Медовары

Нонин, наша маленькая святая пони, нашлась утром дальше по дороге и поприветствовала Мор радостным ржанием и боданием её в грудь. Мы продолжили путь. И, о боги, что за путешествие это было. Стоило наступить сумеркам, как я улавливал этот ставящий мою воображаемую шерсть дыбом зуд и видел где-то на границе зрения мелькание блуждающих огней, которые, впрочем, тут же гасли, стоило Мор шевельнуться как-то не так. Кажется, она не замечала их — а может, не хотела замечать. Я тоже не обращал её внимания на наших сопровождающих. Блуждающие огоньки опасны только в том случае, когда ты идёшь на их свет. Она их не видит? Прекрасно. Меньше на одну проблему. А проблем хватало. Ночью был звук кирок, бившихся о камни прямо под нашими ногами. Мор перекрестила землю. Я не возражал. Были странные угловатые тени, быстро бегущие по направлению к нам через серо-бурые холмы и исчезающие, стоило Мор достать меня из ножен. Клянусь, я слышал короткое «Извините» перед тем, как одна из особо близко подошедших тварей решила прикинуться посеревшей осокой. Был весёлый женский разговор — будто прачки обсуждали наряды, чудесный приплод у охотничьих псов короля и то, как хорош стал юный принц, — но когда мы обогнули валун, скрывающий реку, у воды никого не было. Был проклятый козёл, что сорвался со скалы и упал замертво буквально в десяти локтях от нас, из-за чего заорала Мор, заорал я и заорала пони. Пони успокоили, а козёл был зажарен. В ту ночь нас догнали снег и волки. Я вслушивался в их вой, тоскуя сильнее обычного, пока Мор медленно моргала, глядя на огонь, сытая и согретая. Мы устроились в небольшой пещере так, чтобы со стороны долины не было видно костра. Волки выли где-то на уступах оставшихся за нами горных вершин Трёх Сестёр. Их голоса, подхваченные ледяным ветром, падали на дно ущелья, дробились о гранитные стены и заполняли пещеру. Мор лениво перевела взгляд на темноту за порогом, поворошила прутиком угли и снова закрыла глаза. Для неё это был просто признак близкой зимы. Для меня это было как слышать родную речь и не быть способным ответить. В Оссори, на моей далёкой родине, говорили, что волк воет не от голода, а потому что видит звёзды и плачет о том, что никогда не сможет до них допрыгнуть. Красивая сказка для глупых бардов. Я знал правду. Они выли, потому что заявляли права на эти горы. Они перекликались, проверяя, все ли живы, все ли на месте, крепки ли зубы у вожака и в безопасности ли стая. И именно потому внутри меня разливалась такая глухая, такая чёрная тоска, что мой клинок гудел в такт их протяжным переливам. Пятьсот лет назад у меня была своя стая. Были братья, была луна, отражавшаяся в золотых волчьих глазах. Я помнил, каково это — бежать по хрустящему инею на четырёх лапах, чувствуя тяжёлый, пьянящий рокот крови в теле. Помнил, как пахнет испуганный олень и как сладок первый кусок мяса, когда кровь добычи исходит паром на морозном воздухе. Друиды Инис-Мон отобрали это. Я сам позволил им это сделать. Волки пели о том, что они свободны и они вместе. Я же был один. Вечный кусок металла, привязанный к девичьему бедру, которое неизбежно рано или поздно истлеет, — а я останусь. — Савэ? — Мор не открывала глаз, но её ладонь, уже согретая костром, нащупала мою рукоять. Видимо, моя дрожь всё-таки передалась ей сквозь ножны. — Ты чего? — Ничего, милая, — глухо отозвался я, заставляя сталь успокоиться под её пальцами. — Отдыхай. Просто вспомнил, что в моё время собаки были крупнее, а выли чище. Нынешние совсем обленились. Она негромко промычала в ответ. — Не бойся, — проворчала она сквозь зевок. — Я защищу тебя от волков. Я засмеялся. Да, девочка, давай, проверни этот нож в моём сердце, а затем накрой меня тёплым одеялом и поцелуй в лобик. — Не волки меня волнуют, — заметил я. — А всё, что происходит вокруг нас. — Ты же говорил, что в твоё время странности были на каждом шагу? — Ну, не настолько же. Друиды могли заметить, что цветы распустились не по сезону, или скот ведёт себя необычно, или грибы вдруг за ночь выросли кругами. Но… — Но не тени, что бегут на нас из сумерек, а потом извиняются? Она передёрнула плечами. — Напугалась? — Нет, — она поёрзала на месте. — Да. Но козёл был страшнее. Где-то в глубине пещеры, за нашими спинами, медленно капала вода. За порогом, в непроглядной ноябрьской тьме, беззвучно кружились крупные, тяжёлые хлопья снега. — Пять лет я путешествовала, Савэ. Всю Эйре объездила. Потом на корабле попала в Думнонию, оттуда — в Гвинед, Дивед, Поуис, Регед*… Все места, где, как говорили, плясали в тумане девы, где пропадали дети, — и ничего. А тут… — Мгм, — согласился я, вспоминая её радость от встречи с Девой в Зелёном и то, как суетились мои наставники из-за любого неправильно полетевшего ворона. — Думаю, келпи предупредил о маленькой посланнице. Пользуйся, пока они не сообразили, что ты смертная. Мор посмотрела на меня и покачала головой. Мы вышли из Гленко ранним утром, и перед нами раскинулся край торфяников, Раннох-Мур*. Огромная, плоская, как могильная плита, пустошь. Чёрная, сочащаяся ледяной водой земля, поросшая бурым мхом, над которой ветер крутил колючую снежную крупу. На заросшем камышом островке посреди болотного озера ютилось десятка два серых хижин. У въезда, на покосившемся деревянном столбе, сиротливо болтался грубый крест из связанных ивовых веток. Но новой христианской вере скоттов здесь явно не особо доверяли: прямо под крестом, в затоптанной сапогами грязи, лежали кости забитого козла. Мор остановилась, чтобы нанести маскировку: запасённый с ночи уголь она смешала с маслом и грубо размазала его по лицу, затем укуталась в шарф и спрятала волосы и лоб под капюшоном. — Тихо, — глухо выдохнул я в разум Мор, заставив её замереть с поводьями в руках. — Дыма слишком много. Мор прищурилась, вглядываясь в серость горизонта. Из-за стен не доносилось ни криков домашней птицы, ни лая. Я знал эту тишину. Такая бывает, когда люди затаились в ожидании резни — или когда их уже вырезали. Когда навстречу нам из этого самого краннога* выехали всадники, я заметил сине-зелёные рисунки на их лицах и понял, что это был конец. — Пикты*, — процедил я. — Бежим! Мы не успели. Нонин едва успела проморгаться и припустить из размеренного шага в рысь, как длинноногие лошади настигли нас и обошли полукругом. Мор с шипением натянула поводья, и пони загарцевала на месте. Семь человек. На головах — грубые кожаные шлемы, поверх рубах — клетчатые плащи, скреплённые на плечах фибулами. В руках они держали короткие копья с широкими наконечниками. Пикты засмеялись между собой, кружа над ней, как вороны над отбившимся от стада ягнёнком. Их тёмные глаза хищно скользили по фигуре Мор, по пони, задерживались на мне. — Славный нож у девки, — сказал один из них на пиктском. Мор повернулась к нему молча. Не думаю, что она знала их язык. Мужчина улыбнулся ей во все острые зубы. Их лошади шумно, хрипло дышали, выпуская из ноздрей густые клубы пара, а под копытами с противным хлюпаньем проседал раскисший торф. — Чьих ты будешь? — спросил другой, с седой бородой и шрамом через разрисованную вайдой* щёку. Он медленно протянул копьё, и Мор подалась назад, но острие всё равно звякнуло о бронзовое колечко в её косе. Старик хохотнул. — Смотрите-ка, братья, какая нарядная дева к нам пожаловала. Да не чета дояркам из краннога. — Так, дела паршивые, — проворчал я, чувствуя, как внутри ножен начинает звенеть ярость. — Либо тебя ограбят, либо… Пикт помоложе заговорил. — Молчит. Знать, скоттка. Или бриттка. Это наша сторона болот, — он наклонил голову. — Значит, и девка — наша. И пони её. Хорошенькая пони. — Пони? — переспросил другой, широкоплечий, с лицом, исписанным так густо, что за вайдой и лица-то не было видно. Он прищурился на молодого. — Ах, Сычонок-Сычонок. Слишком ласково ты смотришь на лохматую скотину. Иль в твоём роду невест выбирают по крепости копыт? Пикты снова засмеялись. Молодой, тот самый Сычонок, оскалился и мотнул арканом. — Я хвалю доброе животное, Элфин! У неё спина крепкая и ноги хорошие. — У девки тоже ноги есть, — сказал третий, наклоняясь в седле, чтобы рассмотреть Мор под капюшоном. — Хотя морду ей надо бы окунуть в ручей, прежде чем судить честно. «Ты понимаешь их? Что он сказал, Савэ?» — мысленный голос Мор был тонким и острым, как игла. Я коротко перевёл. — Немая, что ли? — фыркнул тот, что с раскрашенным лицом, и спросил на гэльском* с плохим произношением: — Откуда? Мор остро зыркнула на него. — Не вздумай отвечать на гэльском! — быстро вставил я. — Лучше разыгрывай немую. Старик со шрамом уже потянул поводья своей кобылы, собираясь подъехать ближе. Если они коснутся её, то умрут, как Гил и его приятель. Я уже видел, как это случится. Пикты не станут отступать после первой смерти. Они не пьяные дорожные свиньи, решившие, что одинокая девчонка — это мягкая подстилка на ночь. Они были стаей. Стая не разбегается, когда падает первый волк. Она кидается на то, что его укусило. Мор убьёт одного. Они заарканят Нонин. Потом попытаются убить Мор. Потом Мор убьёт ещё двоих, может, троих, а потом копьё всё равно найдёт горло, бок, живот, бедро. И я, великий хранитель древней мудрости, буду лежать в грязи рядом с мёртвой девочкой… Нет. Думай, Савэ, думай. Перед нами были дети гор. Отважные и безрассудные северные варвары, которых даже римляне не смогли победить и отгородились от них валом. Они до сих пор носили вайду, и я узнавал на их щитах и лицах лошадь, и полумесяцы Матери-Луны, перечёркнутые стрелами Отца, и змей, и вепрей. Старая Северная кровь. Взгляд вожака вновь вернулся ко мне. — Меч мне, — сказал он. Сычонок мотнул арканом, Элфин опустил копьё ниже. Наконечник оказался у колена Мор. Ещё одно копьё звякнуло о стременной ремень. Нонин задышала чаще, готовая в любую секунду взвиться и уронить нас обоих в грязь. — Меч, — повторил старик. Мор поняла, потому что сжала меня так, что я почувствовал её пульс в каждой трещинке кости. «Нет», — сказала она мне без слов. Моя храбрая, глупая, упрямая девочка. — Отдай, — сказал я. Она вздрогнула так резко, что старик хмыкнул. «Что?!» — Отдай, — повторил я. — Медленно. Старик начал терять терпение. Его кобыла шагнула ещё ближе, и я увидел под растрёпанной гривой амулет из зубов, костяных бусин и маленького медного полумесяца. У меня внутри что-то болезненно дрогнуло. Мой последний хозяин носил похожий. Мор сглотнула. Очень медленно она отпустила поводья и потянула меня вверх из-за пояса. Металл с сухим, зловещим шорохом скользнул по внутренней обшивке ножен. — Значит, девка понимает людской язык, — проворчал Элфин. — Может, немая? — Или сумасшедшая. — Или ведьма, — пробормотал другой, что молчал до этого. — Она с Трёх Сестёр пришла. С первым снегом. Дурной знак. — Заткнись, Поросёнок. — Мор, — сказал я уже мягче. — Доверься мне. Она ненавидела это. Я почувствовал. Мор перехватила ножны и протянула меч. Старик наклонился в седле, и его рука сомкнулась на моей рукояти. Сначала я почувствовал его ладонь: грубую и тёплую. Потом — его силу и то, что в его костях. Потом — кровь под кожей. Я долго, протяжно вздохнул. — Старая кровь. Хорошая кровь… Он услышал меня. Я понял это по тому, как его глаза раскрылись. — Ну здравствуй, — сказал я. Старик побледнел под вайдой. Пикты вокруг ухмылялись. Сычонок вытянул шею. — Хороший? — спросил он. Старик не ответил. Он смотрел на меня так, как смотрят на мертвеца, который пришёл на поминальный пир. — Ты слышишь меня, северный волк? Он сжал рукоять так, что костяшки пальцев посерели. — Кто ты? — прошептал он. Смех стих. — Что? — Элфин нахмурился. Старик поднял руку, приказывая молчать. Его взгляд не отрывался от моего клинка. — Кто ты? — повторил он уже тише. Правда была длинной, а копья — близко, поэтому я призвал всё своё вдохновение и сказал: — Я голос из могилы твоего деда. Старик перестал дышать. — Не твоего по крови, может быть, — быстро добавил я. — Но твоего по земле. По Старой Крови. По тем знакам, что ты носишь на лице. Мой хозяин был из клана водяного коня. Старик резко посмотрел на Мор и прерывисто, шумно выдохнул. Она сидела неподвижно. Лицо под углём, шарфом и капюшоном. Только глаза видны — чёрные, огромные, злые от страха. — А она? — спросил он. Я вдохновился. — Ох, она… На твоём месте, северный волк, я бы убрал от неё копьё твоего Сычонка, пока оно не проросло в его руках ядовитым терновником. Посмотри на неё внимательно. Она пришла с Трёх Сестёр вместе с белым саваном Кайлех, у неё в косе — бронза мёртвых, а стоит её коснуться — и сама Зима заберёт твой дух. Мы идём от Владыки Топей туда, куда не стоит смертным даже смотреть. Боги, что я несу. Старик со шрамом шумно, со свистом втянул воздух через зубы. Варвары Хайленда — великие мастера придумывать себе ужасы на пустом месте, нужно было лишь вовремя подтолкнуть его мысли в правильное русло. За сто лет в кургане пиктского царя я досыта наслушался их погребальных плачей и родовых песен. Я знал, чем их пронять. Пикты переглянулись между собой. — Старик? С кем ты говоришь? Ты… ты занемог от болотной сырости? — Что нам делать? — Режем девку или нет? — Молчать! — рявкнул старик, да так, что Элфин от неожиданности дёрнул поводья. — Что это за дева, голос? Куда она держит путь? Пикты отвели лошадей на шаг дальше от Нонин. Мор сощурилась. — Она — Зимняя Весть, — вдохновенно врал я, чувствуя, как внутри клинка закипает весёлая, злая радость игрока, поставившего на кон последнюю рубаху. — Она идёт на празднование к подземным духам, неся договор от малых хозяев Гленко. Болотные вожди лично провожали её до края камней! Вы хотите встать между духами? Хотите, чтобы ваше озеро вскипело гнилой кровью, а кранног ушёл под лёд вместе с вашими жёнами и лохматыми коровами? — Что… что ей нужно на нашей стороне болот? — прошептал старик. Его губы едва шевелились. — Ей нужна дорога, — отчеканил я, меняя тон на леденящий приказ. — Ей нужен покой. И ей нужно её железо, в котором заперто моё слово. Верни меня хозяйке, старик. Иначе первый же шаг твоей кобылы назад станет твоим последним. Он резко, почти испуганно протянул меня обратно. Изнутри его разума до меня долетел короткий, панический всплеск облегчения, когда контакт прервался. Мор, не издав ни звука, перехватила ножны. Металл со стуком вернулся на её бедро, и я мгновенно нырнул обратно в её острые, горячие, испуганные мысли. Мор прижала меня к груди, и я замурлыкал. — Я всё уладил. Старик между тем медленно осадил свою кобылу назад. Наконечник его копья теперь смотрел строго в грязь. Он поднял руку, призывая всадников расступиться, и обернулся к парням. Лицо его под синей вайдой было серым, как овечья шкура. — Назад, — приказал он, и его голос больше не был издевательским. Я вполголоса переводил всё Мор. — Уберите арканы. — Но дядя! — вскинулся один из них. — Она может быть лазутчицей! — Она не лазутчица. Она — Зимняя Весть. — Зимняя Весть? Ты снова съел те грибы? — Молчать! Выражения их лиц, когда старик пересказал им мой бред, были совершенно неописуемыми. Ужас, восхищение, благоговение, подозрение и, наконец, ещё немного ужаса и стыда. Стая замолкла, пригнувшись в сёдлах. Старик же повернулся к Мор. — Моё имя — Талорк, Зимняя Весть, — пробормотал он, наклонив голову. — Талорк сын Уэна, из людей Чёрного Мха. Мы осквернили твой путь глупыми речами и худыми мыслями. Прости нас. Я не знал, кого вижу. Мор молчала. «Савэ?» — в мыслях, тем не менее, её голос звучал высоко и тонко. — «Что, мать твою, происходит?!» — Всё в порядке. Сиди прямо, — сказал я. — Не кивай слишком быстро. Не улыбайся. Изображай посланницу подземных богов. «Посланницу подземных богов? Савэ…» Талорк повернулся к своим. — Сычонок. Слезай. — Что? — Слезай, щенок. Молодой пикт моргнул, потом соскочил в грязь. Теперь, без лошади, он казался совсем юным: длинный, нескладный, едва ли старше пятнадцати. — На колено, — приказал Талорк. — Извиняйся. — Дядя… — На колено, пока я не повесил твою шкуру сушиться рядом с козьей! Сычонок рухнул на одно колено так быстро, что грязь брызнула на его плащ. Остальные пикты притихли. — Моё имя — Дрест, — выдавил парень, не глядя на Мор. — Дрест сын Дреста. Я говорил дурные слова. Пусть те, кто под землёй, не услышат их первыми. Широкоплечий не ждал приказа. — Элфин, сын Бруде, — сказал он низко. — Я держал копьё слишком близко к Зимней Вести. Пусть копьё моё не вспоминает этого, когда я выйду против врага. — Киниод, сын Уургуиста. Я говорил глупо. И пусть это слово утонет раньше меня! — Нехтон, сын Друстана. Прости меня. — Гартнаит, сын Талорка. Никогда более моё копьё не коснётся одинокой девы на дороге. Имена падали в сырую землю тяжёлыми камнями, и мне вдруг стало не по себе. В старые времена люди не разбрасывались именами просто так. Имя — это не звук. Это крючок. Узел. След от босой ступни в глине мира. Эти дурни выкрикивали их Мор, как будто пытались сунуть свои души ей в сумку. Мор медленно кивнула. Я восхищался её самообладанием. — И прими это, — старик рванул притороченный к седлу небольшой кожух. — Здесь сок этих гор. Вересковый мёд, сваренный руками моих бабок, в котором нет ни капли монастырской воды скоттов. Прошу тебя, дева… когда ты спустишься под землю… шепни духам наши добрые имена. Назови нас. Назови наш кранног! Пусть старые хозяева знают, что вепри Фортриу* чтят древние договоры и подкармливают болота! Скажи им, что Талорк сын Уэна не скупится. Мор медленно, стараясь не делать резких движений, перехватила петлю протянутого ей кожуха. Пикты, все семеро, смотрели на неё так, будто сейчас она могла запеть, превратиться в змею или вознестись к небесам. «Мне надо что-то сказать. Они ждут, что я что-то скажу!» — Хорошо. Повтори за мной. Anwau kikwlō. Мор повторила. Пикты вздрогнули. «Что я сказала?» — Что-то типа «ваши имена уже знают». Талорк облегчённо выдохнул, и вся его стая разом притихла. Старик резко взмахнул рукой, и лохматые кони, хлюпая копытами по торфу, осадили назад, освобождая дорогу. Мор не заставила себя ждать. Она сильно толкнула Нонин пятками. Пони, всё ещё нервно косясь на пиктских кобылиц, припустила быстрой, ровной рысью прямо в серое марево торфяников Раннох-Мур. Мы отъехали уже на добрые две сотни локтей, когда Мор осторожно обернулась. Пикты не уехали. Семь всадников, похожие на угловатые каменные изваяния среди бурой осоки, медленно тронулись следом. Они не приближались, держались на почтительном, строгом удалении — лохматые кони шли шаг в шаг, их копья мерно покачивались на фоне серого неба, закрывая нашу спину от любого, кто мог прийти с севера. — Они едут за нами. — Конечно же они едут за нами. Они думают, что страшно оскорбили посланницу духов, саму Зимнюю Весть! Теперь их долг — защитить её от таких же дураков. — Зимняя Весть, серьёзно? Савэ, откуда в тебе столько вдохновенного вранья? — О, милая, — вздохнул я в её мысли, устраиваясь поудобнее у её бедра. — Когда ты полтора столетия лежишь без дела, у тебя появляется куча времени, чтобы придумывать сказки. Я могу рассказать тебе парочку… — Савэ. — Да? — Заткнись. Я довольно звякнул в ножнах. — Как пожелает Зимняя Весть. Примечания к главе: Думнония, Гвинед, Дивед, Поуис, Регед — раннесредневековые бриттские королевства на западе и севере Британии. В VI–VII веках это земли потомков романизированных бриттов: Уэльс, Корнуолл, юго-запад и север острова. Раннох-Мур — обширная болотистая пустошь в Шотландском нагорье; даже сегодня считается одним из самых пустынных и труднопроходимых ландшафтов Шотландии. Кранног — укреплённое поселение на искусственном или естественном островке посреди озера или болота. Такие поселения были распространены в Шотландии и Ирландии и служили одновременно жильём, убежищем и защитой от врагов. Пикты — группа народов, населявших север и восток Британии в поздней античности и раннем Средневековье. Римляне и бритты считали их северными варварами; пикты известны каменными символами, воинской культурой и загадочным языком. Гэльский язык — язык гэлов, пришедших из Ирландии и основавших королевство Дал Риада на западе Шотландии. В VII веке гэльский соседствовал в Британии с бриттскими языками, пиктским и латынью церковников. Вайда — растение, из которого получали синий краситель. В античной и средневековой традиции синий цвет на коже часто связывали с северными народами Британии; в тексте вайда используется как воинская раскраска пиктов. Вепри Фортриу — в тексте родовое или воинское самоназвание пиктов из области Фортриу. Фортриу — одно из важнейших пиктских королевств раннего Средневековья; вепрь — один из характерных звериных образов пиктской символики.