся Олливандер к Эвелин. — Какую руку? — Правую. С лентой он возился дольше — будто чувствовал, что с ней будет сложнее. Первая палочка, которую он ей протянул, была из орешника с сердечной жилой дракона. Эвелин взмахнула — и стеклянная ваза на прилавке треснула. — Нет, не то, — пробормотал Олливандер, и его глаза блеснули ещё ярче. Он исчез между стеллажами и вернулся с длинной коробкой, покрытой пылью. По состоянию легко понять что её не открывали уже несколько лет, если не десятилетий. Открыл он коробку почти благоговейно, и внутри, на потёртом бархате, лежала палочка светлого остролиста с естественным серебристым отливом. Она была чуть длиннее обычного, с тонкой серебряной нитью на рукояти. Эвелин взяла её — и в тот же миг по древку проступил узор. Снежинки — но не геометричные, как у Эвана, а плавные, изящные, словно нарисованные инеем на стекле. Каждая уникальна, каждая мягко светилась голубоватым отливом. Рукоять, оплетённая нитью, более глубокого серебренного цвета, мерцала, и с кончика палочки сорвались крошечные ледяные искры, закружились в воздухе и растаяли. — Остролист, — тихо произнёс Олливандер, будто борясь спугнуть — И волос фестрала. Редчайшее сочетание. Я сделал эту палочку очень давно и всё гадал, кому она достанется. Необычайно редкое сочетание. Остролист выбирает тех, кто находится в опасности и склонен к духовным поискам. А волос фестрала откликается лишь на тех, кто заглянул в глаза смерти. Вы видели то, чего не видят другие. Или увидите. Эвелин ничего не ответила. Она смотрела на палочку — на её серебристый отлив, на снежинки, всё ещё слабо мерцающие на древке, — и чувствовала странное узнавание. Будто она держала в руках не просто инструмент, а часть себя, которую долго искала. — Снежинки, — произнесла она наконец. — Да, — кивнул Олливандер. — И у вашего брата тоже. Я не наносил их — древесина сама проявила узор. Так бывает, когда палочка находит того, кого ждала много лет. Ваш узор — плавный, как танец. Узор вашего брата — острый, как клинок. Две стороны одной магии. Две стороны льда. Альфред, стоящий у двери, не проронил ни слова, но его глаза блестели. Он помнил свою собственную покупку — помнил, как палочка легла в руку, как будто всегда там была. Теперь он видел то же самое в своих племянниках. Он расплатился, и Олливандер проводил их до двери. На прощание он задержал взгляд на близнецах и добавил: — Помните: палочка выбирает волшебника. Но то, что она выбрала вас, — ещё не ответ. Ответ в том, что вы сделаете с этим выбором. Снежинки не тают на ваших палочках. Пусть и ваша воля не тает перед лицом тьмы. Они вышли на солнечный свет всё ещё людного Косого переулка. Эвелин ещё долго чувствовала холод в пальцах — не от страха, а от той силы, которую держала в руке. А Эван, шагая рядом, время от времени касался древка своей палочки, и геометричные снежинки на миг вспыхивали серебром, словно отвечая на прикосновение. И каждый из них понимал что этот момент навсегда останется в их воспоминаниях. Чтобы не ждало их там в будущем они не отступят. *** Утро первого сентября выдалось ясным и безоблачным — идеальная погода для отъезда. Платформа 9¾ гудела, как улей. Алый паровоз «Хогвартс-экспресс» стоял у перрона, выпуская клубы пара в серое небо, и его гудок время от времени прорезал шум толпы, заставляя опаздывающих вздрагивать и ускорять шаг. В воздухе пахло углём, магией и осенними листьями, которые ветер заносил с магловской стороны вокзала. Семьи прощались. Где-то плакала мать, обнимая дочь-первокурсницу. Где-то отец наставлял сына, который делал вид, что слушает, а сам уже тянулся к вагону. Старшекурсники перекрикивались через толпу, обсуждая летние приключения. Сова в клетке отчаянно ухала, протестуя против тесноты. Кто-то уронил чемодан, и из него посыпались книги. Кто-то запустил магический фейерверк, и над платформой рассыпались золотые искры. И посреди этого хаоса шли Магиаты. Выглядели они будто с другого мира. Их было четверо: Альберт, глава рода, в тёмно-зелёной мантии с серебряной вышивкой; Элла, его жена, в элегантном дорожном плаще; Альфред, как всегда в магловском пиджаке, который вызывал у прохожих недоумение, смешанное с невольным уважением; и двое детей — Эвелин и Эван, которые шагали с прямой спиной и спокойными лицами, хотя внутри у обоих всё дрожало. Толпа расступалась перед ними. Не потому, что Магиаты были знамениты — они не были Малфоями, чьё имя гремело в газетах. Но было в них что-то, что заставляло людей оборачиваться. Может быть, осанка Альберта — прямая, как древко знамени. Может быть, холодная элегантность Эллы, которая двигалась так, будто не шла по грязному перрону, а ступала по бальной зале. Может быть, серебристые волосы близнецов, которые в утреннем свете отливали лунным серебром. А может быть, та особая аура, которую дают века чистокровной магии, — невидимая, но ощутимая. — Магиаты, — прошептал кто-то в толпе, и это слово пробежало по перрону, как рябь по воде. Эвелин не обращала внимания. Она привыкла. С детства её учили, что Магиаты не оглядываются на толпу. Толпа оглядывается на них. У вагона Альберт остановился. Он не был человеком долгих прощаний. Он положил руку на плечо Эвана — коротко, но весомо — и произнёс: — Помните, кто вы. Эван кивнул. Эвелин встретила взгляд отца и тоже кивнула. Большего не требовалось. Элла обняла обоих сразу. Она не плакала — только часто моргала, и её пальцы чуть крепче, чем обычно, сжали плечи детей. — Пишите, — сказала она. — Каждую неделю. Я буду ждать. — Обязательно, мама, — ответила Эвелин. И вот настала очередь Альфреда. Он присел перед близнецами — не как перед детьми, а как перед равными, — и достал из кармана пиджака два небольших свёртка, перевязанных бечёвкой. — Это вам, — сказал он. — В Хогвартсе пригодится. Эвелин развернула свой. Внутри лежала магловская шариковая ручка — простая, чёрная, с колпачком — и толстая тетрадь в клетку. У Эвана было то же самое, только ручка синяя. — Это чтобы писать, — пояснил Альфред. — Перья и пергамент — это, конечно, традиция, но попробуйте вот это. Гораздо удобнее. Чернила внутри, в стержне. Не нужно макать, не нужно ждать, пока высохнет. И клякс не будет. Эван взял ручку, повертел в пальцах, нажал на кнопку. Щёлк. Стержень выдвинулся. Щёлк. Стержень спрятался. На его лице отразилось то редкое выражение, которое появлялось у него только при столкновении с чем-то действительно интересным. — Она... щёлкает, — сказал он. — Да, — подтвердил Альфред. — Это маглы называют «кнопочный механизм». Очень удобно, когда нужно занять руки. Эван нажал ещё раз. Щёлк. — Я, кажется, буду нажимать на неё всё время, — признался он. — Я знаю, — улыбнулся Альфред. — Поэтому взял две. Вторая — для Эвелин, на случай, если твоя сломается. Эвелин спрятала ручку и тетрадь в карман мантии. Она не была так очарована механизмом, как брат, но оценила жест. Альфред всегда дарил им что-то магловское — книги, сладости, теперь вот ручки. Это была его манера говорить: «Мир больше, чем вам расскажут. Учитесь видеть его сами». — Спасибо, дядя Альфред, — сказала она. — Не за что. — Он помолчал, переводя взгляд с одного на другого, и его лицо стало серьёзным. — Слушайте. В Хогвартсе вы встретите разных людей. Кто-то будет смотреть на вас с уважением, кто-то — с завистью, кто-то — с подозрением. Не важно. Важно то, что вы сами о себе знаете. Вы — Магиаты. Это значит, что вы отвечаете не только за себя, но и за имя, которое носите. Но это не значит, что вы должны быть такими, какими вас хотят видеть. Будьте собой. Даже если это трудно. — Мы поняли, — сказал Эван. — И ещё. Если кто-то будет говорить вам, что маглы — это грязь... — он чуть понизил голос, — вспомните, что я вам показывал. Вспомните Лондон. Вспомните кино, кафе, книги. Магия — это дар, но не превосходство. Никогда не забывайте об этом. — Не забудем, — пообещала Эвелин. Альфред кивнул и выпрямился. Пора было прощаться. — Ну, идите. Поезд ждать не будет. Близнецы подхватили чемоданы. Альфред смотрел им вслед, и его улыбка была тёплой, но в глазах стояло что-то похожее на грусть. Он помнил, как сам впервые стоял на этой платформе. Помнил, как волновался. И он знал, что его племянников ждёт нечто большее, чем просто учёба. У вагона Эвелин обернулась. Альфред всё ещё стоял на перроне, сунув руки в карманы своего нелепого магловского пиджака. Он не махал — он никогда не махал. Просто смотрел. И этого было достаточно. — Я буду скучать по нему, — тихо сказала она. — Я тоже, — ответил Эван. — Но мы ведь не навсегда уезжаем. — Нет. Не навсегда. Они направившись в вагон. За их спинами толпа на перроне снова сомкнулась, провожая их взглядами. Двое детей с серебристыми волосами, которые шли так прямо, будто весь мир был их сценой. И никто из провожающих не знал, что эти двое только что спрятали в карманы мантий магловские ручки — символ мира, который им ещё предстояло открыть. Но они уже были готовы. Близнецы поднялись в вагон, нашли свободное купе ближе к концу поезда и заняли места у окна. Чемодан с мантиями и книгами отправился на верхнюю полку, тренировочные мечи, вместе со всем прилагающем, завёрнутые в плотную ткань, легли под сиденье. За окном проплыла платформа, замелькали дома, а потом поезд вырвался на простор, и в окне поплыли зелёные холмы. Эван достал магловскую ручку и принялся нажимать на кнопку. Щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк. — Ты собираешься делать это всю дорогу? — спросила Эвелин. — Возможно. — Я тебя заморожу. — Ты не умеешь. — Научусь. Дверь купе приоткрылась. В проёме стоял мальчик их возраста. Тёмные волосы, идеально уложенные. Мантия, застёгнутая на все пуговицы. Осанка, которой позавидовал бы любой аристократ. На лацкане поблёскивал маленький серебряный значок с гербом Блэков. Эвелин узнала его сразу — того самого мальчика, который стоял слишком прямо и не улыбался на приёме в доме на площади Гриммо. — Здесь занято? — спросил Регулус Блэк, и его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась тень неуверенности, которую он тщательно скрывал. — Нет,— ответил Эван, убирая ручку в карман. — Заходи. Регулус вошёл, аккуратно закрыл за собой дверь и сел напротив близнецов. Свой чемодан — чёрный, с монограммой Блэков — он поставил рядом с их багажом. — Ты один? — спросила Эвелин. — Без Сириуса? — Сириус уже в поезде. С друзьями. Сказал, что первокурсники — это «не его уровень». — Твой брат, кажется, не очень любит формальности, — заметил Эван. — Мой брат, — произнёс Регулус с той интонацией, которой обычно говорят о стихийных бедствиях, — любит только то, что бесит нашу мать. Эвелин не удержалась от короткого смешка. Регулус посмотрел на неё с лёгким удивлением — кажется, он не привык, что над его словами смеются. — Ты не похожа на других слизеринок, — сказал он. — Я ещё не на Слизерине. Распределение будет вечером. — Ты будешь на Слизерине. Это очевидно. — Почему? — Потому что Магиаты всегда на Слизерине. И потому что ты... — он замолчал, подбирая слова, — не выглядишь как человек, который любит Гриффиндор. Эван, сидящий напротив, чуть заметно усмехнулся и снова нажал на кнопку ручки. Щёлк. Регулус перевёл взгляд на него. — Что это? — Магловская ручка. Пишет без чернильницы. Хочешь попробовать? Регулус взял ручку с той осторожностью, с какой берут редкий артефакт. Повертел в пальцах, нажал на кнопку — щёлк-щёлк. На его лице отразилась целая гамма чувств: недоверие, любопытство, и где-то глубоко — запретный восторг. — Маглы придумали это? — спросил он. — Да. — Моя мать говорит, что маглы — это грязь, — произнёс он, но как-то неуверенно, будто пробуя эту фразу на вкус. — Но это... гениально. — Можешь оставить себе, — сказал Эван. — У меня есть запасная. Регулус уставился на него. Потом на ручку. Потом снова на Эвана. — Серьёзно? — Серьёзно. — Спасибо. — Он спрятал ручку в карман мантии с таким видом, будто ему только что вручили ключи от Гринготтса. Потом, чуть поколебавшись, достал из своего чемодана коробку. — Это сливочные ириски. Из «Сладкого королевства». Мать говорит, что сладости — это для детей. Но я всё равно взял. Хотите? Эвелин взяла одну. Эван — вторую. Регулус — третью. Некоторое время они просто сидели и жевали ириски, глядя на пролетающий за окном пейзаж. Зелёные холмы сменились густым лесом, вдалеке блеснула река. В коридоре послышались шаги и громкие голоса. Дверь купе на мгновение приоткрылась — кто-то пробегал мимо, — и Эвелин успела заметить растрёпанные тёмные волосы и очки в тонкой оправе. Следом пронёсся ещё кто-то, и голос — явно принадлежащий Сириусу Блэку — прокричал: «Сохатый, ты обещал, что в этом году мы наконец-то...» — окончание фразы утонуло в хохоте и удаляющихся шагах. Регулус проследил за ними взглядом и чуть нахмурился. — Это Сириус, — сказал он. — С Поттером. Они вечно носятся как угорелые. В прошлом году запустили навозную бомбу в учительской. Мать чуть не сожгла его письмо, когда узнала. — Ты с ним ладишь? — спросила Эвелин осторожно. Регулус помолчал. — Мы не разговариваем, — ответил он. — Он смотрит на меня и видит мать. Я смотрю на него и вижу... не знаю. Свободу, которую он выбрал. Мы оба не знаем, как говорить друг с другом. Эвелин не стала расспрашивать дальше. Она знала, что такое семейные трещины. У Магиатов их хватало. За окном тем временем начали сгущаться сумерки. Где-то впереди, за холмами и лесами, их ждал Хогвартс. — Знаете, — вдруг сказал Регулус, — моя мать очень хотела, чтобы я сидел в купе с Малфоями. Или с Паркинсонами. Она считает, что это «правильная компания». Но Малфои — зануды. А Паркинсоны только и говорят, что о квиддиче. — А мы, значит, неправильная компания? — уточнила Эвелин. — Вы — Магиаты. Этого достаточно, чтобы мать не возмущалась. Но вы ещё и... — он замолчал, подбирая слова. — Странные. — Мы знаем, — сказал Эван. — Это комплимент? — Я пока не решил. Они не заметили, как пролетело время. Разговор перетёк от кальмара к квиддичу Регулус болел за «Пушек» из Педдл, и Эван, который к квиддичу был равнодушен, слушал его с вежливым интересом ,от квиддича — к зельям, от зелий — к тому, чего ожидать от распределения. Регулус был на удивление начитан, и близнецы с удовольствием обнаружили, что он может поддержать разговор на любую тему — от истории магии до теории трансфигурации. Они расстались у выхода из поезда, когда первокурсников позвали к лодкам. Регулус, поправляя мантию, сказал: «Увидимся за столом». И в его голосе прозвучало что-то похожее на надежду. Они не ответили но кивок головой, вселил юному Блэку уверенность. Трое детей вынужденные носить маски, увидели между собой схожесть не только в этом, но и во взглядах. Ожидание и волнение оправдались. Большой зал Хогвартса встретил их морем свечей. Тысячи огней парили под зачарованным потолком, который сегодня отражал ясное сентябрьское небо — тёмно-синее, с первыми звёздами. Четыре длинных стола, за которыми сидели старшекурсники, тянулись через весь зал, и над каждым развевались факультетские знамёна. За столом преподавателей Дамблдор в лиловой мантии с золотыми звёздами смотрел на первокурсников поверх очков-половинок, и в его глазах плясали искры. Эвелин стояла в толпе одиннадцатилетних волшебников и ведьм, стараясь не выдать волнения. Её сердце билось где-то у горла, но лицо оставалось спокойным — маска, которую она училась носить с детства, сейчас была крепче, чем когда-либо. Рядом стоял Эван — внешне невозмутимый, но она чувствовала его напряжение, как своё собственное: он сжимал челюсти, и это был единственный признак того, что ему не всё равно. Чуть поодаль, в нескольких шагах от них, застыл Регулус Блэк — с идеальной осанкой и побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в край мантии. Профессор Макгонагалл поставила перед первокурсниками старый, потёртый табурет, а на него — Распределяющую шляпу. Зал замер. Шляпа дёрнулась, широкий провал её рта приоткрылся, и она запела — скрипучим, надтреснутым голосом, разносящимся эхом под высоким потолком: «Давным-давно, в начале всех начал, Меня Годрик Гриффиндор с себя снимал...» Эвелин почти не слушала слова песни. Она смотрела на шляпу и думала о том, что через несколько минут этот древний артефакт будет на её голове. Будет рыться в её мыслях. Будет знать о ней то, чего она сама о себе не знает. Распределение началось. Макгонагалл разворачивала длинный свиток пергамента и вызывала имена в алфавитном порядке. Первокурсники один за другим поднимались на табурет, надевали шляпу и отправлялись к своим столам. Гриффиндор, Пуффендуй, Когтевран, Слизерин — четыре слова, четыре факультета, которые делили жизни на четыре части. — Блэк, Регулус! Регулус вздрогнул. На мгновение он замер, и Эвелин заметила, как он бросил быстрый взгляд в сторону стола Гриффиндора — туда, где сидел Сириус. Старший брат смотрел на него в упор, и на его лице не было ни насмешки, ни поддержки — только странное, напряжённое ожидание. Регулус вскинул голову, подошёл к табурету и сел. Шляпа опустилась ему на голову, скрыв лицо до подбородка. Через несколько секунд она выкрикнула: «СЛИЗЕРИН!» Регулус снял шляпу и пошёл к столу, над которым развевалось зелёное знамя. Сириус демонстративно отвернулся и что-то громко начал говорить Джеймсу Поттеру, но Регулус этого уже не видел — он смотрел только вперёд, и его лицо было непроницаемым. Распределение продолжалось. Шеклболт, Эдвард — Слизерин. Ронбинс, Лилия — Пуффендуй. И наконец настала их очередь. — Магиат, Эван! Эван шагнул вперёд. Он не смотрел по сторонам — только прямо перед собой. Альфред говорил ему когда-то: «В бою не оглядывайся — теряешь время». Но это был не бой. Это был выбор. Он сел на табурет. Шляпа опустилась ему на голову, и мир вокруг исчез — остался только голос, звучащий прямо в сознании. — Хм-м, — раздалось у него в голове. — Магиат. Я распределяла твоего отца, и его брата, и многих до них. Все они были на Слизерине. А ты…. я вижу ум, огромный ум, терпение и амбиции…. Эван напрягся. — Но..? — Но я вижу и такую храбрость, которой позавидуют многие Гриффиндорцы. О нет. Храбрость. — Ты готов защищать, не нападая, — продолжала шляпа. — Ты готов стоять до конца не ради славы, а ради тех, кто тебе дорог. Это редкое качество. Это качество гриффиндорца. — Нет, — мысленно произнёс Эван. — Я не гриффиндорец. — Ты уверен? Я вижу твои мысли, Эван Магиат. Я вижу, как ты готовишься к войне, хотя война ещё не началась. Я вижу, как ты тренируешься, чтобы защитить сестру. Я вижу твою отвагу. — Это не отвага. Это долг. — Долг и отвага часто идут рука об руку. Ты мог бы стать великим гриффиндорцем. ГРИФФИНДОР! Эван похолодел. Это слово прозвучало не только в его голове — он услышал его словно со стороны, словно эхо, разносящееся по залу. Гриффиндор. Катастрофа. Отец не простит. Вся легенда, которую они с сестрой строили годами, рухнет в один момент. И, что ещё хуже, он окажется на другом факультете, чем Эвелин. Он не стал спорить. Не стал уговаривать. Вместо этого он закрыл глаза, сосредоточился — так, как учил Альфред, — и направил свою магию вниз, к шляпе. Холод побежал по венам, Ледяной Клинок, ещё не полученный, но уже чувствующий зов, отозвался где-то глубоко внутри. Он представил себе холод — тот самый холод, что течёт в крови Магиатов. Представил, как он поднимается от сердца к макушке, как касается старой ткани. Шляпа вздрогнула. — Что... — начала она и осеклась. А потом её голос изменился — в нём появилась нотка изумления. — Ах, вот оно что. Ты действительно этого хочешь? Ты понимаешь, что выбираешь не просто факультет, а путь? — Понимаю, — твёрдо ответил Эван. — Я хочу на Слизерин. — Что ж, — голос шляпы прозвучал задумчиво, почти уважительно. — Ты знаешь, что делаешь. Пусть будет СЛИЗЕРИН! Эван снял шляпу. Никто не заметил паузы между «Гриффиндор» и «Слизерин» — или сделал вид, что не заметил. Только Дамблдор чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Эван пошёл к столу Слизерина, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то у горла. Он сел рядом с Регулусом, и тот чуть заметно кивнул ему — жест, который значил больше, чем слова. Эван переглянулся с Эвелин. Она слегка нахмурилась. Они обсудят. Определенно точно обсудят. — Магиат, Эвелин! Она вышла вперёд. Зал поплыл перед глазами — она видела только табурет, только шляпу. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все. Она села. Шляпа опустилась, и мир исчез. — Эвелин Магиат, — голос шляпы звучал вкрадчиво и заинтересованно. — Очень, очень интересно. Твой брат только что заставил меня изменить решение. Ты такая же, как он: храбрая, умная, верная. Гриффиндор подошёл бы тебе идеально. — Я знаю, — мысленно ответила она. — Но я хочу на Слизерин. — Почему? Почему вы оба так упорно отвергаете то, что вам подходит? — Потому что мы должны быть вместе. И потому что... — она помедлила, подбирая слова, — потому что Слизерин — это маска, которая нам нужна. Пока. — Маска, — повторила шляпа. — Ты понимаешь, что маска может прирасти к лицу? — Понимаю. Но у меня есть те, кто не даст мне забыть, кто я на самом деле. Шляпа замолчала на несколько секунд. Эвелин чувствовала, как она копается в её мыслях, перебирает воспоминания — тренировки с Альфредом, разговоры с Альбертом, приёмы у Блэков, где она училась носить маску. — ГРИФФИНДОР! — громко объявила шляпа. Эвелин замерла. Всего на мгновение. А потом она сделала то же, что и Эван: закрыла глаза, сосредоточилась и направила свою магию вниз. Холод — глубже, сильнее, чем у брата. Она не угрожала — она показывала. Показывала свою волю, свою решимость. Лёд, который тек в её крови, коснулся старой ткани, и шляпа на мгновение умолкла. А потом расхохоталась — тихо, так, что слышала только Эвелин. — Вы двое невыносимы, — произнесла она. — Ты понимаешь, что только что сделала? Ты использовала магию, которой ещё не владеешь, чтобы заставить древний артефакт передумать. Ты понимаешь, что это сила, которая пугает даже меня? — Понимаю, — ответила Эвелин. — Поэтому я и хочу на Слизерин. Мне нужно научиться её контролировать. — Что ж, — вздохнула шляпа. — Я уважаю твой выбор, дитя. СЛИЗЕРИН! Эвелин сняла шляпу. Ноги дрожали, но она заставила себя идти ровно. Села рядом с Эваном и Регулусом. Трое первокурсников за столом, над которым развевалось зелёное знамя. — Гриффиндор? — прошептал Регулус. — Она сказала «Гриффиндор»? — Послышалось, — спокойно ответил Эван. — Определённо послышалось, — подтвердила Эвелин. Регулус перевёл взгляд с одного на другого, но ничего не сказал. Он уже начинал понимать, что с этими двумя всё не так просто. Дамблдор поднялся для приветственного слова, но Эвелин уже не слушала. Она смотрела на Эвана, и он смотрел на неё, и между ними пролегло молчаливое понимание: они сделали это. Они выбрали свой путь. И теперь им предстояло пройти его вместе. Они были ещё на шаг ближе к тому будущему обтянутому тёмным дымом. Но это лишь подтолкнуло их к силе, чтобы противостоять тому что грозилось уничтожить их семью. Похоже шляпа все же была права. Они действительно настоящие Гриффиндорцы.