Болотные вожди

Мы двигались на юго-восток, углубляясь в земли Дал Риады. Голые скалы, скрученные ветром берёзы и вездесущая сырость — вот и всё, что окружало нас. Нонин месила копытами раскисший намёк на дорогу, извергая пар из ноздрей, как маленький болотный дракон. Дождь прекратился. Чем дальше мы отходили от моря в горы, тем холоднее становилось, судя по тому, как Мор прятала красный кончик острого носа в воротник. Она молчала. Опять. За пятьсот лет в земле я привык к тишине. Земля молчит солидно, с достоинством, она полна тяжёлых, ленивых мыслей о корнях и камнях. Молчание Мор было другим. Она сидела в седле, сжавшись, то и дело касалась моей рукояти, после чего одергивала пальцы. Я чувствовал себя неловко. Что в таком случае делать? Успокоить? Спросить, как она? Пошутить? Отвлечь? «Эй, да забудь ты про тех двоих — ну, помнишь, тех, что хотели тебя изнасиловать, а ты их убила? Так вот, давай я расскажу тебе о традициях этого края!» О да. Девичье сердечко точно растает. Когда она коснулась меня в двадцатый раз, я понял, что, даже не признаваясь в этом, она ждала моих слов. Потому я прочистил воображаемое горло. — Дуннад* ещё стоит? Мор вздрогнула, будто я уколол её лезвием сквозь ножны. — Столица скоттов? Конечно. Что с ней станет? Огромная скала, старая крепость, — она сделала паузу и потянула тонким носом, на мгновение вытащив его из-под клетчатой обмотки шарфа. — Нам туда не надо. Она натянула поводья, заставляя Нонин остановиться у края обрыва. Тропа поползла резко вверх, огибая очередное гранитное чудовище. Из тумана внизу проступали очертания массивного каменного утёса, облепленного бревенчатыми постройками. — Почему? Там можно купить нормальной еды. Обменять безделушки. — Те двое могут быть из Дуннада. Кто-то может узнать кольцо. И, кроме того, если я попаду в толпу… Её плечи опустились. Она посмотрела на свои ладони. В перчатках. Всегда в перчатках. Сменил тему я умело, конечно. Красавчик. — Ты права. Твоя лошадь, твои трофеи, твои правила, — мягче сказал я. Мор кивнула, разворачивая пони в обход скалы, прямиком в густые, чёрные заросли дубняка. — Значит, будем обходить с севера. Немного дольше, но так будет лучше. Мы заночевали под защитой старого дуба, чьи корни узловатыми пальцами впивались в каменистый склон. Ноябрьский ветер, злой и порывистый, срывал последние жухлые листья. Мор устроила чахлый навес, но огонь разводить не стала — побоялась патрулей из крепости, а, может, очередных пьяниц. Полотно над её головой то и дело хлопало, как крыло вспугнутой птицы. Мор сидела, прижавшись спиной к стволу, и грызла сухую лепёшку, размачивая её в воде. Иронично. В древние времена её бы могли счесть богиней. Или хотя бы её дочерью. Её бы посадили на колесницу, запряжённую красными конями, отправили против соседнего племени, о ней стали бы слагать легенды и поднимать кубки у костров, с горящими глазами рассказывая о том, как Мор, Великая, уничтожила войско противника, просто бросившись в толпу с голыми руками. Смертоносная дева, способная убить самого грозного воина одним прикосновением, сидела в грязи и ужинала сырой мукой. — Савэ? — позвала она тихо. — Ммм? — Те двое… в башне. Их духи… они придут за мной? Я издал короткий металлический скрежет. — Их духи сейчас сидят в самом грязном углу подземного мира и спорят, кто из них оказался большим идиотом. Если боги будут милостивы, то в новой жизни они получат шанс исправить ошибки прошлой*, — Мор напряглась, и я фыркнул. — А может, станут двумя свиньями за то, что делали. Не думай о них. Она хмыкнула и кивнула в темноте. Коварнейшая из пони, Нонин заинтересовалась убранными к стволу дерева сумками, и успокоилась, только получив краюху хлеба к добавок к своему ячменю. В следующий раз Мор заговорила уже когда пони, долгое время боровшаяся со сном на ногах, наконец улеглась набок и перебрала в воздухе копытами, как потягивающаяся собака — лапами. — Расскажи что-нибудь, — попросила Мор. — Что-нибудь… хорошее? Из твоего времени? Я вздохнул. Изнутри рукояти поднялось старое, почти забытое тепло, когда я подумал о моём времени, и о том, что она хочет узнать об этом. Ведь именно за этим я и был создан. Я — последнее оружие бриттов против Рима, верно, но я же и вечный хранитель друидской мудрости. Устной, мать её, мудрости. Честное слово, лучше бы мои учителя переняли у Рима традицию ведения записей. Но нееет. Зачем. Ведь можно взять друида, оторвать ему ногу и засунуть его душу в клинок. Это же проще и правильнее, чем взять сраные чернила и моток светлой ткани. Я стряхнул раздражение — клинок скрипнул в ножнах. — Ну слушай… Раньше, когда май приходил на эти холмы, земля надевала такие яркие краски, что они казались нарисованными, и не иначе. Всюду цвёл дрок, да так густо, будто солнце упало в траву и разбилось на тысячи осколков… Я говорил о тепле, о цветах и наступлении лета, и Мор будто согрелась от этого и постепенно стала клевать носом. К середине моего рассказа о празднике первых плодов её дыхание выровнялось. Она уснула, обняв мои ножны обеими руками — крепко, как ребёнок обнимает любимую тряпичную куклу. Наутро мы продолжили путь. Туман рассеялся, открывая впереди узкую мрачную теснину, уходящую прямо вглубь гор. Вход в Гленко*. Первое поганое место на нашем пути. Там, где горы сходились так близко, что небо казалось серой ниткой, я впервые за пятьсот лет почувствовал, как по моему лезвию пробежала нехорошая дрожь. Будь я человеком, стоял бы весь в мурашках. Будь на мне волчья шкура, шерсть вдоль хребта встала бы дыбом. — Мор, — позвал я, когда Нонин испуганно повела ушами и наотрез отказалась делать следующий шаг вглубь долины. — М-м-м? Я сам не знал, что хотел ей сказать. Моя рукоять попыталась согреть её ладонь. — Осторожнее. Камни скользкие. — Я знаю, — буркнула Мор и толкнула пони пятками. Впереди ущелье Гленко пожирало небо. Скалы на несколько тёмных минут сомкнулись над нами, словно челюсти какого-то древнего, окаменевшего зверя. Вверху перекатились камни, потревоженные вороном, и, когда они с сухим стуком упали в стороне, Нонин вскинула голову и задрожала, остановившись. Мор, не задумываясь, потрепала её по ушам: — Успокойся, дурочка, это всего лишь камни... — Ты уже ездила здесь? — спросил я, чтобы отвлечься. — Нет. — Плохо. Там впереди будут озёра, а между ними — болота. Плохая дорога для одинокого странника, — проворчал я. — К тому же для того, кто не знает дороги. — Дорога под ногами и никуда из-под них не денется. Хватит нагнетать. Нагнетать? Что это, наивность или глупость, интересно? Меня снова взял холод: боги, куда лезет эта девочка? Нет, я знал, куда, я знал, зачем, и знал, почему мы не могли приткнуться к какому-нибудь торговому каравану. Но тащиться через ущелье, а потом болота? В одиночестве? Чтобы прыгнуть в колодец, мрачно напомнил я себе. Чтобы встретиться с Соседями. Вернее — ввалиться в их дом. Или утонуть, пытаясь. Я уже предчувствовал, что, вопреки тому, что Мор мне очень нравилась как… ээ… хозяйка, исключительно как хозяйка, наш с ней совместный путь будет очень и очень недолгим. Можете называть это друидским чутьём. — Если соберёшься пойти за болотными огоньками — сделай мне одолжение и оставь меня на каком-нибудь видном камешке недалеко от дороги. — В тебе совсем нет веры в меня. — Во мне вообще мало что есть. В основном железо и сожаления. Мор негромко рассмеялась. — Болотные огни, говоришь? — с любопытством протянула она. — Правду говорят, что это призраки Соседей? Остатки их магии, остатки их душ? — Нет. Не надо приписывать этим высокомерным ублюдкам все странности этого мира. Твари в Гленко старше, а у Соседей нет ни духа, ни души, ни совести, — мой тон опустился до низкого, размеренного распева, который я так ненавидел в своём наставнике. — Ещё до того, как Великие Дворы построили свои холмы, здесь жили старые духи, и люди подчинялись им, и были старые порядки. Когда умирал вождь, его не хоронили. Его топили в болоте с камнем, привязанным к горлу, чтобы его призрак не ходил по земле и не досаждал преемникам. Эти огни? Это пламенеющая злоба болотных вождей, Мор. Я скрежетнул смешком, заметив, как Мор поёжилась. — Ну и, может быть, немного их жира. — Их жира?! — Жир хорошо горит, знаешь. — То есть они всё равно стали призраками. — Нет. Они стали болотными огнями. — В чём разница? — Призраки преследуют, пугают, наводят ужас. Болотные огни ждут, когда ты оступишься. — Как жизнерадостно, — пробормотала Мор, оглядывая взглядом блёклые холмы, тусклую ржавчину травы здесь и там и гигантские глыбы отколовшейся породы, каждая — ростом с две Мор. Пейзаж был бы прекрасен — в другое время, другую погоду, при другом случае. Между гор, насколько хватало глаз, тянулись более мягкие холмистые склоны, лишь издалека казавшиеся пологими и простыми для подъёма. По ним ползли полосы травы и бурого мха, а дальше, там, где земля проседала, тускло блестела вода. Лужи собирались в заросшие реденьким ивняком и камышами болотца, болотца — в озёра. Вода в низинах лежала неподвижно, отражая низкое небо будто бы в кусочках потемневшего металла. Всё вокруг было серым: тёмно-серым, светло-серым, тускло-серо-зелёным, серо-ржавым и просто серым. Я упоминал серый цвет? Нет? Так вот — серость. Здесь не было ни лесов Эйре, ни уютных монастырских долин, ни человеческого тепла вообще. Только ветер, камень и пространство. Даже горные козы, которых мы иногда замечали высоко на склонах, казались лишь пёстрыми лишайниками, прилипшими к скале. Древнее место. Очень древнее. Из тех, где мир выглядит недостроенным. Нонин шла всё медленнее, косясь на воду. Я тоже косился, насколько мог это делать без глаз. В горах темнело быстро. Хоть маленькая упрямая пони и была создана для подобных маршрутов, но всему был предел. Когда Нонин в темноте споткнулась уже третий раз, испуганно заржала и чуть не упала, Мор выдохнула сквозь зубы пар и остановилась. Как я понял по хмурому лицу Мор, мы преодолели гораздо меньшее расстояние, чем она рассчитывала. — Прекрасно. Отлично. — Ммм? — Место так себе для ночёвки. — Милая, тут все места — весьма «так себе». Знаешь, что ещё «так себе»? Идея прыгать в колодец посреди ноября, чтобы попасть в Волшебные Холмы. Я уже говорил тебе, что это ужасная идея? — Да. — У меня есть шанс тебя отговорить? — Нет. — Ну, приятно поболтали. Всегда рад. Если что, я буду висеть у тебя на поясе, обращайся. Мор с шипением обнажила зубы, переместив меня ближе к своей пояснице, и стала осторожно вести Нонин к укрытию у скал в стороне от дороги. Ночной воздух наполнялся звуком журчащей воды. Земля громко чавкала под четырьмя копытами и двумя ногами, пока не сменилась шелестом мелкой гранитной крошки. Там она и оставила испуганно фыркнувшую Нонин. Даже мне — пролежавшему больше сотни лет в могиле — стало вдруг жутко. А может, как раз и поэтому стало жутко: так сильно темнота вокруг нас напомнила мне ту, подземную, что я мелко завибрировал на бедре Мор, когда она ушла в туман искать мох и ветки, которыми можно было бы накормить пламя. — Ты чего? — похлопала она меня по рукояти ладонью. — Темноты боишься? — Это естественный человеческий страх, — огрызнулся я. — Ты не человек. — Был когда-то им. Она с интересом покосилась на меня — под тусклым звёздным светом её глаза были совершенно чёрными, — но была, должно быть, слишком уставшей, чтобы поддерживать разговор, да и для сбора хвороста требовались две руки, так что я остался висеть за её поясом, шлёпая то по её плащу, то по её бедру. Не худшая судьба, если подумать. Мор спустилась к озеру, чтобы нарвать ивняка. — Осторожнее, — сказал я ей в спину, прекрасно понимая, что она меня не слышит. — Там скользко. И темно. И вода. Помнишь воду? Та штука, в которой люди тонут. Она, разумеется, не ответила. Я злился на неё. Немного. Совсем чуть-чуть. Самую малость, какую может позволить себе древний хранитель мудрости, беспомощно болтающийся у девичьей задницы. Мне оставалось лишь голодно ловить все эти звуки: как Мор ломает тонкие ветки, как ругается себе под нос, запутавшись сапогом в корнях ивняка, как стучит копытами Нонин у нашего укрытия. Простые, глупые, человеческие звуки. Они удерживали темноту на расстоянии вытянутой руки. Мор выпрямилась, прижав охапку ивняка к груди. Вытерев сопливый нос плечом, она сделала шаг, поскользнулась на мокром камне, выругалась и чудом удержалась на ногах. — Конечно, — пробормотал я. — Давай, разбей себе голову. Прекрасное окончание дня. Мор вернулась к скалам, бросила поломанные ветви к кучке мха, и, явно почувствовав моё негодование, опустила на ножны ладонь. — Ты опять ворчишь? Я в ответ лишь протяжно и, надеюсь, красноречиво вздохнул в её мысли. Она хмыкнула. — Ты дрожал, — сказала она, присев на корточки возле будущего костра. — Я не дрожал. Я… звенел от бдительности. — От страха. — От бдительности, вызванной разумным опасением. Это другое. Мор достала огниво. Несколько раз ударила кремнем, но искры гасли в сыром мху. Она наклонилась ниже, заслонила кучку коленом от ветра, попробовала снова. Не удалось. Снова, снова. Ругнувшись, она рухнула задом на плащ, вытянула ноги, стянула с рук перчатки и положила меня поперек своих коленей. Ладони у неё были ледяными и влажными. Я очень постарался потеплеть, чтобы согреть их. — В могиле было так же темно? — спросила она. Я мог бы отшутиться. Сказать что-нибудь про гостеприимство покойников или про то, что у её нынешнего лагеря хотя бы есть пони и никакой вождь не шуршит опарышами под боком. — Нет. В могиле было иначе. Её палец почти щекотно скользнул по огаму, но мне не хотелось продолжать эту мысль. — Знаешь, когда я только начинала путешествовать, — тихо сказала она, — я пообещала себе, что никогда не возьму себе спутника. Да даже пони — это риск, и приходится быть очень… Она осеклась на полуслове. Я не спросил её, почему, потому что увидел то же, что и она. Огонёк подсветил озеро, пустил зелёные блики по чёрной воде. Погас. Зажёгся дальше. Зажёгся ближе. Ещё один. И ещё один. Пальцы Мор мёртвой хваткой вцепились в мою костяную рукоять. Её сердце заколотилось так бешено, что этот ритм толчками пошёл по лезвию прямо в мой разум. — Спокойно, — скользнул я в её мысли. Огоньки приближались. Их было пять или шесть. Они зажигались и гасли, выхватывая из темноты ржавые верхушки камышей. Но хуже всего было то, что под этими парящими гнилушками вода в низине больше не была неподвижной. Она пошла кругами. Что-то длинное, тяжёлое и медленное бесшумно волочилось по дну озера, поднимая со дна вековую муть. Нонин утробно, испуганно засипела, вжимая уши в череп. Она попыталась осадить назад, попятилась, но Мор удержала её за поводья, замерев каменным изваянием. — Они не видят тебя, — заговорил я, стараясь перебить стук её собственного сердца. — У них давно нет глаз. Они ищут живое тепло. Твой страх для них — как факел в ночи, так что возьми себя в руки. Сделай вдох. Медленный вдох. Один из огоньков — крупный, размером с кулак взрослого мужчины, — подплыл к самому берегу. Озёрная тина чавкнула, и над чёрной поверхностью озера показалось что-то округлое, светлое, пустое и старое. Кость. Из озера поднялся лошадиный череп. Тень. Движение. Мор стала очень-очень медленно оседать там, где стояла, натягивая на лицо капюшон, закрывая светлое пятно между ним и шарфом. Пони она отпустила, и Нонин быстренько умчалась куда подальше. Умная скотинка. — Это не болотные огни, — прошептал я. — У болотных огней нет… Я замолк, когда существо вытащило на берег своё одутловатое, тёмное тело и встряхнулось. Да. Этого. — Мне бежать? — Нет. Не двигайся. Молчи. Огоньки заняли места у кромки воды, и в долине Гленко стало очень-очень тихо, будто небо накрыло всё вокруг тяжёлой подушкой. Вот теперь, подумал я, да. Вот теперь — как в могиле. Примечания к главе: Дунáдд (Dunadd)— неприступная крепость на высокой скале, окруженная топями Кринанского мха; столица раннесредневекового гэльского королевства Дал Риада на западе Шотландии. Дунадд являлся сакральным центром края: на вершине скалы до сих пор сохранился высеченный в камне след ноги. По преданию, во время коронации правитель ставил туда стопу, присягая на верность самой шотландской земле. Реинкарнация у друидов — древние кельты верили в переселение душ (метемпсихоз). Согласно их доктрине, задокументированной ещё Юлием Цезарем, душа человека бессмертна и после смерти переходит в другое тело — не обязательно человеческое. Гленкó (Glen Coe) — долина ледникового происхождения в Шотландском нагорье. Название связано с рекой Coe; точное происхождение названия спорно. В позднейшей традиции Гленко часто ассоциируется с образом “долины плача”, особенно из-за сурового ландшафта и резни клана Макдональдов в XVII веке.