Глава 3. Вина

      Они вернулись домой поздно. Артур помог Элизабет снять пальто, повесил его в шкаф с той же аккуратностью, с какой делал всё в жизни, и предложил чай.       — Ты сегодня была какая-то отстраненная, — заметил он, ставя чайник на плиту. — Точно всё в порядке?       — Да, — Лиззи опустилась на диван, сбрасывая туфли. — Просто устала. Слишком много людей, слишком много разговоров.       Артур не стал допытываться. Он никогда не допытывался. Принес ей чашку с ромашковым чаем, её любимым, — сел рядом и взял за руку. Его большой палец мягко поглаживал её ладонь.       — Ты сегодня была самой красивой, — он поцеловал ее руку.       — Ты говоришь это каждый раз.       — Потому что это правда.       Она посмотрела на него. На его голубые глаза, на мягкую улыбку. Он был таки надежным. Таким предсказуемым. Таким любящим. И она только что предала его в самом грязном смысле этого слова.       — Я не заслуживаю тебя, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.       Артур удивленно поднял брови.       — Что за глупости? Это я тебя не заслуживаю.       — Нет, — она покачала головой. — Ты, ты слишком хороший. Слишком добрый. А я...       — Ты — женщина, которую я люблю, — он притянул её к себе и поцеловал в висок. — И я счастлив. Каждый день. Даже когда ты уставшая. Даже когда ты отстраненная. Я счастлив просто быть рядом.       Лиззи закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает комок. Она не плакала. Не могла. Слезы были бы признанием вины, а она ещё не была готова признаваться. Даже себе. Позже, когда они легли в постель, Артур придвинулся к ней и поцеловал в плечо.       — Я скучал по тебе, — тихо прошептал он.       Это было приглашение. Мягкое, ненавязчивое, как всё, что он делал. Элизабет знала: если она сейчас скажет «я устала», он отступит. Пожелает спокойной ночи и будет тихо лежать рядом, ожидая, пока она уснет. Он никогда не настаивал. Но именно это и заставило её ответить.       Она повернулась к нему и поцеловала в губы. Не потому, что хотела. Потому, что должна была. Потому, что отказ сейчас — после того, что она сделала в архиве, был бы слишком красноречивым. Потому, что она надеялась: может быть, близость с Артуром сотрет воспоминание о чужих руках на её коже. Смоет его запах. Заглушит эхо его голоса.       Артур ответил на поцелуй, нежно, бережно. Его губы были мягкими, теплыми, знакомыми. Он целовал её так, словно у них было всё время мира, без спешки, без требований, без той жадной настойчивости, которая была у Джеймса. Его ладони легли на её плечи, погладили, согревая.       — Ты дрожишь, — заметил он, отстраняясь.       — Замерзла.       — Я тебя согрею.       Он потянулся к ночнику и приглушил свет, оставив только мягкое свечение. Затем снова повернулся к ней и начал расстегивать пуговицы её ночной рубашке, одну за другой, медленно, словно разворачивал драгоценный подарок. Его пальцы едва касались её кожи, оставляя за собой дорожку тепла.       — Ты такая красивая, — прошептал он, когда рубашка соскользнула с её плеч. — Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я не могу поверить, что ты — моя жена. Вернее, почти жена.       — Артур...       — Ш-ш-ш, — он приложил палец к её губам. — Дай мне. Позволь мне позаботиться о тебе.       Он склонился и поцеловал её в лоб, нежно, почти благоговейно. Затем губы переместились ниже: к виску, к уголкам глаз, к носу. Он целовал её лицо с той же тщательностью, с какой делал всё в жизни, — словно составлял карту, которую хотел запомнить навсегда. Элизабет закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание скользит по её коже — теплое, ровное, успокаивающее.       Он целовал её медленно, не торопясь, задерживаясь на чувствительном месте за ухом, которое он знал так хорошо. Лиззи вздохнула, и её пальцы скользнули в его волосы. Артур тихо, удовлетворенно промычал в ответ, и этот звук вибрацией отозвался на её коже.       Он не спешил. В этом было его главное отличие от Джеймса. Там, где Джеймс брал  быстро, жадно, без спросу, Артур ждал. Спрашивал. Узнавал. Его руки скользили по её телу не для того, чтобы завладеть, а для того, чтобы исследовать. Ладони теплые, чуть шершавые — прошлись по её плечам, ключицам, опустились к груди. Он касался её так, словно она была сделана из чего-то бесконечно хрупкого и бесконечно ценного.       — Тебе хорошо? — спросил он, приподнимаясь на локте.       — Да, — выдохнула она. И это было правдой. Ей было хорошо. Тепло. Спокойно. Просто иначе.       Он улыбнулся и продолжил свой путь. Его губы прошлись по её ключице и спустились ниже, к груди. Он целовал её медленно, кругами, приближаясь к самому чувствительному месту, но не касаясь его, дразнил. Элизабет выгнулась навстречу, и он наконец сжал губами её сосок — осторожно, едва ощутимо, а затем сильнее, втягивая, лаская языком. Она застонала, и её пальцы сильнее сжали его волосы.       — Вот так, — прошептал он. — Расслабься. Я хочу, чтобы ты чувствовала только удовольствие. Ничего больше.       Он провел ладонью по её животу, медленно, поглаживая, спускаясь ниже, к краю белья. Его пальцы зацепили кружево и потянули вниз, освобождая её от последней преграды. Элизабет приподняла бедра, помогая ему, и через мгновение лежала перед ним обнаженная, в золотистом свете ночника.       Артур отстранился на секунду, просто глядя на неё. В его глазах было столько любви, что Лиззи едва не зажмурилась, слишком ярко, слишком много.       — Ты совершенна, — сказал он. — Каждый раз.       Он снова склонился к ней, но теперь его губы двинулись ниже. По животу, по тазовым косточкам, по внутренней стороне бедра. Он целовал её там, где кожа была самой чувствительной,  медленно, аккуратно посасывая клитор . Его пальцы погрузились внутрь, разводя стенки и мягко, но настойчиво двигаясь, заставляя Лиззи ахнуть. Артур был терпелив. Он знал её тело лучше, чем она сама — за годы совместной жизни он изучил каждый отклик, каждый вздох, каждую дрожь. Его язык двигался медленно, описывая круги вокруг самой чувствительной точки, то касаясь её, то отступая. Он дразнил её, доводя до грани и возвращая обратно, и Лиззи чувствовала, как внутри нарастает напряжение — сладкое, тягучее, совсем не такое, как в архиве. Там был взрыв. Здесь было восхождение.       — Артур, — простонала она, сжимая простыни в кулаках. — Пожалуйста...       Он не заставил просить дважды. Приподнялся, устраиваясь над ней, он вошел медленно, погружая член сантиметр за сантиметром, давая ей привыкнуть. Элизабет задержала дыхание, чувствуя, как её тело принимает его нежно, плотно, идеально подходя друг другу.       — Пожалуйста, смотри на меня, — попросил он, и она открыла глаза. Их взгляды встретились. — Я люблю тебя. Всегда любил.       Она не ответила, не смогла, — но подалась навстречу, обхватывая его бедра ногами и притягивая глубже. Артур начал двигаться — медленно, размеренно, как волны, накатывающие на берег. Каждое движение было плавным, продуманным, нацеленным на то, чтобы доставить ей удовольствие. Он менял ритм, угол, глубину, следил за её дыханием, за тем, как она выгибается, за стонами, которые срывались с её губ. Он был внимательным любовником. И Лиззи ненавидела себя за то, что этого было недостаточно.       Оргазм накатил на неё мягко — теплая волна, прокатившаяся от низа живота к кончикам пальцев. Она не вскрикнула, как с Джеймсом. Она тихо всхлипнула, прижимаясь к жениху, и её тело содрогнулось в его объятиях. Артур последовал за ней через несколько секунд — его дыхание сбилось, мышцы напряглись, и он кончил с низким, почти благоговейным стоном. После он не скатился с неё сразу. Остался внутри, прижимаясь лбом к её лбу, тяжело дыша. Его пальцы гладили её волосы.       — Я люблю тебя, — повторил он. — Больше жизни.       Элизабет закрыла глаза. Её сердце колотилось, тело всё ещё дрожало от пережитого удовольствия, но внутри была пустота. Она только что занималась любовью с человеком, который её обожал, но думала о другом. О том, чьи прикосновения были грубыми почти до синяков. О том, чей голос приказывал ей смотреть в глаза. О том, кто даже после близости не сказал ей ни слова о любви.       Артур уснул быстро, счастливый, умиротворенный, уверенный в том, что всё хорошо. Лиззи лежала рядом, глядя в потолок, и чувствовала, как вина разъедает её изнутри. Медленно. Неумолимо. Как кислота.       Она предала его. И что хуже всего она знала, что сделает это снова. Потому что где-то там, в пентхаусе на другом конце Манхэттена, Джеймс Синклер стоял у окна с бокалом виски и думал о ней. И она знала это так же ясно, как то, что завтра взойдет солнце.