Золото

Я проснулся со вздохом и долго, с наслаждением потянулся. Спину ломило. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я смог открыть глаза и широко-широко, до щелчка в челюсти, зевнуть. Когда я потёр глаза, ресницы зашуршали и защекотали кожу. Перевернувшись на живот, я наткнулся на острый, неудобный камешек — и только тогда замер. Медленно сел, откинув с лица всклокоченные после сна волосы. Где это я? Всё вокруг было золотым и летним. Кажется, я уснул после работы прямо в ячменном поле. Опьяняющий запах зреющего зерна, почти медовый в своей сладости, наполнял густой тяжёлый воздух. Громко стрекотали кузнечики, сверху им вторили повизгивающие стрижи. Солнце клонилось к закату, трогая вершины дубов по левую сторону от поля, небо ещё было светлым, но уже розовело. Мои смуглые ноги были босыми и испачканными в земле. Я пошевелил ими. Подсохшая грязь осыпалась, оставшись только в складках кожи и между пальцами. Странно. Я не мог понять, что именно было не так: может, то, что глаза у меня вдруг защипало, или то, что собственные грязные пальцы ног показались мне чем-то совершенно волшебным. Осторожно я проверил голову, зарывшись в пряди пальцами, отчего звякнули бронзовые украшения и косточки в косах. На моей гудящей черепушке, однако, не нашлось ни шишек, ни крови. Видимо, просто слишком хорошо поспал? Может, припекло? Может, накануне мы с парнями знатно перебрали тёмного эля, и Нант опять уронил меня с телеги по дороге домой? Да нет, в боку не кололо, а во рту не пересохло. Я поднялся, чувствуя, как сухая ячменная ость щекочет голени, и побрёл в сторону деревни. Где-то совсем рядом прыснули прочь потревоженные воробьи. Поле зашумело, будто рассмеялось надо мной, и я тоже засмеялся. Смех вышел хриплый и громкий, и я прижал ладонь к горлу. — О, — сказал я вслух, чувствуя под пальцами звук. — Ну надо же. До чего же податливой и мягкой была земля под босыми подошвами! Каждый шаг отзывался во всём теле. Рядом вилась оса, и я лениво отогнал её рукой, вприпрыжку спускаясь с поля по пыльному склону, к орешнику и трём вырастающим из-под земли стоячим камням. Отсюда виднелся прозрачный дымок. Я прошёл дальше и увидел свою деревню на Инис-Мон, которую от меня отделял широкий ручей. Низкие круглые дома под соломенными крышами, загон для коз, сушащиеся у стены рыбацкие сети, длинная полоса полотна, натянутая между двумя яблонями. Колыхалась трава, шелестели листья, скрипели жерди от ветра, и даже облака, розовые снизу, казались живыми. Мне махнули рукой, и я поднял ладонь в ответ. — А вот и наш бездельник! — крикнул старый плотник; его звали Бран. — Ты где пропадал? Наставник уже все глаза проглядел, с самого полудня тебя ищет! Я только рот открыл, чтобы ответить, как из-за амбара выскочила стайка девчонок с корзинками, полными яблок. Та, что шла первой, — черноволосая, румяная, в расшитой рубахе — притормозила, окинула меня быстрым взглядом с головы до ног и лукаво подмигнула, прикусив нижнюю губу. Остальные тут же прыснули со смеху, толкая её локтями в бока. В груди у меня что-то неловко подпрыгнуло. Всё на своих местах. Все живы. Никто не умирает, никто не плачет в чёрные от угля ладони. «Угля?» — пронеслось в мыслях. — «Какого ещё угля?» Я обернулся на девчонку. Она всё ещё улыбалась, глянув поверх своего плеча. — Опять в поле уснул, трудяга? — Я не спал, — с достоинством ответил я, поворачиваясь к Брану и встряхивая головой. — Конечно. Ты беседовал с духами зерна. Я рассмеялся в ответ, чувствуя, как лицо заливает глупая, жаркая краска. Бран тоже усмехнулся и покачал головой. — Иди. Старик тебя заждался. И он… Ох… Его взгляд скользнул над моим плечом, и шерсть на моём загривке встала дыбом. — …! Меня позвали по имени, я обернулся — и увидел наставника. Он шёл от большого дуба у края деревни, опираясь на посох, жилистый, седой до белизны, но всё ещё прямой, как копьё. На нём был тёмно-зелёный плащ, выцветший на плечах, а на шее — костяные бусины и маленькая бронзовая спираль. Каждая его черта была настолько знакомой — от всклокоченной бороды до тёмных от древесного сока пальцев, — что внутри всё сжалось от облегчения… и от страха. — Катувеллун Хен*, — сказал я, склонив голову. — Где ты был, волчий недоносок?! На его лбу сошлись складки, но в глазах светилось стариковское ворчливое облегчение. Он замахнулся посохом и ткнул им мне в грудь. Больно ткнул. — Ай! Я… Хах, это хороший вопрос. Кажется, я уснул… э-э, в поле? — Кажется? — он прищурился. — Ты пропал с полудня! Мальчишки нашли твой серп у межи и решили, что тебя утащили Соседи! Твоя мать уже обещала отдать им лучшую козу, если вернут тебя целым! Я моргнул. Мне казалось, что моя матушка осталась в Оссори. Видимо, приплыла на Лугнасад*? — Передай матери, что козу можно оставить. — Сам передашь, если она не снимет с тебя шкуру раньше. Наставник оглядел меня внимательнее. Его взгляд задержался на моих волосах, на грязной тунике, на босых ногах. Потом он взял меня за подбородок и повернул лицом к закатному солнцу. Ладонь у него была сухая, тёплая, пахла дымом и чем-то горьким, растолчённым в ступке. По моему подбородку она прошла с шершавым шорохом. Я замер, наклонив к нему голову. — Глаза у тебя дурные. Всегда дурные, щенок ты бесхвостый, но сейчас и вовсе. Говоришь, уснул в поле? В голову могло напечь, — сказал Катувеллун со вздохом. — Идём. До темноты надо посмотреть, что с тобой случилось. Он развернулся к деревне, и люди расступились перед ним легко и привычно. Кто-то хлопнул меня по плечу. Кто-то сунул в руку яблоко. Я смотрел на него, на свою загорелую ладонь, на веснушки до самых розовых ногтей, на синеватую спираль татуировки, спускающуюся с предплечья на кисть, на родинку между указательным и большим пальцем, и вдруг понял, что забыл что-то важное. Чью-то руку? Я нахмурился. Рука была маленькая. На ней должна была быть перчатка, иначе… — …! Я поднял голову на звук своего имени. Мысль ускользнула. — Иду! Вокруг бурлил Лугнасад. Август на Инис-Мон всегда пах головокружительно: перезрелыми яблоками, дымом ритуальных костров, растопленным воском и потом сотен людей, съехавшихся со всего острова. Отовсюду доносился этот праздничный, предвкушающий гул. Я откусил яблоко и едва не стонал, потому что оно было прохладное, хрустящее и кисловатое, сок потёк по моему запястью. У дома наставника рос рябиновый куст. На ветках висели красные ягоды, чересчур яркие даже для лета. Они блестели, как сгустки крови среди зелени. Я остановился, запрокинув голову. Изнутри черепа, прямо за ушами, заболело. Звук, похожий на свист стрелы, заставил меня дёрнуться, и я резко обернулся. Звук утонул в весёлом гомоне деревни. За мной никого подозрительного не было. Только наставник, ругаясь, толкнул перед собой дверь в хижину и сказал мне поторапливаться. Сбоку послышался смешок. У стены дома, в тени навеса, сидели трое младших учеников-подростков. Один чинил ремень на сандалии, другой обдирал кору с ореховой ветки, третий, самый мелкий, перебирал пучки высушенной полыни. Я кивнул им. Последний показал мне язык. Грубо. — Эй, …! Ты чего застыл у куста? — выглянул из хижины другой знакомый голос. Нант ухмылялся во весь рот, молодой, как и я, с такой же, как у меня, татуировкой полумесяца на лбу. Их нам нанесли в один вечер, и с тех пор мы по праву считали себя братьями. — Завтра великий сбор, а ты дрыхнешь, будто тебе за это три коровы пообещали! — Отвяжись, Нант, — буркнул я, но сам улыбнулся. Я хлопнул его по плечу, проходя мимо в прохладу дома, и пригнулся, чтобы не потревожить сушащиеся травы. — Слушай, тебя у ручья девчонка искала, — Нант заговорщически наклонился к моему уху, понизив голос. — Та черноволосая, дочка кузнеца, ну. Злая, как сто кошек в мешке, косой своей махала так, что чуть Брохану ухо не срезала. Спрашивала, где ты шляешься. Ты гляди, братишка… Если ты её тогда, после праздника, обрюхатил, её отец тебе руки-то повыдёргивает. И никакой Катувеллун Хен тебя не спасёт, под землю от кузнечного молота не спрячет. — Не придумывай, ничего я не сделал, — ответил я. В памяти всплыли смутные, жаркие образы: папоротник, смех, быстрые пальцы, расплетающие косу, мои смуглые руки на белом женском животе. Но всё это казалось каким-то… нарисованным. Как узоры вайдой на лице. — Ну-ну, — хохотнул Нант. — Рассказывай бабкам у костра. — …! — рявкнул наставник, и Нант сделал большие испуганные глаза и поспешно убрался восвояси. Лучи солнца падали через окна, и пыль светилась в воздухе. На полках стояли миски, каменные грузила, ножи для трав, костяные иглы, маленькие мешочки с завязками, связки корней и омелы, и грибов, и змеиных выползков, и сушёных ящериц. У стены лежала арфа без одной струны, а рядом — миска, которую Брохан уже неделю не может доделать. Внутри была стружка. Всё было знакомо. Настолько знакомо, что хотелось лечь прямо на земляной пол и перестать думать. — Садись, — велел Катувеллун. Я сел на дубовую колоду у очага. — Ну-ка, повернись к свету, — проворчал старик, нажимая пальцами чуть выше моего левого уха. — Здесь не болит? — Нет. — Наклони голову. Я наклонил. Волосы свесились, закрыв меня до живота хаосом каштановых прядей с нитками, унизанными ракушками, каменными звёздочками — монетами Соседей* — и тонкими беличьими косточками с огамом. — А здесь? — его ноготь царапнул затылок. — Нет. Катувеллун Хен недовольно хмыкнул, убирая руки, и впился взглядом в мои зрачки. — Серп бросил. Бронзу потерял. Голова пустая, как старая бочка из-под эля. Сегодня мы чтим богов в роще малой жертвой, а завтра великий день Луга*. Завтра мы срезаем первый сноп, кони будут скакать по холмам, а ты ходишь, как будто снова не те грибы собрал. — Такое всего раз было. — Раз, не раз, но в Самайн ты перестанешь быть учеником и станешь полноправным друидом. А ты всё ещё дурак. Соберись, …, и не позорь мои седины. Я кивнул, опустив глаза. Самайн. Я стану друидом. Я отправлюсь на Ир Уидва*, проведу там неделю среди курганов и духов, и моё обучение будет закончено, а потом я… Да весь мир будет открыт передо мной! Моя роща. Мои люди. Может, я отправлюсь обратно на Эйре, в Оссори, служить местному королю. Или буду путешествовать по Британии и помогать нуждающимся. А может... может, останусь здесь, на Инис-Мон, женюсь, заведу ораву детей с золотыми глазами и слишком острыми зубами, буду помогать с жатвой, разводить костры на Бельтайн, буду стругать маски для Самайна и… — Ладно. — Катувеллун Хен прервал мои мысли, отвернулся к полкам, шурша сухими листьями. — Иди к матери, поешь и убеди её, что Соседи не подменяют быков вроде тебя. А после — жду тебя у рощи. Белые одежды не забудь, пора готовить подношение. — Да, мастер. Я чувствовал взгляд наставника между лопаток, когда вышел из его дома, щурясь, и пошёл к маме. Дорога была короткой. У амбара лежала знакомая рыжая собака, приветливо завилявшая мне хвостом. На меня радостно прикрикнула женщина, бьющая бельё о плоский камень у ручья: — Ну и попадёт тебе сейчас, волчонок! Я засмеялся, махнул ей рукой, пригнулся под верёвкой с мокрым полотном и увидел свою мать перед домом. Она сидела на низкой скамье у очага, сложенного под соломенным навесом, поджав одну ногу под себя, и мешала в горшке длинной деревянной ложкой. Рядом с ней на камне лежали лепёшки, накрытые полотном, связка зелёного лука и маленький кувшин мёда. Пахло мясной похлёбкой. Я остановился как вкопанный. Матушка подняла уставшие глаза. — Вот ты где. Я виновато улыбнулся. — Мам… Она подошла и схватила меня за лицо обеими руками. Её ладони пахли мукой, дымом и тёплым молоком. Она была маленькая и очень сердитая, и всё равно держала меня так, будто я был ребёнком… а потом с силой дёрнула меня за косу. — Ай! — …! Где тебя носило?! Ты знаешь, что я успела себе надумать? Ты совсем не бережёшь моё сердце, да? Совсем на мать наплевать? Я растерянно моргал. — Я тут хожу от дома к ручью, от ручья к дубу, от дуба к старому козлу Катувеллуну, потому что мой сын оставил серп у межи и пропал, будто его земля проглотила! А ты — спал?! В ячмене, как… Да-да, не смотри на меня так! Мне всё Нант рассказал! Дурень! Она дала мне подзатыльник и прижала меня к себе, крепко прижала, и я весь сложился над ней — здоровый мужик, которого только что отругали, как ребёнка. Ну и пусть. Я стоял, уткнувшись лицом в её волосы, и мне казалось, что в груди у меня что-то ломается и срастается заново. Я помнил её. Конечно, помнил. Как можно было не помнить? Вот у неё платок сбился. Вот её запах, запах сушёных цветов жимолости, бараньего жира и пота. Вот её сердитое дыхание у моего уха. Почему же утром мне показалось, что она осталась за морем? Глупость. Сонная дурь. Мать отстранилась и хлопнула меня по плечу. — Садись. Ешь. Похлёбка была густая, с бараниной и овсом. Она нарубила сверху целую горку лука-порея, и я взял ложку. Голодно и требовательно сжался желудок, будто я не ел несколько веков. Я обжёг язык, зажмурился, выругался, и матушка снова шлёпнула меня по затылку. — Боги, ну что за дикарь? Куда спешишь так? Не волк же, никто твою миску не отнимет! Я хотел огрызнуться, но не стал. Я был занят. Я ел. Боги, как я ел. Мясо распадалось на волокна в зубах. Лук был сладким. Овёс разбух в бульоне, впитав жир, соль и дымный запах очага. Я чувствовал, как от похлёбки теплеют грудь и живот, как расслабляются плечи. Матушка подала мне лепёшку, потом вторую, потом кусок белого сыра, потом велела макать хлеб в мёд, потому что у меня, видите ли, лицо было как у покойника. Мёд тянулся тонкими нитями. Я слизнул его с пальцев и опять замер от нелепого, почти болезненного счастья. Простые вещи оказались такими огромными, что я не знал, куда их деть. — Что смотришь? — спросила мать. — Ничего… Просто очень вкусно. Она прищурилась. — Плащ снимай, дыр наделал. Она снова села рядом, взяла иглу с костяным ушком и принялась чинить край моего плаща. Работала быстро, мелкими, точными движениями, а я смотрел на неё, жуя. Мне захотелось спросить, сколько ей лет, сколько лет мне, сколько времени прошло с тех пор, как я видел её в последний раз, и почему при мысли об этом внутри становится пусто, словно я заглянул в колодец. Но она подняла глаза, и вопрос исчез. Остался только вкус мёда во рту. — После рощи не пей с Нантом, — сказала она. — Мам, да не буду я пить ни с кем. — Я тебя родила, щенок. Не оскорбляй меня такой бездарной ложью. Я рассмеялся. Она тоже улыбнулась, хотя попыталась скрыть это, наклонившись за ниткой. На улице сгущался вечер. Золото сменилось лиловой дымкой и серым туманом остывающего лета, воздух наполнился жужжанием комаров, которые вечно толпами налетали с леса, от ручья тянуло прохладой, и где-то — я не видел, где — звонко смеялись дети. Первый удар барабана, глухой и далёкий, докатился до меня эхом. Я быстро доел, вытер миску куском хлеба, и матушка велела мне умыться у ручья, чтобы я не пошёл к духам чумазым. Я пошёл к ручью за домом, встал перед водой на колени и увидел своё отражение. Молодое лицо, светло-карие глаза, волчьи, как у моего отца. Полумесяц рогами вверх на лбу и вязь у линии волос. Украшения, запутавшиеся в прядях. Щетина, пока что не готовая стать бородой вопреки всем моим попыткам, рыжеватая и редкая у углов рта, пухлые губы и толстые брови, и рано появившиеся морщины у глаз от частых улыбок. Я смотрел на самого себя так, как будто увидел впервые. Рядом в воду упал лист рябины и разбил отражение на дрожащие осколки. — Эй, — окликнул Нант, подходя к другому берегу широкими шагами. — Что, снова влюбился в своё отражение? Смотри не захлебнись! Я фыркнул и плеснул в него водой. Он отскочил, смеясь, и я тоже засмеялся — легко, громко, без причины. — Серп твой принёс. Не теряй. — Он протянул мне его ореховой рукояткой вперёд. Нант был уже в робе, и я тоже поспешил домой переодеться. Ткань была небелёная, плотная, с сероватым льняным отливом. К празднику её стирали золой, полоскали в ручье, сушили на ветру и натирали душистыми травами. Я затянул пояс, поправил на шее шнур с медными самородками, сунул за пояс свой серп и вышел из дома. Мать ждала у порога. В руках она держала небольшой круглый хлеб. — Для рощи, — сказала она. Я принял его обеими руками. Он был ещё тёплый. На верхней корке она выдавила три луча, расходящихся из середины. Я провёл большим пальцем по одному из них. — Хорошо. Я передам его богам. Она кивнула, но не ушла. Смотрела на меня внимательно, будто хотела что-то сказать и не решалась. — Что? — Ничего, — сказала она наконец. — Иди. Старик тебя заждался. Я шагнул было прочь, но она вдруг схватила меня за запястье. — Вернись после, — сказала она тихо. — Обязательно вернись. Обещай мне, …! Я хотел спросить, что она имеет в виду, но с холма снова ударил бубен, потом второй, третий, и деревня зашевелилась. Мать отпустила меня. Я пошёл прочь, но обернулся на ходу, вскинув руку с хлебом. — Вернусь, мам! Обязательно! И просиял, совершенно в этом уверенный.