Сумасшедшая

Пока монастырь спал, у меня было время подумать. Обычные размышления обычного говорящего меча: во что превратилась моя жизнь и в какой именно момент боги решили, что будет забавно подкинуть меня в руки восемнадцатилетней девчонки. Чем дольше я думал, тем отчётливее понимал: дело не во мне, дело в ней. Она слишком легко меня приняла. Я, конечно, очарователен, но даже в моё время, когда магия была не в диковинку, люди не реагировали на говорящий клинок так. Были страхи, были обряды, были вопросы. Я ведь не котелок, который можно приторочить к седлу и утащить с собой! Мор же просто схватила меня и пошла по своим делам. Почему? Она уже встречалась с чем-то подобным? С Добрым Народом, с их колдовством, с говорящими оленями, собаками и деревьями? Или она в настолько глубоком отчаянии, что её даже говорящий меч не смог пронять? Или она просто сумасшедшая? Точно сумасшедшая, раз полезла в монастырь, полный странных мужиков, чтобы спасти их от неизвестной хвори. Какое ей до этого дело вообще? Она весь путь из Эйре сюда проделала для этого? Зачем? И что это за хворь может быть? Испорченное зерно? Но тогда бы все болели! Да и аббат подкармливает Соседа, как будто ждёт набега из Холмов. Я перебирал варианты, пока мыши шуршали в соломе, и к утру решил, что, как только Мор проснётся, я буду строг, я задам ей вопросы, я выведу её на чистую воду и… Утро распорядилось иначе. Крик петуха пробился сквозь щели в стене, и Мор проснулась, резко, как кошка, почуявшая чужака. Чёрные косы растрепались за ночь, уголь ссыпался, стёрся и размазался, сделав её лицо сероватым в тусклом свете утренних сумерек. Она огляделась, словно не сразу поняла, где она, и потянулась к мечу. Я тут же оживился: — Как спалось? Мор вздрогнула. — Нормально, — ответила она и потёрла глаза. — Как прошла ночь? — Тихо. Здесь много мышей, и неудивительно, учитывая, что тут по углам стоят мёд с молоком. Но я о другом подумал. Ты до сих пор ничего мне о себе… Она разжала пальцы и потянулась, разминая шею. Если бы у меня были руки, я бы придушил её. Она точно знала, что делала. Нельзя же так с живым предметом! — ЭЙ! Я всё ещё тут! У меня есть вопросы! Ты не сможешь отмалчиваться вечность! Эй! Мор! МОР! Мы вышли во двор. Вернее, она вышла во двор, пока я болтался у неё на поясе, вибрируя от негодования. Просто меч, который она не считала нужным слушать. Во дворе молодой монах колол дрова. После каждого взмаха топором он тяжело выдыхал, по его бледному лицу катился пот, ряса на его широкой груди была насквозь мокрой. Он заметил Мор, выпрямился, вытер лоб рукавом и улыбнулся, широко и открыто. Я приготовился к неприятностям. — Доброе утро, сестра! — окликнул он приветливо. Мор не ответила. Только сжала мою рукоять, натянула шарф выше и обошла его по такой широкой дуге, будто между ними лежала выгребная яма. Он проводил её взглядом, удивлённо моргнул и снова взялся за полено. — Это что сейчас было? — спросил я. — Ничего, — отрезала Мор. — Ты уверена? Если ты собираешься разобраться в том, что тут происходит, хорошо бы его расспросить. Вдруг он знает что-то… — Разберусь без твоих советов. — О. Разумеется. Забудь, что я вообще разговариваю. Я с достоинством замолчал. Она дошла до колодца, с грохотом открутила ручку, и ведро ударило о воду. Смыв уголь и утреннюю сонливость, Мор вытерлась рукавом и, наконец, снова посмотрела на меня. Вздохнула, будто делала одолжение, и сжала пальцы вокруг костяной рукояти. Она молчала. Я молчал. Мы молчали. Её большой палец скользнул по огаму на моей рукояти, и я сдался: — Если ты не собираешься продать меня в ближайшей кузнице на подковы и дверные петли, нам надо узнать друг друга лучше. Воин, что не доверяет своему мечу, умирает быстро и глупо. Мор сжала зубы и снова натянула на лицо шарф, а на бледные ладони — перчатки. — Я знаю. — Хорошо, что знаешь. Хорошо бы ещё про это помнить. — …ладно. Хочешь правды? — вздохнула она и выдавила через силу. — Я не люблю идиотов. Знаешь, вот этих, которые улыбаются и норовят помочь. — И что плохого в хорошем отношении? — Мне как-то спокойнее одной. Без хорошего отношения. Без любого отношения, — буркнула она, оглядывая монастырское подворье. Всё ещё стучал топор и слышался треск брёвен. — Если тебе так проще, считай это моей причудой. Когда-то я знал воина, что взял себе гейс, который запрещал ему открывать двери. Однажды он его нарушил, потому что в доме у него начался пожар, а дверь открыть было некому. Сделав всего пару шагов, он встретил свою смерть: на голову ему упала балка. Его слуги тоже считали это его «причудой». — Ладно, как скажешь, — нехотя скрипнул я ножнами. — Он бледный, кстати. И тяжело дышит. Ты заметила? Мор замерла. — Что? — Монах. С топором. Может, тоже заболел? Мор повернула голову в сторону, где разносились удары топора, и перемялась с ноги на ногу. После своей выходки она явно не спешила возвращаться и начинать приветливую беседу. — Раз уж ты шарахаешься от каждого встречного, займись хоть делом. Проверь скот. — Скот? — Коров, коз, овец, что у них тут есть. Если это проделки Соседей, следы часто видны не на людях, а на хозяйстве. Странные следы, странное поведение, молоко скисает без причины, сливки синеют, яйца тухнут и всё такое. Она помолчала, потом коротко кивнула. — Это разумно. — Да, — сказал я как можно небрежнее. — Удивительно, правда? Я не только хорош собой. Мор пошла к хлеву. Нонин встретила её печальным вздохом, как будто за ночь успела постичь всю тщетность бытия в компании монастырских коз. Мор потрепала пони по холке и принялась за дело. Я наблюдал, как она молча и деловито перебирает шерсть, заглядывает за уши, осматривает рога, копыта, шею. Она делала это без брезгливости и без суеты, как человек, который не раз уже возился с живностью. Один особенно наглый козёл попробовал боднуть её в бедро, но Мор поймала его за рог, перевернула на спину и начала осматривать. Козёл так растерялся, что притворился околевшим. Следов не было. Ни узоров в шерсти, ни плетений, ни подвязанных колокольчиков, ни лент, ни веночков из травы, ни прочей дряни, которой Добрые Соседи любят помечать то, что считают своим. Овцы были самыми обыкновенными: грязными, заспанными, с репейником в боках и клопами в шерсти. Единственная монастырская корова выглядела несчастной, но не зачарованной. — Ну? — спросил я, когда Мор наконец выпрямилась. Она стояла, уперев руку в бок, и с разочарованием разглядывала животных. — Не то, — сказала она. — Не то в смысле «я зря мокла под дождём ради кучки больных монахов»? Мор сняла с изгороди ведро, перевернула его, села и мрачно уставилась в солому под ногами. — Слушай, — сказал я после долгой паузы. — А может, нам просто убраться отсюда? Ты сделала что могла. Кашу поела, на коз посмотрела. Честь спасена. — Не могу, — она покачала головой. — Я пришла помочь. — Ну, не получилось — не получилось. Не ты же их в могилу сводишь. — Я не знаю, что их сводит. И это бесит. — Мне начинает казаться, что это твоё обычное состояние. Мор фыркнула, но без веселья. Потом она поднялась, с раздражением швырнула ведро обратно и пошла к дому, где лежали больные. — Опять? — Опять. — Думаешь, что-то изменилось? Ты же уже смотрела на них. — Ночью. В темноте. И после дороги. Может, я что-то пропустила. — Отлично. Обожаю бессмысленные повторения. Это моя любимая часть расследований. Во дворе стало оживлённее: из трапезной тянуло дымом, кто-то тер щеткой котел, кто-то нёс корзину с репой, горбатый старик звонил в колокол у молельни с таким видом, будто и сам предпочёл бы ещё часок полежать в тёплой постели. Никто не задерживал на Мор взгляда дольше, чем следовало. У дверей дома нас нагнал аббат Фергно. — Ты уже на ногах, дитя, — сказал он, запахивая плащ на груди. — Я как раз собирался звать тебя к хлебу. — Потом, — отрезала Мор. — Сначала хочу ещё раз взглянуть на больных. На этот раз в келье уже не было ночной жути, но лучше от этого не стало. Утренний серый свет сделал всё ещё более жалким: узкие лежанки, сбившиеся шкуры, миски с недоеденной похлёбкой у стены, мокрая тряпка на полу. Мор подошла к ближайшей лежанке и опустилась на корточки. Под шкурами лежал тот самый юнец, брат Аэд. Днём он казался ещё моложе, чем ночью. Пухлая верхняя губа, прозрачная кожа на висках, рыжеватый пушок на щеках. Не монах, а мальчишка, который должен был гонять гусей, а не умирать в святом доме. Мор натянула рукава на перчатки и подняла его руку. Длинные пальцы, грязноватые ногти, синеватые жилки под кожей. Ни укусов, ни синяков не было. Она перешла ко второму. Потом к третьему. Я начинал злиться. Не на Мор даже, а на саму эту дрянь. Я не любил невидимых врагов. Волка можно ткнуть копьём. Сакса можно ткнуть копьём дважды. Римлянина можно ткнуть копьем, отпинать и размолоть его кости колесницей. А это? Как с таким бороться? И главное, зачем? — Ну? — спросил я, когда Мор закончила со всеми. — Есть великие открытия? Она прикусила губу, взяла край покрывала у ближайшего и дёрнула его вниз, оголив плечи и грудь. — Эй, — пробормотал аббат. — Дитя… — Тихо, — сказала Мор. Фергно затих. Я всматривался вместе с ней. Рёбра проступали резко. Ключицы торчали. На груди кожа была тонкая и серая. Мор снова проверила всех. Все выглядели так, как будто их морили голодом. — Аббат, — сказала она наконец. — Они всегда были такими тощими? Фергно моргнул. — Так… они же не едят ничего. Конечно, похудели. — Вы же говорили, что болезнь началась, как похолодало. Это совсем недавно случилось, недели две назад. Аббат подошёл ближе. — Ну… Они монахи. У нас посты. Работа. Кто-то всегда худее, кто-то крепче… — Фергно почесал лысеющую макушку. — Но, если признаться, они сильно похудели, да. Брат Колум в кузнице работал, пока она не обвалилась. А как умер, так его один человек на руках вынес. Аббат перекрестился. Я пытался вспомнить хоть что-нибудь похожее. Войны, осады, дурную воду, ядовитые грибы, женщин из курганов, которые улыбались слишком ласково. Мысли скользили, как угри в мутной воде. Мор раздражённо постучала по мне пальцами, шумно выдохнула носом и отошла к окну. Между мокрых построек брели два пожилых монаха с вёдрами. Оба двигались медленно, но твёрдо. Фергно заметил, куда она смотрит. — Старики у нас крепкие, — сказал он с кривой улыбкой. — Им всё нипочём. А вот молодые… Он осёкся. Мор повернулась к нему так резко, что я почувствовал это движение всем клинком. — Что? — Ничего, — сказал аббат. — Просто язык мой длиннее ума. Но я уже насторожился. — Спроси, — сказал я тихо. — Не отпускай это. Мор медленно подошла ближе. — Значит, болеют только молодые? А кто-нибудь из старших? — Нет, — ответил Фергно сразу. Потом нахмурился. — Нет. Никто. Брат Киран из всех был самым старшим, ему было около сорока. Он горцем был, они из камня сделаны. Я вспомнил шатёр после битвы. Молодого воина, который клялся, что встретил в лесу девушку с глазами как мёд. Вспомнил короля, который три ночи подряд исчезал из лагеря, а на четвёртую не смог подняться с постели. Вспомнил себя, юнца на двух ногах. В ночь Бельтайна я хватал смеющуюся девушку за зелёный подол и шептал в её белые плечи что-то грязное и сладкое, когда мы рухнули в обнимку в вереск. После бурной ночи я спал трое суток. Когда пришёл в себя, наставник отхлестал меня ореховым прутом до крови и сказал: «Не лезь в лес, если твоё хозяйство громче твоего разума». Я тогда злился. Думал, что старик боится, что я перепорчу всех деревенских девок. А теперь… Мне стало очень не по себе. — Расскажи мне о них, — сказала она. — О тех, кто заболел. Фергно побледнел. — Зачем тебе это? — Затем, что я пока ничего не понимаю, — отрезала Мор. — А если вы хотите, чтобы я продолжала пытаться, начните отвечать. Я чуть не замурлыкал. Вот за это я её и уважал. Ну, не только за бедро, конечно. Хотя и за него тоже. Он поколебался, но всё же начал. Брат Комгалл раньше был дружинником у какого-то мелкого короля на большой земле. После гибели господина пришёл в монастырь с кровью на руках и просьбой дать ему новое имя. Киран служил в доме знатного человека, выполняя работу, о которой говорить стыдился, а потом бежал. Колум был из хорошей семьи, но за ним тянулась дурная слава, о которой Фергно говорил так уклончиво, что даже мне стало всё ясно. Аэд и его брат были сиротами, красивыми, тихими, пришли в монастырь еще детьми и вечно таскались за Комгаллом, как утята. — И все мужчины, — тихо добавила Мор. — Это мужской монастырь, дитя. Было бы странно, если бы среди нас затесалась женщина. — Не в этом дело. Мужчины, еще молодые, и с таким прошлым... Фергно вскинул голову, и в глазах его блеснула обида. — Что ты хочешь этим сказать, дитя? Что мои братья заболели за свои прошлые грехи? — голос его дрогнул, но тут же окреп. — Так нет такого греха, который не был бы отпущен в стенах этой обители! Христос не отвернулся от разбойника на кресте, а ты бы хотела, чтобы мы отвернулись от своих? Все мы грешники. Мор не отступила и не отвела взгляда. Дождалась, пока он выдохнется, и только тогда сказала спокойно, как о погоде: — Про грехи вы сказали сами. Значит, сами про это думали. Вы ничего больше не хотите мне сказать? — Я хочу сказать, — вклинился я, — что запирать толпу мужиков в четырёх стенах — это противоестественно. Уголок рта Мор дёрнулся. Фергно ещё какое-то время держал праведную злость во взгляде, но потом плечи у него опустились, и он покачал головой. — Я и так сказал больше, чем тебе следовало знать. Это тебе помогло? Мор перемялась с ноги на ногу и потрясла меня. Я колебался. Мне не хотелось озвучивать вслух свои опасения, а если я скажу ей убираться, разве она послушается? Однако, я вздохнул. — Готов поспорить на свои ножны, что это... Как это христиане называют? Чертовщина. Добрые Соседи. А у них даже кузницы своей нет. Ну, счастлива? Теперь бери пони и поскакали отсюда. Аббат меня не слышал, а её молчание истолковал по-своему, как и всегда. — Я пошлю за лекарем на большую землю. А ты… Юным девицам не место в монашеской обители. Мор слегка наклонила голову, на удивление спокойно принимая поражение. — Тогда я уеду на следующее утро, — сказала Мор так, что даже я ей почти поверил. Фергно кивнул и вышел, перекрестившись. — Вот и славненько, — сказал я. — Куда поедем? Мор дождалась, когда шаги Фергно стихнут, села на край скамьи, закрыла рот ладонью и вдруг коротко, неверяще хохотнула. — Мор?.. Она подняла меня на уровень своих глаз и вдруг обняла обеими руками, прижавшись лбом к крестовине. Я опешил. Почти уверен, что от растерянности у меня в ножнах клинок запотел. Я постарался сделать голос мягким-мягким. — Милая, у тебя всё хорошо? — Наконец-то, — выдохнула она. — Это не хворь! Не бестолковая деревенская дрянь! Ты сам это сказал! Это "чертовщина". Это Добрые Соседи! Она сжала мои ножны крепче. — Наконец-то я нашла их. Ох. Вот как. Значит, всё-таки сумасшедшая.