3. Гроза

Сейчас

Шумный ресторан в центре Токио тонул в запахах жареного мяса и звоне тарелок. Студенты, изголодавшиеся после тренировки, сметали всё со стола, но Наоми почти не прикасалась к еде. Взгляд то и дело возвращался к Мэгуми, замирая на знакомом очертании челюсти и линии плеч. Фусигуро, почувствовав излишнее внимание, отложил палочки и нахмурился. — Чего ты так на меня смотришь? — голос прозвучал по-дзениновски резко, но в глубине глаз читалось смятение. Вместо ответа Наоми подалась вперед. Рука легла на затылок парня, властным движением притягивая его к себе — точь-в-точь как много лет назад в том сером кафе в Синдзюку. Мэгуми замер, уткнувшись носом в плечо, пахнущее всё теми же цветами, что и в воспоминаниях раннего детства. — Ничего, — прошептала прямо в колючую макушку. — Просто ты вырос. Юноша на секунду напрягся, но почувствовав спокойное тепло, исходящее от тетки, наконец расслабился. Плечи опустились, дыхание выровнялось. Итадори, сидевший напротив, уже набрал в грудь воздуха, чтобы отпустить какую-нибудь колкость про неожиданные нежности сурового куратора, но Наоми мгновенно пригвоздила его к стулу ледяным взглядом. Юдзи поперхнулся рисом и поспешно уткнулся в свою тарелку, решив, что жизнь дороже шутки. Маки, наблюдавшая за сценой с едва заметной полуулыбкой, перехватила взгляд старшей Дзенин. Наоми, не выпуская Мэгуми из захвата, игриво подмигнула племяннице. — Ну все… Затискала. Мэгуми отстранился, поправляя воротник, и принялся за еду с удвоенным усердием, скрывая легкий румянец. Наоми смотрела на него и знала: Синдзюку осталось в прошлом, но будущее клана теперь сидело прямо здесь, за этим столом, и ело имбирь. Тяжелые створки ворот поместья Дзенин захлопнулись за спиной, отсекая шум живого Токио. В тени пагоды, прислонившись к лакированной колонне, ждал Наоя. Лицо брата, застывшее в маске брезгливого превосходства, освещалось лишь холодным лунным светом. — О, дорогая сестра, — голос сочился ядом. — Я-то искренне надеялся, что сегодня ты закончишь где-нибудь на трассе в канаве. В грязи и одиночестве. Как и подобает женщине твоих нравов. Наоми не замедлила шаг. Она подошла вплотную, игнорируя исходящую от брата волну неприязни, и почти ласково приобняла его за талию, сокращая дистанцию до опасного предела. — И какие же у меня нравы, На-на? — прошептала, глядя снизу вверх. Дзенин дернулся, словно от прикосновения раскаленного железа. — Руки убери. Тошнит от одного твоего присутствия. Цепная сука Сатору Годжо. Променяла честь семьи на объедки с его стола. Не отстранилась. Напротив, она мягко потерлась носом о его шею, вдыхая запах дорогого одеколона и едва уловимый аромат подавленной злобы. — М-м-м… — протянула, прикрыв глаза. — Пахнет паранойей. Немного — чистой, дистиллированной яростью. Она медленно, нарочито нежно поцеловала его в щеку, оставляя на коже невидимый след своего превосходства. — И капелькой страха, На-на. Страха, что та самая «кобыла», на которую старый пьяница-отец поставил всё, всё-таки финиширует первой. Правда ведь? Горло не сводит от предчувствия поражения? Наоя схватил её за запястье, сжимая до хруста, но Наоми только шире улыбнулась. — Твое место — в трех шагах позади, — прошипел, вглядываясь в её зрачки. — И скоро я позабочусь о том, чтобы ты эти шаги отсчитывала на коленях. — Попробуй, — высвободила руку и похлопала его по плечу. — Только не забудь: пока ты смотришь вперед, то не видишь, кто заносит нож над твоей собственной шеей. Наоя резко дернул плечом, пытаясь сбросить её руки, но Наоми лишь крепче сомкнула пальцы на его талии, прижимаясь почти интимно, словно в издевательской пародии на сестринскую нежность. — Я никогда тебе в спину не смотрел, — выплюнул, и в его голосе зазвенела высокая, ломкая нота ярости. — Женщина в этом клане — тень. А тень не может быть впереди. — Всегда, На-на. Всю твою сознательную жизнь, — рассмеялась, и этот звук, низкий и вибрирующий, отозвался в груди брата глухой тревогой. — Я всегда на три шага впереди, а ты на три позади. Ты так привык твердить эту мантру «три шага позади», смаковать её, вдалбливать другим, что и не заметил, как сам оказался в этой позиции. Ты — мой арьергард. Ты — тот, кто доедает мои крохи и донашивает мои амбиции, просто перешитые под мужской фасон. Она не отпускала его, наслаждаясь тем, как бешено колотится его сердце под тонкой тканью кимоно. — Ты с самого детства пытался мне подражать, — продолжала, и её шепот стал тягучим, как сонный яд. — Я ведь помню это достаточно отчётливо. У тебя даже когда-то было сердце, На-на. Самое настоящее, живое сердце, ровно до того момента, пока не проснулась техника и не сожрала в тебе всё человеческое. Как ты самозабвенно повторял мои жесты… Как воровал мои слова, выдавая их потом за свои гениальные мысли перед отцом… Как смотрел на меня с немым обожанием, пока отец не вбил в твою пустую голову, что ты — господин, а я — прислуга. Наоя застыл, глядя в пустоту перед собой. Его зрачки сузились, превращаясь в две черные точки. — Вранье, — выдохнул, но в этом «вранье» не было прежней уверенности. — Разве? — чуть отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза, но рук не убрала. — Ты, маленький и дрожащий, приходил в мою комнату в грозу. Прятался под моим одеялом, потому что гром казался тебе гневом богов, а я была единственной, кто не смеялся над твоим страхом. Ты клялся, что когда вырастешь, построишь для нас отдельный замок. А теперь ты строишь для меня клетку… Она провела ладонью по его груди, чувствуя, как Наоя вздрагивает от каждого прикосновения. — Ты ненавидишь меня не за то, что я женщина, На-на. Ты ненавидишь меня за то, что я — это лучшая версия тебя. Та, которой ты никогда не станешь, сколько бы «кадров» ни насчитала твоя техника. Ты — всего лишь эхо моего голоса в коридорах этого склепа. Наоя наконец нашел в себе силы оттолкнуть её. Он отступил на два шага, тяжело дыша, и его лицо исказилось в гримасе такой нечеловеческой злобы, что Наоми на секунду показалось, будто перед ней снова стоит Тодзи в свои худшие годы. — Ты сдохнешь раньше, чем я еще раз позволю тебе раскрыть рот, — прошипел, хватаясь за рукоять танто на поясе. — Возможно, — выпрямилась, поправляя воротник с безупречным изяществом. — Но даже в аду я буду на три шага впереди, чтобы подготовить для тебя самое «почетное» место. Иди спать, господин. Тебе завтра снова играть роль великого главы, а у тебя… — указала пальцем на его щеку, — …глазки на мокром месте. Совсем как в ту грозу. Утром над обрывом свистел холодный ветер, внизу о скалы с грохотом разбивалось море. Наобито стоял в стороне, сложив руки на груди и прищурив глаза. На его лице не было ни тени сочувствия — только холодный расчет. Он привел их сюда, чтобы увидеть, кто из его «наследников» сегодня окажется ближе к краю. Наоя и Наоми двигались синхронно, как два отражения в разбитом зеркале. Воздух вокруг них дрожал и рвался на части. Наоя ставил на скорость, на свои выверенные двадцать четыре кадра, пытаясь превратить сестру в застывшую картинку. Но Наоми знала каждый его замах. Она не пыталась перегнать Наою в скорости — она ломала саму траекторию атак. Наобито наблюдал за вспышками проклятой энергии и понимал: перед ним две стороны одной медали. Наоя — это форма клана Дзенин. Идеально выточенная техника, верность традициям, ослепляющая гордость. Он — парадный фасад, острый и блестящий скальпель. Наоми — это суть клана. То самое гнилое нутро, которое позволяет Дзенинам выживать веками. Безжалостность, интриги, способность перегрызть глотку, улыбаясь. Она не просто «лучше» брата — она опаснее. Наоя режет прямо, но Наоми — это яд в чае, который убивает медленно и необратимо. «Жаль, что Наоми — женщина», — промелькнуло в голове старика. Наоя, ослепленный вчерашним унижением, пошел в лобовую атаку. Сгусток скорости, рывок — и он все же нашел брешь. Грубым, некрасивым движением он сбил сестру с ног и прижал её к камням. Тяжелое таби Наои вдавило горло Наоми в холодную землю. — Стареешь, — выдохнул, и в его голосе смешались триумф и одышка. — Твои фокусы больше не работают. Ты — вчерашний день, Наоми. Наоми, прижатая к земле, с лицом, испачканным в каменной крошке, вдруг тихо хмыкнула. Звук был гортанным, почти довольным. — Я как вино, На-на… — прохрипела, и её губы растянулись в хищном оскале. — С годами становлюсь только крепче. И дороже. В ту же секунду она коснулась его щиколотки. — Инверсия. Вектор веса Наои, направленный вниз, мгновенно вывернулся наизнанку. Его собственная сила, с которой давил на её горло, превратилась в мощнейший импульс, подбросивший вверх. Наоя, не ожидавший такой резкой смены физики, буквально взлетел, теряя ориентацию в пространстве. Наоми пружиной вскочила на ноги, на ходу вытирая кровь с разбитой губы. — Слишком много веса вкладываешь в слова, младший брат, — Наоми встала у самого края обрыва, расправив плечи. — Забываешь, что земля под ногами — это тоже вектор. И я могу заставить её уйти у тебя из-под ног в любую секунду. Наобито громко рассмеялся, и этот смех перекрыл шум прибоя. — Хватит! На сегодня достаточно. Наоя, подбери сопли. Наоми… приведи себя в порядок. У нас гости из штаба к обеду. Наоя поднялся, отряхивая кимоно, и посмотрел на сестру взглядом, в котором теперь жила не просто ненависть, а затаенная паранойя. Она не просто победила — она показала, что его сила — это её ресурс. Он заранее программирует путь. Это техника «рельсов». Чтобы быть быстрым, Наоя должен быть предсказуемым для самого себя. Она работает с импульсом. Наоми не нужно программировать путь, она просто берет чужую энергию и перенаправляет. Наоя — это математика. Он просчитывает путь. Для него движение — это структура. Наоми — это физика. Для неё движение — это просто поток силы. Она не считает кадры, она чувствует давление. Она — его естественный враг. Если Наоя — это безупречно работающий механизм, то Наоми — это лом, вставленный в шестеренки. Наоя обернулся к отцу, и в его голосе прорезалась ядовитая жалоба, которую он пытался выдать за государственную важность. — Отец, ты вообще в курсе, чем занимается твоя дочь в свободное время? Наоми учит сопляков Годжо противостоять нашей родовой технике. Она буквально предает секреты клана этим отбросам из техникума! Наобито медленно повернул голову к дочери. — Это правда? — коротко спросил. Наоми спокойно выдержала взгляд отца, даже не потрудившись стряхнуть пыль с плеча. Она выглядела максимально невозмутимо, что бесило Наою еще сильнее. — Я обучаю будущих магов, как мы и договорились с Сатору несколько лет назад. Я учу их бою с разными техниками, которые мне известны. В том числе и против моей собственной. Если они не научатся выживать против меня, то подохнут в первом же серьезном столкновении. Она сделала паузу, и взгляд стал колючим, когда женщина перевела его на брата. — И вы оба, кажется, забываете важную деталь. Сатору — законный опекун Мэгуми. А Мэгуми нужно учить. Учить по-настоящему, а не так, как вы привыкли здесь — ломая кости и заставляя пресмыкаться. Я готовлю его к тому, чтобы он принял наследие «Десяти Теней» и не сгорел в нем. Если для этого ему нужно знать, как ломать «Проекцию»… что ж, значит, «Проекция» должна стать быстрее и хитрее. Разве не так, На-на? Наоя стиснул кулаки так, что затрещали суставы. — Ты тренируешь оружие против своего же брата! Ты готовишь Мэгуми занять мое место! Наоми лишь тонко улыбнулась, глядя на море. — Я готовлю его занять своё место. А вот где в этот момент окажешься ты — зависит только от того, как быстро ты бегаешь. Наобито хмыкнул, прикладываясь к фляге с саке. — Справедливо. Если техника Дзенинов может быть разгадана кучкой детей, значит, это плохая техника. Продолжай, Наоми. Но помни: если Мэгуми обернет эти знания против семьи раньше срока… отвечать будешь ты. — Отвечу. Наоя не выдержал. Всё полетело к черту, уступая место первобытной, детской обиде. Он шагнул к ней, и голос сорвался на хриплый рык: — Тодзи сдох! Сдох, как собака, которой он и был! Ты почему до сих пор здесь? Почему ты к нему не присоединилась в той канаве? Ты же так им восхищалась, так вылизывала его следы! Убирайся следом за своим кумиром! Наоми даже не дрогнула. Она посмотрела на брата с такой обжигающей жалостью, что Наоя невольно задохнулся. — А кем бы ты тогда вдохновлялся, На-на? — голос звучал тише ветра, но бил больнее плети. — Ты ведь ненавидишь его и обожаешь одновременно. Тодзи был для тебя идолом, недосягаемым идеалом силы, которую ты так и не смог в себе взрастить. Тодзи был воплощением разрушения, — продолжала, — а я — тот единственный человек, который является реальным противовесом твоей технике. Если я исчезну, ты окончательно захлебнешься в собственной исключительности. Ты перестанешь расти, потому что некому будет ставить тебе подножки. Я — твоя единственная связь с реальностью, братец. Я — та скала, о которую разбиваются твои кадры, заставляя тебя искать новые пути. Она поправила воротник его кимоно, и Наоя стоял неподвижно, парализованный этой ледяной правдой. — Ты молиться на меня должен, чтобы я жила как можно дольше, — прошептала. — Потому что без меня ты — всего лишь картинка в рамке. Красивая, быстрая, но совершенно мертвая. Наобито в стороне шумно выдохнул, убирая флягу. — Давайте в дом. Ветер крепчает, а мне не улыбается слушать ваши истерики до вечера. Наоя, шевелись. Урок окончен. Путь к главному дому превратился в тихую, злую потасовку, больше напоминающую драку уличных подростков, чем передвижение элиты клана. Наобито шел впереди, демонстративно не оборачиваясь на возню за спиной — его забавляло, как быстро наследники скатились к примитивным толчкам. Наоя, кипя от бессилия после разговора на обрыве, резко задел Наоми плечом, пытаясь вытолкнуть её с узкой вымощенной дорожки. Наоми не осталась в долгу, ответив коротким, жестким ударом локтя в бок. Чистая, концентрированная неприязнь. Он развернулся и пихнул её в грудь — сильно, грубо, вкладывая в это движение всё свое презрение к «женщине, которая не знает своего места». Дзенин пошатнулась, но не вскрикнула. Наоми нарочно замедлила шаг. Позволила брату вырваться вперед. Раз, два, три. Ровно три шага. Та самая дистанция, о которой он так любил распинаться. Наоя шел гордо, расправив плечи, уверенный, что последнее слово — и последний толчок — остались за ним. Его походка была безупречной, пока Наоми, двигаясь бесшумно, как кошка, не подалась вперед. Она прицельно и жестко наступила ему на задник таби, прямо на пятку, в тот самый момент, когда брат переносил вес для следующего шага. Нога Наои соскользнула, обувь едва не слетела, и он позорно споткнулся, взмахнув руками, чтобы не влететь лицом в спину отца. Наобито даже не замедлил ход, лишь хрипло хохотнул в кулак. — Твою мать, Наоми! — прошипел, оборачиваясь. Лицо его было багровым от унижения. — Ты что творишь, сука?! Наоми остановилась, сложив руки в рукавах кимоно, и посмотрела на него с невинным, почти детским любопытством. — Ой, прости, На-на. Кажется, я подошла слишком близко, — сладко улыбнулась, обнажая зубы. — Трудно соблюдать дистанцию, когда ты так медленно плетешься. — Я убью тебя, — одними губами проговорил, восстанавливая равновесие. — В очередь встань, — бросила, обходя его и снова занимая позицию чуть впереди. — Там за тобой еще кредиторы Тодзи и половина старейшин. Не задерживай движение, господин «три шага позади». У нас обед остывает. Ближе к вечеру, после всех клановых мероприятий, госпожа Дзегин приехала в магический техникум. Но не на занятия. Древние кедры, окружавшие территорию Токийского магического техникума, шелестели иначе, чем вековые сосны в поместье Дзенин. Там, в родовом гнезде, каждый шорох листвы казался подслушанным секретом, а ветер приносил лишь запах пыльных свитков и застарелой желчи. Здесь же воздух был пропитан сырой землей, хвоей и той странной, необузданной свободой, которую Сатору Годжо притащил сюда вместе со своими реформами. Наоми оставила машину у подножия холма и, ловко перемахнув через невысокую изгородь, углубилась в лес. Она знала это место. Маленькая поляна, скрытая за густым сплетением корней и кустарников, где проклятая энергия затихала, поглощенная мощью природы. Сбросив туфли прямо на мох, Наоми с наслаждением вытянулась на траве, и распустила волосы, позволяя им рассыпаться по земле темным веером, а после закрыла глаза. Никаких ядовитых комментариев Наои. Никакого тяжелого, пропитанного алкоголем дыхания Наобито. Никакого звона стали и бесконечного шепота старейшин, обсуждающих, кому и когда она должна принести наследника. Здесь она не была «инструментом», «кобылой» или «противовесом». Она была просто Наоми. Энергия текла ровно, без скачков и выбросов. Наоми чувствовала, как земля под ней пульсирует медленным, древним ритмом. Ей хотелось врасти в этот мох, стать частью леса, чтобы Наоя, придя за ней, нашел лишь пустую оболочку, а её суть осталась здесь, в прохладной тени кедров. Знала, что через час или два ей придется встать. Придется надеть туфли, натянуть на лицо маску ледяного безразличия и вернуться в ад, который называла домом. Но сейчас… сейчас существовало только небо, проглядывающее сквозь кружево листвы, и мягкая трава, которая не требовала от нее быть ни госпожой, ни воином.