Во тьму

Путешествовать под присмотром пиктов оказалось весело. Ну, по крайней мере, для меня. Они были шумными ребятами. В отличие от осторожной Мор, пикты не боялись, что их заметят. Они жгли высокие костры, хохотали у них, пели, рассказывали истории, эхо которых долетало до нас через сырой ночной воздух, зычно гавкали, если поблизости звучал волчий вой, и всё это так сильно напоминало тот уклад, в котором я рос ещё босоногим мальчишкой, что на душе у меня становилось одновременно легко и горько. Помню, я был в руках одного мальчишки до того, как попал к старику-пикту. Он был из Эйре, много пел, пил и смеялся, и был довольно странным даже по моим меркам, а я всякого перевидал. Я почему-то всегда шёпотом с ним разговаривал. А как ещё говорить с тем, кто мог усесться у ручья и часами — не шучу, часами! — смотреть на то, как солнце играет бликами по воде, и перебирать струны арфы? Пикты хохотали так, будто опасность была шуткой, и я вспомнил его вместе со строчкой из его песни: «Смейся, пока живёшь, ведь мёртвым ты пробудешь очень долго». Он весело её пел, хотя весёлой она не была. Вскоре его, конечно, убили. Туман и мокрый снег постепенно сменились колючим морозцем. Не слишком сильным, но достаточным, чтобы покрыть болотную грязь хрустящей глазурью. Нонин больше не чавкала копытами в жиже, а бодро семенила по замёрзшим кочкам. Иссохшие стебли полыни и зонтики собачьей петрушки, кусты ежевики и редкие, корявые берёзы на откосах — всё покрылось бахромой инея. Пикты держались на расстоянии, достаточно близко, чтобы видеть нас и заметить любую опасность, но достаточно далеко, чтобы не осквернять путь Зимней Вести своим присутствием. Талорк оказался человеком суеверным, но не глупым. Он не пытался подъезжать к Мор без нужды — лишь один раз предупредил, что ребята видели рядом гигантского зверя, никак медведя, представьте себе! — не заговаривал с ней первым и, кажется, велел своим щенкам не пялиться на неё слишком откровенно. Щенки, разумеется, пялились. Особенно Сычонок. Каждый раз, когда Мор оборачивалась, он немедленно делал вид, что изучает небо, копыта своего коня, ручей, мох — всё, что угодно, лишь бы не признаться, что смотрел на неё. — Он опять? — спросила Мор на третий день. — Ммм? — Тот мальчишка. Пялится. — Сычонок? Он не мальчишка. Он северный воин. У него есть аркан, нож и, вероятно, три волоса на груди. Мор посмотрела на меня очень устало. — Тебе весело. — Милая, я полтора столетия слушал, как мёртвый пикт разговаривает с червями. Позволь мне немного радости. — Плевать, — буркнула Мор. — Главное, пусть не приближается. Ни он, ни другие крашеные. Боги, когда они наконец уже оставят меня в покое… В то утро я наблюдал за восходом солнца, ну, насколько это было мне доступно. Большей своей частью я лежал под Мор, которая спала в палатке, и палатка была хорошенько закрыта от непогоды, но над «потолком» была небольшая щель, и сквозь неё я видел, как небо становится из угольного серым, сиреневым, розовым и наконец столь ярко, столь жизнерадостно-голубым, что я несколько раз шевельнулся на грани её сознания. Просыпайся. Проснись. Давай же, милая. Мне уже не терпится наконец-то увидеть солнце. — Встаю, заткнись уже, — пробормотала Мор. Она потянулась, потёрла глаза, откинула полу палатки, и я ахнул. Полтора столетия во тьме кургана, а затем вечная ноябрьская серость — и вот оно. Настоящее солнце. Железо под её плащом потеплело само по себе, без всякой магии. Мор стянула с лица шарф, подставляя лучам испачканные углём щёки, и шумно выдохнула струю белого пара. — Холодно? — спросил я. — Да. Щиплет прямо. — Щиплет… — выдохнул я. — Это хорошо… Спустя час Нонин бодро семенила по замёрзшему настилу, Мор уже почти привыкла к семи теням, что неотступно следовали за нами на расстоянии двух сотен локтей, а равнина Раннох-Мур сглаживалась на наших глазах. Впереди, там, где серость болот сменялась первыми густыми зарослями предгорных лесов, тропа упиралась в каменистый ручей. Талорк выехал вперёд, подняв копьё. Его лохматая кобыла фыркнула, разбивая копытом тонкую корку льда у берега. Свет бликовал на его поверхности, и я снова подумал про того мальчишку-арфиста, и даже не смог вспомнить его имя, вот как бывает. Интересно, вспомню ли я имя Мор спустя двести, триста, четыреста лет? Думаю, да. Надеюсь, что да. Старик повернулся к ней и коротко наклонил голову, коснувшись рукой лба. — Дальше — земля скоттов, Зимняя Весть, — пророкотал он на своём языке, а я переводил его слова Мор. — Дальше наши кони не ходят, если не хотят попробовать на вкус стрелы их вождя. Мы исполнили договор. Не забудь назвать наши имена под землёй. Мор медленно кивнула в ответ, повторив его жест. Пикты не стали задерживаться. Талорк коротко свистнул, и вся семёрка единым, слаженным махом развернула лошадей. Только Сычонок продолжал с какой-то тоской в заломленных бровях оборачиваться снова и снова, снова и снова, пока не получил тяжёлый подзатыльник от Нехтона, вроде бы. Мы снова остались одни. Мор впервые за несколько дней шумно выдохнула. Её плечи наконец-то опустились. Дикая стая пиктов, готовая в любую секунду свалиться в религиозный экстаз или поножовщину, наконец-то ушла. Дальше были земли Дал Риады, лес за серой кромкой болот, каменистый ручей под копытами Нонин и узкая тропа, уходящая на юг между мёрзлыми кустами орешника к Стерлингу, Антонинову валу и, наконец, Трону Артура, или как там теперь зовут Дин Эйдин. Но ровно в тот миг, когда Нонин осторожно ступила передними копытами в ручей, из зарослей на другом берегу вылетела стрела. Она ударила в камень так близко от носа пони, что белая щепка известняка брызнула Мор на плащ. Нонин взвилась. Мор вскрикнула и вцепилась в поводья. — Назад! — рявкнул я. — Держись! Сначала я увидел только тёмные пятна между стволами, потом блеск наконечников, затем лица под шерстяными капюшонами. Человек десять. Может, больше. Лучники, двое всадников на низких, крепких лошадях, остальные пешие — с круглыми щитами, копьями и короткими мечами у поясов. Скотты. Разумеется, скотты. У собственной границы они увидели копейщиков с сине-зелёной вайдой на лицах и странную девушку, что скрывала своё лицо. Никто не стал спрашивать, что здесь, собственно, происходит. — Назад! — заорал кто-то на гэльском. — От ручья! Талорк резко развернулся и взвыл — низко, хрипло, так, что его лошадь рванула мордой вверх, а остальные пиктские кони ответили таким же нервным хрипом. Пикты, уже готовые уйти обратно в серое марево болот, вернулись так быстро, словно их дёрнули обратно за верёвку. Элфин первым пустил лошадь вперёд, вставая между Мор и стрелками. Вторая стрела вошла ему в щит с сухим треском. — Беги! — прикрикнул он на Мор. И всё вокруг Мор ожило. Пикты сшиблись со скоттами прямо у ручья. Это была бешеная, грязная пограничная стычка: лошади, лёд, камни, крики, мокрые щиты, скользкие копыта, арканы, вцепившиеся в чужие руки и шеи, копья, которые били туда, куда позволяла толчея. Ручей сразу вспенился грязью, потом кровью. Белая корка льда сломалась под копытами, вода плескала вверх, снег сыпался с ветвей, и всё это было слишком близко, слишком громко, слишком быстро. Талорк ударил копьём в щит ближайшего всадника так, что тот едва вылетел из седла. Элфин выбрался на другой берег и врезался своим конём в пеших лучников. Сычонок — Дрест сын Дреста, дурная щенячья голова, — метнул аркан, и один из скоттских копейщиков захрипел, когда петля затянулась у него вокруг шеи. — Беги, Весть! — заорал Дрест. Голос у него сорвался, стал совсем мальчишеским. — Помни наши имена! О, вот теперь я возненавидел собственное вдохновенное враньё по-настоящему. Эти раскрашенные идиоты действительно верили, что перед ними не перепуганная девочка с проклятыми руками, а Зимняя Весть, посланница подземных духов. Они верили, что оскорбили её, что должны искупить это и очистить её путь. Я солгал, чтобы их копья не вошли Мор в бок, а теперь они дрались за неё так, будто за их спинами стояли сами подземные хозяева и лично пересчитывали их раны. Нонин в панике плясала на месте, и Мор пыталась её угомонить, вывести из воды, но на её пути то и дело кто-то вставал, падал, поднимал оружие, умирал, рычал, кидался под копыта, хватал за поводья, за капюшон, тыкал копьём, получал в морду. — Мор, двигайся, — сказал я жёстко. Мор зажмурилась, вскрикнула и ударила Нонин пятками, сурово и сильно. Пони так опешила, что рванула с места низко, резко, взбрыкнув задними копытами. Вода брызнула вверх ледяными осколками. Мор пригнулась к её шее, и в тот же миг стрела свистнула над её капюшоном так близко, что бронзовые колечки в косах тонко звякнули. Я выругался. Позади Талорк заревел что-то неразумное. Элфин сшибся с пешим скоттом щит в щит. Кто-то из пиктов засмеялся — высоко, дико, почти радостно. Боги, как же они любили драку. Как же мне было тошно оттого, что сейчас они бились из-за нас. — Не оборачивайся, — велел я. Мор, разумеется, тут же обернулась. Она увидела, как Талорк, развернувшись в седле, закрывает отход своим телом и копьём. Как один из скоттов хватает пиктского коня под уздцы и получает рукоятью ножа в лицо. Как Дрест, слишком высокий для своего возраста и слишком лёгкий для настоящей битвы, соскальзывает с лошади, потому что та встаёт на дыбы от стрелы в шее. — Он упал! — выдохнула Мор. Дрест исчез под ногами лошадей. — Не смей. — Савэ! — Не смей, Мор. Мор издала горлом высокий, жалостливый звук — словно щенок, которого пнули. Нонин уже неслась по узкой тропе между первыми деревьями. Ветки били Мор по плечам. На капюшон сыпался иней. Позади битва распадалась на отдельные звуки: крики, топот, глухие удары, свист стрел, хрип лошадей, голоса, ещё один мальчишеский крик — и потом всё это начало глохнуть. Мор не остановилась. Мы ехали, пока Нонин сама не сбавила ход и не перешла на неровную рысь, а потом на шаг. Лес вокруг стал гуще. Земля под копытами была уже не болотной, а твёрдой, покрытой палой листвой, инеем и камнями. Сквозь голые ветви виднелись ярко-голубые полосы неба. Мы ехали, и ехали, и я уже не радовался хорошей погоде. Скоро мы добрались до стоячего камня — замшелого, порыжевшего, с выщербленным знаком, который когда-то мог быть спиралью, и только там Мор наконец слезла с пони. Слезла — громко сказано. Она сползла, едва не повиснув на седле, несколько мгновений стояла, опустив голову и тяжело дыша в шарф, а потом села прямо в снежную грязь. — Мор?! — Я тут же всполошился. — Ты ранена? Стрела?! — Нет… — Она судорожно втянула воздух. — Нет, я цела. — Тогда какого хера ты сидишь в грязи?! — Заткнись, а, — прохрипела она в ладони, которыми закрыла лицо. — Они вернулись из-за нас. Из-за твоего вранья, Савэ! — Да… Я знаю. Древняя друидская мудрость гласит: если девушка расстроена и злится из-за того, что ты натворил, лучшим решением будет закрыть свой рот, а не оправдываться. Нонин, дрожа всем телом, ткнулась носом ей в плечо. Вспомнив, что перчатка могла съехать, что пони горячая, живая, мягкая и смертная, Мор поправила ткань на запястье и только потом погладила Нонин по морде. — Идиоты… — пожаловалась она пони. Я согласно прогудел под её пальцами. Она выглядела так, будто могла проспать сутки, не просыпаясь. Если бы я был человеком, я бы укутал её в покрывало, обнял и сторожил этот её сон. Мы задержались у камня недолго. Мор дала Нонин несколько пригоршней овса, сама пожевала кусок сухой лепёшки с остервенением человека, которому вопреки всему надо оставаться живым, и мы пошли дальше. Мор дала нашей святой пони прийти в себя, ведя её на поводе. У несчастной лошадки всё ещё были дикие глаза, и она дёргалась на каждый звук. Вторя её беспокойству, Мор замирала, оглядываясь. Скотты всё ещё могли нагнать нас и закончить начатое. Вряд ли они стали бы задавать вопросы после того, как пикты кинулись на них у границы. К полудню солнце спряталось за низкими тучами, и лес снова стал ноябрьским: серым, мокрым, хмурым. С ветвей падал иней, и это было слышно, а воронье карканье раздавалось будто со всех сторон. Ветер проходил между стволами с тонким свистом, словно кто-то медленно выдыхал сквозь зубы. Мор нашла узкую звериную тропу, потом потеряла её у каменной осыпи, потом снова нашла. Один раз нам пришлось снова перейти ручей, совсем мелкий, но Нонин долго не хотела заходить в воду, и Мор стояла рядом, бледная от усталости и раздражения, уговаривая её так тихо, как будто говорила с ребёнком. — Давай, хорошая. Ну же. Там нет стрел. Видишь? Нет стрел. К вечеру мы добрались до старой хижины — если это можно было назвать хижиной. От неё остался полукруг стены из грубо сложенных камней, половина крыши и закопчённое пятно там, где когда-то был очаг. Зато место стояло в низине, под прикрытием кривых берёз, и с тропы его почти не было видно. Она собрала сухие ветки под остатками крыши, долго возилась с огнивом, ругаясь себе под нос, пока наконец не сделала жалкий, дрожащий огонёк, закрыв его палаткой, прислонённой к стене. Скоро просмоленная шкура, которая служила всё это время нам укрытием, начала темнеть сверху от копоти. Мор стянула верхнюю куртку и обтёрла Нонин сухой соломой. Пони благодарно фыркнула, но не стала подворачивать ноги и ложиться, как делала это в Гленко, слишком уж взвинчённой она была. Ночь опустилась быстро. Где-то далеко ухнула сова. Нонин подняла голову, послушала, потом снова уткнулась в жалкую охапку травы, которую Мор добыла под снегом. — Спи, — сказал я. — Я покараулю. Я понял, что всё совсем плохо, когда Мор не стала спорить, лишь натянула шарф выше, легла боком у каменной стены и положила руку на мои ножны, а затем и сунула меня под щёку, моей костью к своей коже. Сначала ничего не происходило, но боги одарили меня не только прекрасным чувством юмора и отвратительной судьбой, но и проницательностью. Я знал, что что-то пойдёт не так, чувствовал каждой капелькой железа в своём клинке. Нонин перестала жевать и подняла голову. Её уши вздрогнули, провернулись, насторожились, и она стала перебирать копытами; мышцы заходили под её мокрой шкурой. До того, как я успел и слово сказать, Мор распахнула глаза и села. — Что такое? — Тихо. Снаружи хрустнула ветка. От огня остались только угли и их янтарное сияние, которого хватало лишь на то, чтобы показать край её щеки, тёмную линию шарфа и белые пальцы, сжимающие мою рукоять — перчатки она вывернула изнанкой и надела на палочки у огня, чтобы просушить. — Скотты? — одними губами спросила она. — Не знаю. Хруст повторился. Потом ещё. — Кто там? — крикнула Мор и вытянула меня из ножен. Сталь прошелестела в темноте. — Покажись! За стеной кто-то резко вдохнул. А потом из темноты донёсся знакомый голос: — Зимняя Весть? Говорили на пиктском. Из-за стены вывалился Дрест, тот самый Сычонок. Без лошади. Без шлема. С порванным плащом, грязью на половине лица, разбитой губой и перевязанным кое-как плечом. Перевязка уже потемнела от крови. В одной руке он держал аркан, в другой — маленький кожаный мешок. Увидев Мор, он резко выпрямился и, к моему ужасу, просиял. Потом, видимо, вспомнил, что перед Зимней Вестью полагается вести себя как перед посланницей духов, и попытался опуститься на одно колено. Получилось плохо. Нога подогнулась, и он едва не ткнулся лицом в землю. — О нет, — сказал я. Мор уставилась на него. Дрест поднял голову. На его лице было всё сразу: боль, страх, восторг, упрямство и та особая подростковая решимость, от которой старшие родственники обычно заранее недоверчиво щурятся. — Зимняя Весть, — прохрипел он. — О нет, — повторил я. Дрест заговорил быстро и горячо. Половину слов он проглатывал, но общий смысл, к моему глубочайшему несчастью, был ясен почти сразу. — Он говорит, — перевёл я мрачно, — что его лошадь пала, его люди ушли к болотам, скотты перекрыли ручей, а он… э… последовал за тобой. — Почему? Я не хотел переводить. Очень не хотел. Дрест продолжил. Голос у него крепчал с каждым словом, будто сама собственная глупость давала ему силы. Он приложил грязную ладонь к груди, потом указал на Мор, потом на землю под ногами, потом куда-то вниз, будто там действительно были подземные боги, которые ждали его заявления. — Савэ, — сказала Мор очень тихо. — Что он говорит? Я вздохнул. — Что Талорк велел ему вернуться домой, а он сбежал, — продолжил я. — Потому что… Ох, Мор. Потому что его кровь не для коровьего навоза и болотной соломы. И… О боги, я не могу это произнести. — Смоги. Дрест горячо повторил последние слова, попутно возмущаясь, что почему-то Зимняя Весть говорит с ним на языке грязных скоттов, хотя она вообще не с ним говорила. Кажется, он пока не совсем это понял. — Он хочет служить тебе, — я вздохнул. Мор тут же уставилась на него своими уставшими и злыми чёрными глазами и даже стянула с губ шарф, чтобы чётко, ясно сказать: — Нет. Как это на пиктском, Савэ? — Na. — Na! Дрест обиделся мгновенно, побледнев и сведя брови над переносицей. Клянусь, его губы были готовы задрожать, но он упрямо шагнул вперёд, горячо взмахнув рукой и начал говорить. Дрест издал вопросительное, заведённое «М?!», подняв обе брови и вытаращившись на Мор. Глаза у Сычонка и вправду были как у совы: круглые и крапчатые. Я послушал его. Подумал. — Он знает дороги, — протянул я, уже взвешивая его пользу. — Знает, где патрули. Знает, какие тропы уходят в лес и где можно обойти их сторожевые места. Говорит, что без него тебя поймают до заката. — Нет. — Он ещё говорит, что дал клятву подземным духам, и теперь его нельзя просто так отослать прочь. — Савэ. — Я лишь перевожу. — Нет, — повторила Мор уже жёстче. — Я не буду снова использовать их. Хватит. Дрест, кажется, понял. Он выпрямился, насколько мог, вскинул подбородок и прорычал долгую тираду себе под нос почти взрослым голосом. В конце всё равно сорвался на хрип, и лицо у него побелело от боли. — Что теперь? — Он говорит, что не может уйти. Он видел, как его люди сражались за твой путь. Если он вернётся, то их кровь будет пролита зря. Мор сжала поводья. — Их кровь пролита из-за нас. — Да. — И теперь он хочет, чтобы я взяла его с собой, чтобы это имело смысл? Это не имеет никакого смысла. Сычонок не понимал, что я отвечал ей. Он хмурился, вслушивался, пытался понять, злился от того, что она говорит на незнакомом языке, и издавал смешные «Э?!» и «Ммм!», когда она отворачивалась от него ко мне. — Это их понимание долга, Мор. Конечно, им нужен смысл. Нет ничего плохого в том, чтобы… — Он ребёнок! Дрест резко вскинул голову и показал крупные белые зубы, но Мор не обращала на него внимания. — Ммм! — Он пятнадцатилетний пикт с ножом и целью, — сказал я. — В его племени это почти зрелый муж. — Он умрёт. — Э?! — Все смертные умирают, Мор. — Не смей говорить так, будто это ничего не значит! Мор посмотрела на его окровавленный рукав, потом на свои перчатки, которые, спохватившись, подхватила и стала натягивать на руки. Её лицо изменилось. — Я не могу, — сказала она. — Не могу так. Я всю жизнь… Чтобы никто не умирал. Чтобы случайно никто не… А теперь они — специально?! Нет! Дрест переводил взгляд с её лица на мой клинок. В свете почти умершего огня его глаза казались огромными, и он, кажется, наконец понял, с кем она говорит. Зимняя Весть гневалась на свой меч. Зимняя Весть отвечала голосу, которого он не слышал. Зимняя Весть спорила с железом у костра, пока снаружи темнел лес. — О-о-о, — издал он и наконец затих ненадолго, показав рукой на меня, на неё, и привалившись спиной к стене. Мол, говорите, я не мешаю. Боги. Я почти видел, как в его дурной щенячьей голове эта сцена превращается в священную. — Он не должен идти за мной, — сказала Мор глухо, отвернувшись от него. — Никто не должен идти за мной. — Тогда остановись. Она застыла. — Что? — Остановись, — повторил я, холодея под её рукой. — Поверни назад. Найди место, где нет людей, Соседей, бриттов, пиктов, скоттов и мальчишек, которые хотят умереть. Что угодно, только не иди дальше. Мор посмотрела на меня, выгнув чёрные брови двумя полумесяцами. — Ты серьёзно? — Да. — Сейчас? Когда я так близко? — Мне давно надо было сказать это. — Можно подумать, ты вообще когда-то молчал! Каждый раз, когда мы видели хоть что-то, что могло помочь мне с проклятьем! Дева в Зелёном — нельзя, келпи — нет-нет, болотные огни — не вздумай! Дрест, видимо, понял отдельные слова и резко втянул воздух. — Мор. Не ори. Послушай меня. Ты идёшь к Добрым Соседям. — Ну да?! В том и смысл! — К тем самым, которые крадут детей, меняют младенцев в колыбелях, заводят людей в холмы на одну ночь, а выпускают через сто лет. К тем, кто кормит их сладким и делает из них домашних зверьков. К тем, кто сводит с ума! — Я знаю, — сказала Мор. — Нет. Не знаешь. Ты думаешь, что знаешь, потому что пять лет ходишь по дорогам и слушаешь старух, монахов и пьяных идиотов. Но ты не знаешь. Я знаю. Я помню мир, когда люди оставляли молоко у корней не из сказочной вежливости, а потому что иначе утром находили в люльке синий труп. Я помню, Мор. — Поздравляю. Мир стал белеть по краям моего «зрения». — Не смей отмахиваться от моих слов. — А ты не смей говорить со мной так, будто я дура. — А как мне с тобой говорить, если ты ведёшь себя как дура? Она побледнела. — Я к ним не плясать и дурачиться, Савэ, — сказала она. — Я иду искать того, кто это сделал. — И если тот, кто это сделал, сидит среди них, ты думаешь, он встретит тебя у ворот, снимет проклятье и попросит прощения? Поцелует в лобик и утешит? — Нет. — Тогда что? — Не знаю! Последнее вырвалось из неё слишком громко. Нонин шарахнулась в сторону, Дрест отступил на полшага и тут же поморщился от боли. Мор резко закрыла рот так, что клацнули зубы, и заговорила сквозь них. — Не знаю, — повторила она уже тише. — Я не знаю, что будет! Я ничего не знаю, Савэ. Кроме того, что если остановлюсь, то это всё. Тогда я просто буду ждать, пока кто-нибудь ошибётся и умрёт от моей руки. — Живая. — Что? — Ты будешь живая. — Это не жизнь. — Это лучше смерти. — Не тебе об этом говорить. Ты-то бессмертный кусок железа! Ты уже не помнишь, как это — бояться умереть или причинить кому-то боль. Ну подумаешь, кто-то умер за тебя, да? Какая разница! Ты отлежишься в грязи ещё пару сотен лет, а потом найдёшь себе новую дуру, которая тебя поднимет. Смертные же постоянно умирают! Вот теперь замолчал я. Она тоже застыла, поняв, что перегнула палку. В молодости мои наставники всегда наказывали меня за вспыльчивость и дурной нрав. И даже теперь, когда у меня не было крови, чтобы вскипеть, я всё равно ощутил, как греется что-то внутри, потом вспыхивает красным — и становится ледяным, колючим, пустым. Я обиделся. По-настоящему. Все мои силы ушли на то, чтобы спокойно сказать: — Мы достаточно наговорили друг другу. Нам обоим надо остыть. Отпусти мою рукоять, пожалуйста. Мор уставилась на меня мокрыми глазами, сжала губы и откинула в сторону, вытащив из-за пояса. Со звоном мои ножны встретились с камнем, и я вздохнул, слабо зашевелившись в стали, оглушённый, почти ослепший, видящий только очертания теперь, когда Мор была дальше, чем я привык. Я слышал её голос, чёткий и звонкий, всё тише. — Мне не нужны сопровождающие. Я собираюсь в Дин Эйдин, мальчик! — она прямо обратилась к нему на языке скоттов, и я видел, как тень мальчишки отшатнулась. — К скоттам! К Добрым Соседям, в их страну Вечного Лета — но до этого я иду к скоттам, и тебя там убьют, ты понимаешь или… Она ещё долго говорила, но я слышал только глухое бубнение. Сычонок ещё долго стоял, кивал, горячо подавался вперёд, потом отшатывался. Всё это доносилось до меня как сквозь толщу воды или гору камней, будто я снова оказался в кургане, или словно меня опоили чем-то. Без руки хозяина я погружался во тьму. Эх, вдруг подумал я, сейчас бы напиться Мор назло. Было бы хорошо. Было бы…