Хворь

— Пойдём, пойдём, — засуетился аббат Фергно. — Пони оставим в сарае за трапезной. Там у нас козочки, сено найдётся… Бедная животина, вымокла вся. Мор повела пони за ним. Я болтался у её бедра, исследуя двор своим не-зрением. Монастырь внутри оказался больше, чем снаружи. Длинные сараи, деревянные постройки, в центре — тот самый дом с каменным основанием. Всё мокрое, тёмное, тихое. — Как зовут пони? — спросил аббат. — Нонин. Аббат улыбнулся и покивал, как будто это имело смысл. Я фыркнул. — «Маргаритка»? Серьёзно? Пони, словно услышав меня, всхрапнула и вскинула голову, почти по-собачьи отряхнувшись. Совсем не по-цветочному. — А где все? — спросила Мор, оглядываясь. — Спят, — ответил Фергно. — Поздно уже. Ночь на дворе. — Врёт, — сказал я в пустоту. Ничего, я давно уже привык говорить сам с собой. — Или не договаривает. Сарай оказался маленьким. Мор поморщилась, когда вошла. Должно быть, запах был так себе; хвала богам, я его не чувствовал. Хоть что-то выгодное в том, чтобы быть холодным оружием. Нонин обрела временный приют в стойле рядом с двумя козами, которые посмотрели на неё с презрением, свойственным всем козам с начала времён. Мор обтёрла пони соломой, потрепала её по холке, что-то шепнула в лохматое ухо и вышла вслед за аббатом. — Пойдём, дитя, — Фергно семенил впереди. — Согреешься, поешь горячего. Ты, я вижу, совсем замёрзла. Трапезная оказалась длинным низким помещением с грубыми деревянными столами и скамьями. В очаге у дальней стены тлели угли, и аббат сразу же принялся их раздувать, подкидывая щепки и сухие поленья. — Садись, садись, — махнул он в сторону скамьи. Мор села. Сняла промокший плащ, повесила на спинку, поближе к теплу. Меня она положила поперёк бёдер, одной рукой на ножнах, второй рукой ослабляя шарф так, чтобы освободить рот. Перчатки она не сняла, а плечи держала настороженно приподнятыми. В трапезной стало светлее от огня. Фергно поставил перед Мор миску с кашей и хлеб. Сам сел напротив, подперев щёку ладонью, и смотрел на неё с доброй, усталой улыбкой. Он оказался намного моложе, чем показался мне вначале. Может, лет сорока пяти. Его старила ранняя лысина, а оставшиеся волосы оказались жиденькими и светлыми. Видок у него был мышиный и невзрачный, зато нос — выдающийся, красный и мясистый. — Из какого ты рода, девочка? — Из простого, — Мор отправила в рот ложку каши. — Из какого простого? У тебя выговор… — он прищурился. — Ты с запада? С островов? — Из Эйре, — сказала Мор. — Но давно уже здесь. — Из Эйре, значит, — аббат кивнул. — Знаешь, основатель этого монастыря был из Эйре… Ты ведь знаешь про Колумба? О нет. Только не проповеди. Верните меня обратно к моему старику-язычнику в могилу. Мор орудовала ложкой, не поднимая глаз и не отвечая. — Как тебя зовут, дитя? Чавканье в ответ. — Ну как-то мне надо тебя называть, верно? — Фергно улыбнулся, разведя руками. Улыбка у него была хорошая, открытая и слегка извиняющаяся. — Мор, — буркнула она. — Хорошее имя, легко запомнить. Что ж ты, Мор, по ночам одна ездишь? Родители знают? Тишина. Ложка скребла по миске. — Ага, — кивнул Фергно, будто она ответила. — Сиротка, значит. Ну, царствие им небесное. А муж? Мор на мгновение подняла глаза и снова уткнулась в миску. — Нет мужа, — сам себе ответил аббат. — Понимаю. Не до того сейчас. Ну да время, да? Раньше-то как, в тринадцать уже женились, а теперь девки замуж не спешат, ждут, оно и хорошо… Время еще такое неспокойное, — он вздохнул. — Вон на востоке саксы прут, на севере пикты шумят, а по островам вообще неясно, что творится. Ты с Мулэ когда уезжала? Молчание. — А на Скайе* была? Говорят, там этой весной ярмарка хорошая была… — он помолчал, ожидая ответа. — Или это мне брат Финтан врал? Он любит приукрасить. Бывало, придёт с рыбалки и расскажет, что селёдку руками ловил, а она, главное, размером с локоть. Ну я ему верю, конечно, а чего ж не поверить? Грех брату не верить. Мор, кажется, поняла, что отвечать необязательно, и сосредоточилась на хлебе. — Не была, понятно. Ну, может, и к лучшему. Там тоже неспокойно. Говорят, разбойники объявились, изгнанники какие-то. А куда путь держишь-то, если не секрет? Далеко ли собралась? Он больше не ждал ответа. Я уже выл, сам не зная, от смеха или от простого человеческого: — Боги, заткни его! Просто берёшь — и навершием, вот прям костью, прямо ему в его это болтливое еб… Мор снова убрала руку. — Далеко, видать. Кто ж по ночам-то ездит? Осенью-то! В дождь такой! — он покачал головой. — Храбрая, значит. Или отчаянная. Или просто делать нечего. Он вздохнул и поднялся. — Ладно, пытать не буду. Да ладно. — А в обитель зачем пожаловала? Помощь, говоришь? Мор доела кашу, отодвинула миску и посмотрела на аббата в упор. Видимо, он наконец задал нужный вопрос. — Вы ищете кого-то, кто разбирается в… нечисти, — сказала она. — Я разбираюсь. — Ага, конечно. «Ты», — не мог не вставить я. — К твоим услугам, кстати. Я всё ещё тут. Твой меч. Говорящий меч. Прямо здесь. Фергно молчал долго. Потом перекрестился и убрал руки со стола. — Нечисть, говоришь, — повторил он тихо. — А не боишься, девочка, что я тебя приму за нечисть? Приходишь в святой дом до петухов. Прячешь лицо. Вся какой-то грязью перепачкана, но я-то не слепой: я вижу, какая ты красавица на самом деле. Ну? Что скажешь? Я похолодел. Она немного вытащила меня из ножен, и я постарался не издать ни звука. — Скажу, — ответила Мор, — что каша была вкусной. А если вам не нужна помощь — скажу «до свидания». Она поднялась, подхватывая плащ. Я мысленно присвистнул. Ну и характер. Фергно вскинулся: — Постой. Не обижайся, дитя. Если ты можешь помочь… Я… я не поэтому спросил. Просто… — Просто вы боитесь, — перебила его Мор, не оборачиваясь. Она указала пальцем на угол трапезной, где густели тени. — Там, в углу. Миска с молоком и миска с медом для Соседа, верно? Я подумала, что для кошки, но кошкам не дают мед. Вы надеетесь задобрить того, кого не может прогнать ваш крест. В углу и правда стояли две миски. Я их не заметил. Болтовня Фергно отвлекла меня, но не её. — Умница, — выдохнул я мысленно. Фергно побледнел так, что стал похож на покойника. Его челюсть мелко задрожала. — Откуда… — Тот, кто может навредить монахам, молока не пьет. Аббат тяжело сглотнул, и его подозрительность сменилась надеждой. Он подошел к очагу, подбросил дров. Огонь вспыхнул ярче, осветив его лицо — худое, измождённое, с тёмными кругами под глазами. Мор снова села, на сей раз на край стола. — Как похолодало, — начал он, глядя в огонь, — захворал брат Комгалл. Проснулся утром и не смог встать. Думали, устал, переработал. Он у нас за скотиной смотрит, дело тяжёлое. Ну, оставили в келье, велели отдыхать. Мор слушала, не перебивая. Я тоже слушал. — На следующий день слёг брат Аэд. Тоже утром не встал. Потом ещё двое. А потом… — Фергно замолчал, сглотнул. — Потом они начали умирать. — От чего? Как? — Не знаю, — голос Фергно дрогнул. — Нет у них ни жара, ни кашля, ни язв. Не рвёт их, не поносит. Просто… слабеют. Лежат, спят, едва дышат. Есть не просят. Пить — тоже. Мы вливаем воду силой, а толку… — Сколько умерло? — Двое. Остальные пока живы, но… — он махнул рукой. — Лежат. Тают на глазах. Мор молчала. Я тоже молчал, переваривая услышанное. — Лекари среди вас есть? — спросила она наконец. — Есть, конечно. Мы образованные. Но как стало хуже, я велел с Мулэ позвать местного… — он явно сглотнул какое-то мерзкое-премерзкое для святого мужа словечко, вроде «колдуна», «травника» или даже — на что я особо не надеялся — «друида». — Так он руками развёл. Говорит: не знаю такой хвори. Может, порча, говорит. Может, демоны. — И вы поверили? — А ты бы не поверила? — Фергно обернулся к ней, и его глаза блеснули. — Здоровые мужики, вчера ещё дрова кололи, а сегодня лежат как младенцы в колыбели. Мор подошла к окну. За мутным бычьим пузырём ничего не было видно — только тьма. — Можно на них посмотреть? — спросила она. — Сейчас? Ночью? — Время дорого вам обходится. Аббат подумал и кивнул. — Пойдём. Только тихо. Мор сунула меня за пояс и шагнула к двери. Я успел заметить, как Фергно перекрестился ей вслед. То ли от страха, то ли на удачу. Мы вышли во двор. Мор зябко повела плечами и сжала меня крепче. — Ну и что ты думаешь? — спросила она шёпотом. — Пока ничего, — честно ответил я. — Надо посмотреть на больных. И на то, где они лежат. — Думаешь, что-то в кельях? — Думаю, что если бы это была обычная хворь, лекарь бы её узнал. А раз не узнал… — я замялся. — Может, отрава. Может, вода испорчена. Может, еда. Спроси, что они все ели в тот день. Ели они ячменную кашу, хлеб и рыбу, что утром наловили, как и всегда. Мы подошли к длинному строению. — Здесь, — шепнул он. Он толкнул дверь, и мы зашли. Мор поморщилась — значит, снова воняло. А еще было очень тихо. Вдоль стен стояли узкие лежанки. На пяти из них лежали люди. Они спали, глаза их были закрыты. До самых ушей они были укрыты шкурами. Мор подошла к ближайшему, а Фергно подсветил лампой с горящим жиром, прикрывая пламя ладонью. На лавке лежал, свернувшись, совсем юный парнишка с редкой рыжеватой бородкой. — Брат Аэд, — сказал Фергно из-за спины. Мор присела на корточки, всмотрелась в лицо. Я всматривался вместе с ней. Ничего. Ни ран, ни сыпи, ни слёз, ни пены, ни судорог, ни кашля, как аббат и говорил. Только жуткая меловая бледность. — Аэд, — позвала Мор тихо. — Ты слышишь меня? Он не ответил. — Кто эти двое, что умерли? Где они лежали? — Брат Брендан вон там лежал, — Фергно указал на пустую лежанку у окна. — А брат Комгалл, что первым умер, в другом доме. — Отведите меня туда. Мы вышли. Фергно повёл нас к отдельной пристройке у самой стены. Хижина была маленькая, меньше сарая, что был у коз, с покосившейся дверью. — Здесь, — сказал он, отворяя дверь. — После того как он упокоился, мы тут всё убрали. Подумали: может, зараза какая… Внутри было пусто. Солома на полу да деревянный крест на стене. Мор вошла, огляделась, присела потрогать солому и понюхать углы. Интересно, что она искала? Чёрную плесень? Или проделки духов? Пука* любит метить границы, но, насколько я знаю, крестов боится, да и смерть бы подстроил повеселее. Мор задумчиво промычала и поставила локти на колени. — Идеи? — шепнула она. — Спроси, кто убирался здесь после смерти, — шепнул я. — И как он себя чувствует. — Кто убирался тут? — Я, — сказал Фергно. — Я сам. Не хотел братьев пускать, боялся… — И ничего не нашли? Ничего странного? Аббат покачал головой. Мор поднялась. Лицо её в свете лампы казалось вырезанным из кости — острое, бледное, сосредоточенное. — Я останусь здесь до утра, — сказала она. — Посмотрю на них ещё, когда рассветёт. Спокойной ночи, аббат Фергно. Аббат открыл было рот, но потом перекрестился и ушел. Мы остались одни. Наконец-то. Мор, закутавшись в плащ, упала на задницу у стены так, что ножны стукнули о солому, и закрыла глаза. — Эй? Ты как? — спросил я тихо. — Устала, — ответила она шёпотом. — Спать хочу. — Поспи. Я постерегу. Она фыркнула. — Меч-сторож. Ну-ну. — Я серьёзно. Ты меня держишь — я вижу и слышу. Если кто подойдёт — разбужу. — А это удобно. — Для тебя — всё что угодно. Зачем я это сказал. Почему я такой. Она чуть ослабила хватку, но руку не убрала. — Ну и как тебе монастырское гостеприимство? — прочистил воображаемое горло я, издав на деле скрип о ножны. — Аббат добрый. — Ага. И это плохо. — Почему? — Добрые люди слишком поздно замечают плохие вещи. Слишком заняты тем, чтобы быть добрыми. Мор хмыкнула, но спорить не стала. Я почувствовал, как её пальцы расслабились, дыхание стало ровным — она уснула. Быстро, как человек, который весь день рыл могилу, чтобы достать болтливый меч, весь вечер мок под дождем в дороге, а утром его не ждет ничего хорошего. Я остался один в тишине. Слушал ночь. Где-то скрипнула дверь. Где-то молился аббат Фергно. Где-то лежали пятеро живых мертвецов. Что-то здесь было не так. Утро покажет. Примечания: Нонин (ирл. Nóinín) — «маргаритка». Распространённое уменьшительно-ласкательно от nóin («цветок, маргаритка»). Скай (гэльск. Skye) — остров к северу от Мулла. В VII веке здесь жили как гэльские поселенцы Дал Риады, так и пиктские общины. Пука (ирл. púca) — дух или оборотень ирландского фольклора, способный принимать облик животного. Часто считался проказливым, но не всегда злым.