Грязь

К рассвету лодчонка унесла нас прочь от острова, прочь от монастыря, прочь от того бедного оглушённого идиота, к чьим щекам уже возвращался здоровый румянец и который понятия не имел, что его лесная зазноба вспыхнула и исчезла, как сухой торф в костре. Ветер швырял брызги через борта, просаливая мои ножны. При обычных обстоятельствах я бы возмутился. Но я молчал. Я вообще ничего не сказал ей с того самого момента. Одно это должно было стать для неё сигналом: что-то пошло сильно не так. Мор сидела на носу лодки, плотно запахнув плащ и низко надвинув капюшон. Она смотрела вперёд, на проступающий из тумана материк — тёмный, горбатый и древний, похожий на спину спящего зверя. Мор тоже хранила молчание, будто уехала из монастыря не с мешочком ячменя и свёртком сыра, а с обетом. Меня она не держала. «Хорошо, — угрюмо думал я. — Наслаждайся тишиной. Варись в ней». Сам я этой тишиной не наслаждался. Беда была не только в том, что она сделала. Беда была в том, как она это сделала. Я видел, как люди убивают в ярости, в ужасе, в горе, из благочестия, в пьяном кураже или в жарком безумии войны; как убивают терпеливо и долго, и быстро, и порой неожиданно для самих себя. Я видел, как убивают женщины — и они делали это чище. Я видел друидов, выносивших приговоры с глазами холоднее зимней ночи, и королев, улыбавшихся, пока горели города. Ничто из этого меня не удивляло. Люди вечно притворялись, будто смерть — это какой-то особый язык, на котором говорят только боги и чудовища, а потом начинали болтать на нём без умолку, стоило жизни прижать их к стенке. Когда Мор сорвала перчатку и Дева отпрянула, когда эта тварь съёжилась, как опалённый лист, когда она молила, скулила и сулила золото, мудрость, корону и всё то привычное блестящее дерьмо, которым торгует Дивный Народ, — Мор не выглядела наслаждающейся убийством, но и не выглядела так, как будто жестокость ей претит. Нет, вовсе нет. Её глаза горели, как у гончей, взявшей след. Первого Доброго Соседа, которого Мор так долго, судя по всему, искала и так хотела увидеть… Она убила его. Так корова походя хвостом прихлопывает слепня. Мол, не отвлекай. У меня тут дела. Это пугало меня сильнее, чем весь Дивный Народ вместе взятый. Лодка ткнулась в берег. Лодочник пробормотал что-то о том, чтобы она смотрела под ноги. Мор поднялась, не отвечая, спрыгнула на мелководье и потянула за собой пони. Большая земля встретила нас без всякой торжественности: мокрые холмы, клочья серого тумана, кусты дрока, редкие берёзы, кривые от ветра, и дорога — если так можно было назвать размешанную копытами и телегами грязь. Где-то вдали блеяли овцы и надрывался петух. Мы, конечно, поехали в противоположную сторону. Тропа вела вверх через тёрн и вереск, затем повернула вглубь земель, сквозь заросли дубняка и пятна ссохшегося папоротника. Пару раз мы проезжали мимо огрызков стен, заросших плющом там, где земля уже давно начала переваривать камни. Мор едва удостаивала их взглядом. Ехали быстро. Нонин, бедная маленькая страдалица, уже к полудню начала шумно сопеть и коситься на хозяйку с немым укором. Потом встала, топнула копытом, навалила кучу и высоко заржала на мягкий толчок пятками в бока. — Засранка, — прошипела наконец Мор, но спешилась. Она присела на плоский камень под наклонившимся ясенем, поставила меня напротив, развернула хлеб, откусила, прожевала, проглотила и только тогда посмотрела на меня. Я посмотрел в ответ — надеюсь, она это почувствовала. Так мы провели какое-то время. Затем она со вздохом взяла меня за рукоять и спросила: — Ты собираешься дуться вечно? Я сказал: — Я ещё не решил. Она издала невесёлый смешок и снова куснула хлеб. Чуть позже начался дождь — сначала мелкий, колючий, затем ровный и плотный. К сумеркам Мор нашла убежище в старой круглой башне на низком холме. Верхний этаж давно обвалился. Сквозь трещины в камне пророс папоротник. Мор набрала сухого хвороста, сколько смогла найти под прикрытием стен, развела чахлый костерок и оставила котелок снаружи — набираться дождевой воды. Дым в сыром воздухе стлался низом. Я ждал. Костерок трещал, выбрасывая искры в сырой воздух. Я мог бы молчать дальше — видят боги, у меня в этом огромный опыт, — если бы не начал уже сходить с ума от этой тишины. — Ты собираешься мне хоть что-нибудь объяснить? — спросил я наконец, улучив момент, когда она поправила меня за поясом. — Нет, — ответила она. — Отлично. Значит, будем сидеть и смотреть, как догорают дрова. Она промолчала. Я вздохнул — насколько вообще может вздыхать существо без лёгких. — Мор, я видел много дерьма. Очень, очень много дерьма. Огромную, до самых небес, дымящуюся кучу навоза. Я видел такие ужасы, от которых сам Кухулин бы поседел и попросился к мамочке. То, что я увидел сегодня ночью… это не напугало меня. Просто… Я запнулся. — …я не узнал тебя. Её пальцы на моей рукояти дрогнули. — Ты меня и не знаешь, — тихо сказала она. — Верно. Потому что ты не даёшь мне себя узнать. Она подняла голову. В свете костра её лицо было вырезано из огня и тени — острое, чужое, с глазами, в которых отражалось пламя. — А ты бы хотел узнать? — спросила она. — В самом деле? — Я бы хотел понять, кому я служу, — ответил я. — Потому что пока мне кажется, что я привязан к бешеной лисе. Мор дёрнулась. — Не потому, что ты жестокая или что-то такое, — поспешил вставить я, потому что её пальцы стали разжиматься. — Но я не могу предугадать, что ты сделаешь, почему ты это сделаешь и понимаешь ли ты сама, кто ты такая. Несколько мгновений она молчала. — Ты ведь всё сам видел, — сказала она тихо. Голос её в пустой башне прозвучал глухо, будто она говорила из колодца. — Ты видел. — Я видел, как ты убила древнюю тварь. И я видел, что ты сделала это так, будто вытряхнула мусор из сапога. Мор повернулась ко мне, вытащив меня из ножен на пару пальцев. Огонь костра плясал в её зрачках, и на миг мне показалось, что я смотрю в два багряных провала, в которых нет ни дна, ни жалости. — Она заслужила это. Двое умерли из-за неё. И если бы я её не остановила, она бы обманула и… — Ты схватила её за шкирку, как паршивую кошку, и она умерла, Мор. — Я знаю. — Знаешь? Чудненько. Тогда объясни мне, что я видел в том монастыре? Какого хрена ты искала Добрых Соседей? За этим? Ты хочешь убить их? Я не понимаю! Мор молчала, и это взбесило меня ещё сильнее. — Ты хоть понимаешь, во что вляпалась?! — мой голос сорвался на скрежет. — Дивный Народ не умирает от «прикосновений»! Мы никогда не убивали их, даже в старые времена! Мы договаривались, откупались, и для этого требовалось три ночи ритуалов и жертвоприношения! Ты нарушила законы, которые стояли здесь до того, как твой бог научился ходить по воде! Я хотел крикнуть что-то ещё — про безумие, про то, что за нами теперь придёт вся свита Неблагого Двора, про то, что я не хочу быть мечом в руках живой катастрофы… Но Мор вдруг судорожно вдохнула. Это был даже не плач, а какой-то надломленный, свистящий всхлип, как будто из неё разом выпустили весь воздух. Она сжалась, закрыв лицо рукой, и плечи её мелко затряслись. — Я не знала, что она рассыплется, — прошептала она сквозь пальцы, и в этом шёпоте было столько подлинного, детского ужаса, что я подавился собственным гневом. — Что, прости? — Та дева. Я не знала, что она умрёт от одного прикосновения. Я думала… — Мор запнулась. — Я думала, что раз она из Волшебного Народа, она не… — Не превратится в горстку мёртвых светлячков, — закончил я за неё, всё ещё строго, но уже тише. Она кивнула. — Ты не знала, — проскрежетал я. — Но ты взяла и убила Доброго Соседа, Мор. Что с тобой случилось? Что за проклятье, которое заставляет Дивный Народ скулить от страха? Вместо ответа Мор медленно стянула правую перчатку. В неверном свете костра её рука выглядела… обычной. Тонкие пальцы, мозоли от поводьев. Но стоило ей поднести ладонь ближе к огню, как пламя испуганно метнулось в сторону, словно живое существо, не желающее касаться этой бледной плоти. — Ты спрашивал, убивала ли я раньше, — она посмотрела на ладонь так, будто та была чужой. — Да. Первым я убила своего младшего брата. Потом — отца, который бросился к нам. Потом — лекаря. Потом — коня, когда я запрыгнула на него, чтобы убежать, и моя голая кожа коснулась его крупа. Всё, чего я касаюсь, умирает. Она говорила это без всяких чувств. Что-то вроде: на востоке встаёт солнце, дождь мокрый, осы жалят, я убиваю голой рукой. Дождь заполнил последовавшую тишину. Мне ужасно хотелось сказать что-нибудь остроумное. Ничего не пришло. Вместо этого я спросил: — Как давно? — Какое-то время назад. Чудесно. — Какое-то время с какого момента? Она подобрала прутик и сунула его в угли, пока кончик не засветился красным. — Мне исполнилось тринадцать, когда это случилось, — сказала она. — Первая… э-э-э… с первой… С того дня, когда я… У меня… Я подождал какое-то время, но она так и не продолжила, только спрятала горящее лицо в колени. — О, — я издал звук, который у мечей заменяет понимающее «хмыканье». — Дни Морриган. Кровь Луны. Первая красная река, а? Мор вскинулась. — Ты… откуда ты… Откуда ты знаешь такие слова?! — прошипела она, оглядываясь на пустые стены башни, словно камни могли её подслушать и упасть в обморок. — Послушай меня, девочка. В моё время мы выводили девочек к священным источникам, когда они входили в цвет. Это был праздник. Чего ты стыдишься? Это природа. Мор медленно выдохнула, но плечи её всё ещё были подняты к ушам. — Значит, в тринадцать, — продолжил я, смягчая тон. — Твоя кровь проснулась, и вместе с ней проснулось… это? — Да, — она снова уставилась в огонь. — Утром я коснулась руки брата, когда он принёс мне воды. Он просто… упал. Даже не вскрикнул, ничего, просто — раз, и мёртвый. Я закричала, отец прибежал, схватил меня за плечи… Она замолчала, и я почувствовал, как её пальцы, всё ещё без перчатки, судорожно сжались на моей костяной рукояти. Мне стало не по себе. Не от страха умереть — я и так мёртв, — а от размера той боли, что она в себе носила. — Я не хотела её убивать, — Мор шмыгнула носом. — Я думала, она сильнее. Я думала, если она бессмертна, то сможет выдержать моё касание. Я разозлилась, да, но думала, что она просто... Ну, в обморок упадет? Или... Не знаю. Чихнет? Ойкнет? — Ты искала того, кто не умрёт. Поэтому ты искала Соседей? — догадался я. — Ох, Мор… — Я искала ответы! — она резко выпрямилась. — Ши знают всё. Они живут вечно. Я думала, она скажет мне имя того, кто сделал это со мной. Или хотя бы почему! За что?! Я была просто девчонкой из рыбацкой деревни! Я даже не успела никому ничего плохого сделать! Я промолчал. Я знал, что богам и судьбе не нужны причины. Иногда ты просто оказываешься тем самым деревом, в которое бьёт молния. Не потому, что ты плохое дерево, а потому, что ты стоишь на холме. — Тот «Он», о котором она говорила… — Мор снова натянула перчатку, медленно расправляя кожу на каждом пальце. — «Старше всего». Это не просто колдун. — Нет, — согласился я. — Если Ши плачут от страха при его упоминании, то мы ищем кого-то из Древних. Мор кивнула, не став уточнять, что за «Древний» такой. Она выглядела измотанной. — Нам нужно в Дин Эйдин, — сказала она, заваливаясь на бок прямо на холодные камни и подтягивая колени к груди. — В тот грот. Плевать на колодец. Если я должна прыгнуть в пасть к демону, чтобы понять, что это за зараза и как от неё избавиться, я это сделаю. — Только постарайся не убить его раньше времени, — проворчал я. — А то у кого мы будем спрашивать дорогу обратно? Мор не ответила. Дождь за стенами башни усилился. Костёр зашипел, борясь с каплями, падающими сверху. — Савэ? — М-м-м? — Ты — меч. Ты сделан из железа. Железо не умирает. Но… ты не боишься моего касания? Я коротко, хрипло рассмеялся. — Я мёртв уже пятьсот лет. Во мне нет ни крови, ни дыхания, ни сердцебиения. Что ты можешь у меня отнять? Разве что свою компанию. Вот это действительно будет потеря. Мор впервые за вечер улыбнулась — блёкло, одними уголками губ. — Спасибо. Ну… за то, что не замолчал. — Не обольщайся. Мне просто нравится звук собственного голоса. Спи уже. Я посторожу. Мор уснула быстро. Видимо, признание вытянуло из неё последние силы, и теперь она лежала, свернувшись клубком. Нонин рядом глухо фыркнула и затихла — лошади чутко ловят покой хозяев. Я остался один, вслушиваясь в шёпот дождя и треск умирающих углей. Так прошло несколько часов, должно быть, потому что Мор то ворочалась, то похрапывала, то вовсе лежала неподвижно, как тряпичная кукла. Костёр прогорел. Мир вокруг башни казался вымершим, пока до меня не долетел звук. Ритмичный, тяжёлый, хлюпающий. Шаги. Я «навострил» слух. Это не были шаги Дивного Народа. Слишком много шума, слишком много гомона, отрыжки, икоты и пьяных песен, в которых слишком часто мелькали непристойности. Двое. Судя по заплетающимся голосам, из тех, кто пропил последние гроши в ближайшем селении и теперь тащился домой через холмы. — Гляди-ка, огонь, — пробасил один. — В старой башне. Небось, бродяжка какая пристроилась. — Или ведьма, — хохотнул второй. — Пойдём проверим, Гил. Мокро на улице, а там, глядишь, и обогреют. Я не стал ждать. — Мор! Вставай! — рявкнул я ей в самую голову. — У нас гости! Мор подскочила, ошалело озираясь. Поздно. Они ввалились в пролом башни, шатаясь. Грязные, заросшие, с мутными глазами. Один потянулся к ножу на поясе, второй сразу уставился на Мор. Мор сжала пальцы на рукояти, но Гил — тот, что покрупнее, — наступил тяжёлым сапогом на мои ножны, придавливая меня к земле. — Куда потянулась, егоза? — он осклабился, обнажив острые зубы. — Мы просто погреться зашли. — Уходите, — голос Мор дрожал, но она смотрела на них без страха. — Я опасна. Вам не следует делать то, что вы задумали. — О, мы всё понимаем, — второй, пониже, уже развязывал пояс. — Ты тут одна, ночь длинная. Поделись теплом с добрыми людьми, и мы тебя не обидим. Я был мечом. Я не мог даже сдвинуться, а потому просто кричал, ругался, проклинал их, но они даже не слышали меня. Боги, сколько же ненависти может вместить кусок железа. — Пожалуйста… — Мор сжала зубы, отползая подальше и отворачиваясь. — Я прошу вас. Не трогайте меня. Вам будет плохо. — Нам будет очень хорошо, милая, — Гил схватил её за плечи и рывком подтянул к себе. Мор обмякла. Она перестала сопротивляться. Совсем. Она просто закрыла глаза и выдохнула. Она позволила ему повалить себя обратно на камни. — Так-то лучше, — пропыхтел Гил. Он опытным жестом растолкнул её ноги коленями, а рукой полез к её шее, сдирая с неё шарф. Мор приподняла голову, чтобы ткань легче соскользнула, и это Гилу явно понравилось: он хохотнул. — Ты мой послушный ягнёночек, да? Он схватился за её подбородок, грубо разворачивая её лицо к себе. Всё произошло в абсолютной тишине. Гил не вскрикнул. Он просто вдруг… обмяк. Как будто кто-то перерезал невидимую нить, державшую его тело. Его пальцы, только что сжимавшие кожу Мор, внезапно стали белыми, как старый воск. Глаза закатились, и он мешком рухнул на неё, придавливая своим весом. — Гил? Ты чего, перепил? — его приятель недоумённо хмыкнул. — Дай я тогда… Он отпихнул бездыханное тело прочь, и его пальцы сомкнулись в чёрных косах Мор, дёрнули и, должно быть, коснулись её загривка. Результат был тот же. Насильник даже не успел удивиться. Его лицо мгновенно посерело, челюсть отвисла, и он завалился на неё, как срубленное дерево. Мор лежала под двумя мёртвыми телами, глядя в пустоту над собой и шумно дыша носом. Дождь продолжал капать сквозь пролом в потолке. — Мор… — тихо позвал я. Она не ответила. Она медленно вылезла из-под трупа. Её трясло. Она села в углу, натягивая на тело одежду, закрывая лицо капюшоном и, обхватив колени руками, какое-то время сидела, успокаивая дыхание. Потом Мор снова прижала меня к груди. Её кончик носа скользнул по огаму. — Каждый раз одно и то же, — прошептала она в мою рукоять, и я похолодел. Конечно. Красивая, одинокая, молоденькая девушка. На дорогах Британии такая приманка всегда найдёт своего зверя. Сколько раз она уже уговаривала, просила, предупреждала — и сколько раз видела, как похоть в глазах сменяется мертвенной белизной? В древности бритты добровольно приносили жертвы богам, чтобы те дали им жизнь. Друиды и друидессы резали скот и иногда людей, чтобы земля была плодородной. Весь мой мир был построен на умножении жизни. А Мор… Мор была алтарём наоборот. Она принимала жертвы, нужны они или нет, добровольно они отданы или случайно, и возвращала лишь пустоту. Никакой гармонии, никакого колеса, вращающегося сквозь жизнь и смерть, только трупы, трупы и трупы. Я почувствовал, как она сильнее прижала меня к груди. Если бы у меня были руки, я бы обнял её, погладил по голове. Умер бы, скорее всего, тоже, но. — Мор, — позвал я. — Ты не виновата. Слышишь? Не в этот раз. И не в те «каждые разы». Она не пошевелилась. — Грязь заслуживает того, чтобы её топтали, — продолжал я, и во мне снова заговорил суровый судья-друид. — Ты дала им выбор. Ты предупредила. Они выбрали свою долю сами. Вставай. Оставь их воронам. Она кивнула, тяжело и заторможенно. Встала, поправила плащ и присела рядом с трупами, быстро проверяя их карманы. Гил лежал с открытыми глазами. Второй уткнулся носом в каменную пыль. Её пальцы двигались жуткой сноровкой, которая приобретается только долгой практикой. Мор достала из-под его пояса полупустой кошель, забрала его нож, срезала с его косы бронзовую побрякушку, затем перешла ко второму. У того за пазухой нашёлся костяной гребень, ещё один нож и маленькое серебряное кольцо. Она забрала всё. Даже медную фибулу, стягивавшую его грязный плащ. Друиды учили, что вещи покойника несут на себе тень его духа, и брать их без очистительного костра — верный путь навлечь на себя гнев предков. Вряд ли Мор бы это напугало. — Они им больше не понадобятся, — глухо сказала она, запихивая добычу в седельную сумку. — А мне нужно кормить Нонин. И покупать хлеб. — Разумно, — ответил я. — Мертвецам не нужно серебро, а живым не стоит быть слишком гордыми. Особенно живым в твоём положении. Когда с обыском было покончено, она поднялась. На её лице не было ни тени раскаяния. — Всё, — бросила она, не глядя на тела. Мы вышли под дождь. Нонин встретила нас тихим, тревожным ржанием, поводя ушами и вскидывая голову. Она чуяла смерть, все звери чуют её, но, как и мне, деваться пони было некуда. Лошадь лишь покорно ткнулась носом в плечо хозяйки, когда та подошла, чтобы проверить подпругу. Мор взобралась в седло. Мы двинулись в сторону туманных холмов, оставляя позади башню с её новыми постоянными жильцами. Примечания от автора: Неблагой Двор — в фольклорной логике романа одна из опасных сторон Иного мира. В поздней шотландской традиции встречается представление о Благом и Неблагом Дворах фэйри: первые могут быть коварны, но не обязательно враждебны, вторые же связаны с вредом, похищениями, болезнями и жестокими играми со смертными. Здесь это авторская художественная система, собранная из гэльских и британских фольклорных мотивов. Кухулин (ирл. Cú Chulainn «пёс Куланна») — герой ирландских мифов. Полубог, герой уладского цикла саг, а также шотландской и мэнской мифологии, отважный, яростный воин. Считается воплощением ирландского бога Луга, который в то же время является его отцом.